Работать головой непросто —: чисто психологически. Я и без работы все время думаю. На работе думаю больше, но на то и работа. Но то —: работа. А когда не работа, тогда не работа. Меня, признаться, угнетает, что я думаю на работе не за себя, а за Мухина. Я и не на работе думаю за Мухина, но думать на работе за Мухина не очень приятно, потому что это работа все же его.
1 Ұнайды
Когда спускаются по лестнице, она ему говорит:
— А тебе никогда не кажется, что действительно кто-то его съедает или, не знаю, объедает, что ли?
— Ты о времени?
— Да, о личном времени, которое отпущено каждому из нас. Кто-то объедает всю его мякоть, всю самую сочную плоть, а остается какая-то шелуха. Одна шелуха, шелуха событий. И только.
— Но есть такой вариант, — говорит председатель. — Не исключать Капитонова из правления, но приостановить его членство в правлении до выяснения всех сторон этого прискорбного события, включая, как было к месту замечено, заявление нашего товарища о выходе из профессии, дать оценку которому с позиции времени мы в свое время обязательно будем способны. По-моему, это очень хорошее компромиссное решение. Мы сможем за него прямо сейчас проголосовать. Мы как бы вынесем нашего коллегу за скобки.
— Я работаю только с покойниками и мертвецами, причем русскоговорящими, но никак не с трупами.
— Что вы городите? — возмущается Нинель. — Какие русскоговорящие? Чем трупы отличаются от покойников и мертвецов?
— Именно в русском языке покойники и мертвецы — существа одушевленные, тогда как труп — неодушевленный предмет.
— Что за бред!
— А вот и не бред. Слова мужского рода, оканчивающиеся на согласную, в винительном падеже обретают окончание — а, если они одушевленные, и не имеют окончания, если они неодушевленные… Например, самец, крот, пилот, субъект. Одушевленные. Вижу кого? Вижу самц-а, крот-а, пилот-а, субъект-а. А вот: столб, гриб, дырокол, объект. Неодушевленные. Вижу что? Вижу столб, гриб, дырокол, объект. Нет окончаний.
— Вы не видите, Капитонову и без вас плохо? К чему это?
— А к тому. Вижу что? Вижу труп. Но нельзя сказать «вижу трупа». Значит, неодушевленный. С другой стороны: вижу кого? Вижу мертвеца, покойника. Но нельзя сказать «вижу мертвец», «вижу покойник». Значит, одушевленные существа. Улавливаете? Труп — как стол и кирпич, неодушевленный предмет. А покойник и мертвец — как плотник и орел, одушевленные существа. С покойником и мертвецом еще можно работать.
— Какая разница между покойником и мертвецом?
— Есть нюансы. Но важнее то, что их объединяет. Одушевленность. Да, они все не живые — и труп, и покойник, и мертвец, но покойник и мертвец при этом одушевленные. Труп — неодушевлен. Труп не может быть субъектом, он только объект. Субъект одушевлен, объект неодушевлен. А покойник и мертвец в отличие от трупа остаются субъектами. И вот главное. Неодушевленное оживить нельзя, ибо оно фатально не живое. А не живое, если оно одушевленное, оживить можно. Труп — нельзя, а мертвеца и покойника — можно.
Кафе через улицу. Обед как таковой.
А что такое сам по себе обед? Нет, что такое обед, это понятно, непонятно, что делается с обедом — какому действию он сам себя подвергает?
Обед съедается, — и так сказать об обеде будет точнее всего, но все-таки, выражаясь более отвлеченно, что происходит с обедом, если понимать под обедом продолжительное мероприятие за столом с обязательным потреблением пищи?
Обед длится? Обед происходит? Обед имеет место быть?
В общем, обед, в котором участвует Капитонов, имеет место, несомненно, быть, длится, происходит, свершается — в дружеской и непринужденной атмосфере товарищеского обеда.
Обедается хорошо.
Капитонов вспомнил, как говорят об обеде: обед проходит.
В этом смысле обед напоминает жизнь.
Или жизнь напоминает обед.
— Вы хотите сказать, для вычисления КПД чуда надо полезную работу разделить на ноль? — спрашивает Воробьев и разбивает скорлупу на остром конце яйца точным ударом ножа.
— Вообще-то деление на ноль запрещено. Но если вместо нуля в знаменателе будете иметь в виду сколь угодно малую величину, стремящуюся к нулю, то и в результате вам надо ждать результата, стремящегося к бесконечности.
— КПД чуда — бесконечное число процентов?
Последним словам человека всегда придается значение. Вот мухинское —: «Оставь меня в покое! Я не хочу ни чая, ни кофе!» —: это его. С тем он и исчез, точнее, избылся, а я не мог этих слов не запомнить.
Ничего, между тем, не произошло в мире предметном —: не остановились часы, не перегорела лампочка, не упал карниз, на который вешают занавеску. Тот же телевизор не счел возможным выключиться или хотя бы сотворить на экране что-либо неординарное. Даже кофе не убежал. А был ли кофе? А был ли Мухин? (хочется мне спросить).
Если Мухин действительно был, хотел бы я знать, почувствовал ли он сам хоть что-нибудь, исчезая.
Вот я, замещая его, ничего не почувствовал. Безразличие мною владело. Стоял на балконе и не чувствовал ничего; даже не чувствовал высоты и необходимости ее опасаться.
Вот это и был тот рубеж —: я замещал Мухина, еще не понимая, что делаю.
— Ты же меня про телепатию спрашивала.
— А я, знаешь ли, вообще легковерная. Я во все могу поверить, — отвечает Марина, и, поскольку молчит Капитонов, она добавляет — негромко: — Я и в скобки могу поверить, в фигурные.
— Во что поверить?
— Да так, свои погремушки…
Оба молчат.
— Ты что-то сказала, а я не понял.
— Видишь ли, я не встречала пассажирок в поезде и даунов, которым можно рассказывать очень личное. Ну вот ты только. А больше мне некому. Я до сих пор об этом ни с кем не говорила. Вообще ни с кем.
— О чем?
Она допивает вино в бокале, переставляет солонку с места на место, а потом глядит прямо в глаза Капитонову.
— Поправь меня, если я неправа, — говорит Марина. — В математике используют фигурные скобки, да? Ну, вот такие, — изображает пальцем в воздухе. — Не квадратные. Их еще Лейбниц ввел. Правильно я говорю?
— Я не в курсе про Лейбница. Может, и он. Почему бы и нет.
— Он, точно он. Я интересовалась. Объясни мне, они для чего?
— Ты знаешь, кто ввел в математике фигурные скобки, и не знаешь, для чего?
— Я же ими не пользуюсь. Только не говори мне, что это из школьной программы.
— А зачем тебе?
— Так.
— Так? Ну, раз так, значит так… Скобки, говоришь… Для чего же нужны в математике скобки? Чтобы в себя заключать. Сначала заключают в круглые скобки, а то, что содержит заключенное в круглые, заключают в квадратные, а то, что содержит заключенное в квадратные, заключают в фигурные. Если строго сказать, вид скобок отвечает уровню вложенности.
— Есть такое слово, вложенность?
— Вложенность, — повторяет Капитонов. — Фигурные скобки отвечают третьему уровню.
— А четвертому что отвечает? А пятому? А шестому?
— Можно и дальше нагромождать фигурные скобки, но обычно до этого дело не доходит.
— Почему не доходит?
— Потому не доходит. Потому что мы любим компактность. Лапидарность.
— Не уверена, — говорит Марина.
— В чем? — не понимает Капитонов.
— В общем, они защищают. Я так и думала, как ты сказал.
— Что я сказал? Кого защищают?
— И потом, ты очень хорошо это сказал: вложенность.
— Мариночка, мы о чем?
— Можешь подождать пару минут? Я сейчас кое-что тебе принесу.
Марина уходит за дверь. Капитонов из крошек слагает квадратик. Похоже, она стремянку взяла и лезет на антресоли.
если бы кто-то сторонний смотрел на перрон, как зритель в кино, его бы в том, что зима, убедило единственное: облачка пара на выдохе — такое ни в каком кино не подделаешь.
С первым же облачком пара улетучилась мысль о фараоне Хеопсе.
Еще в школьные годы Капитонов прочитал где-то, что, совершая вдох, мы будто бы, согласно статистике, вдыхаем в себя хотя бы одну молекулу из предсмертного выдоха фараона Хеопса, и это так его поразило, что запомнилось на всю уже взрослую жизнь, хуже того — великий фараон стал навязчивым образом: вспоминается каждый раз, когда выходит Капитонов из теплоты на мороз, — впрочем, и забывается тут же.
Да, конечно, я просто забыла, что умирать по воскресеньям не рекомендуется.
— Кем не рекомендуется? Никто таких рекомендаций не давал!