Следует, возможно, напомнить: кушетка — это, по сути, место протеста и высказывания, и прежде всего женского. Изобретение Фрейдом talking cure, лечения разговором, начинается с протеста его пациенток против медицинского порядка — преимущественно мужского, — который их не слушал. Эпилепсия, паралич, истерия — для всего этого не нашлось причины в органической этиологии.
5 Ұнайды
Сколь бы удивительным это ни казалось многим современным аналитикам, Фрейд на практике сам отстаивал прогрессивную и оптимистическую политическую позицию, положительно оценивая даже коммунизм, по крайней мере вплоть до 1927 года [22].
2 Ұнайды
Эта возможность для субъекта взять судьбу в свои руки, проторить пути, позволяющие наделить правом его желание и выйти из состояния несовершеннолетия, — вот в чем заключается обещание, сделанное психоанализом.
1 Ұнайды
Психоанализ — это пространство проработки этой уникальной речи, первоначально стесненной, которая пытается заставить себя услышать, вопреки господству, отрицанию, захвату и извращению; тогда как аналитик зачастую должен становиться свидетелем немого и безымянного страдания, которое способно захватить само реальное тело и от которого освободить субъекта способна лишь работа такой терапии.
1 Ұнайды
Но можно ли его всё еще считать психоанализом? Это большой вопрос. И именно по этой причине мы предлагаем говорить не о психоанализе, а о «психоанализме» (psychanalysme) как дискурсе, причастном господству и фабрикации идеологии как «совокупности идейных продуктов, посредством которых господствующий класс оправдывает свое господство».
1 Ұнайды
Патерналистский и фамилиалистский взгляд на психоанализ, защищавшийся АПА, стал для генералов важной идеологической отмашкой, позволившей им продолжить свою пропаганду и переосновать общество на фундаменте «здоровых ценностей». Те же, кто числил себя сторонниками политического нейтралитета психоанализа, в очередной раз доказали от противного, самой этой трагедией, то, что такой нейтралитет невозможен.
Но если психоанализм как институт упорствовал в убийственном отрицании собственного отношения к Истории, невнятно повторяя «приспособленческую» ориентацию 1930-х, Мари Лангер, как и многие другие, намеревалась сохранить свою революционную клинико-политическую ангажированность до конца жизни, сначала в Никарагуа (в среде сандинистов), а потом на Кубе. История не только повторялась — на этот раз целое поколение аналитиков смогло подхватить и доказать открыто и коллективно, самими своими действиями и нередко с риском для жизни, ставку борьбы за народный психоанализ. Путь истинного психоанализа, означающий возвращение к политизированной позиции фрейдистов 1920-х и преодоление ревизионизма, был найден в Латинской Америке.
В 1974 году Мари Лангер вынуждена внезапно прекратить свою деятельность и снова отправиться в эмиграцию, после того как она опубликовала письмо с разоблачением неблаговидных поступков Амилькара Лобо Морейры, бразильского психоаналитика, который участвовал в пытках, проводившихся в Бразилии при диктатуре [241]. Ирония этой истории в том, что Морейра получил образование в бразильской школе психоанализа, основатель которой, Кемпер, некогда был членом Института Геринга. «Приспособление» психоанализа к худшим режимам перешагнуло, таким образом, границы времени и пространства. Матрица 1930-х, завезенная в Бразилию Кемпером, вскоре должна была воплотиться, обретя свою гибельную силу, в Аргентине. И вот История снова догоняет Мари Лангер.
Вскоре после публикации этого письма одна из пациенток предупредила ее о том, что ее фамилия значится в списке «тройного А», составленном эскадронами смерти аргентинского антикоммунистического альянса. Ее жизнь в опасности. Начиная с 1973 года группы боевиков, руководимые «министерством общественного благосостояния», занимаются уничтожением всякой политической оппозиции. Психоаналитиков арестовывают прямо на сеансе, на глазах у пациентов. Других похищают и бросают в тюрьмы за то, что они принимали оппозиционеров. В этот трагический период истории Латинской Америки психоанализ как институт отличился, снова прикрывшись лозунгом «нейтралитета», вполне откровенным компромиссом с худшими режимами
велика, что она может помешать всякому терапевтическому процессу.
В группах мы противопоставили солидарность патогенной конкурентности системы» [240]. С точки зрения Лангер, эффективная терапия не может быть индивидуальной: асимметрия между социальным пространством, в котором развертывается классический курс терапии, и повседневной жизнью пациента, настолько
такое осознание сможет быть действенным только в том случае, если оно в то же время позволит ему выйти из изоляции и создать связи солидарности за пределами своего частного мирка. Этот процесс был особенно важным для домохозяек из рабочего класса, составлявших примерно треть наших пациентов и зачастую живших в полной изоляции.