ожно ли было развить этот анализ и, ориентируясь на объект а как носитель фантазма, выдвинуть гипотезу о существовании реального объекта группы, скрытого за групповым фантазмом? Ури говорит об этом вопросе «реального объекта группы», Ури пишет и обращается к Лакану: «Я говорил тогда об этом с Лаканом; быть может, не „объект а“, но „объект b“⟨…⟩ Почему бы и нет, ответил он мне, подчеркивая крайнюю сложность этого вопроса…» [320] И именно этим исследованием займутся Делёз и Гваттари в своем Анти-Эдипе 1972 года. Как напишет впоследствии Делёз, das Ding, Вещь, следует понимать не в качестве конститутивной для изолированного Субъекта, но как «Реальное социального тела, которое служит основанием для скрытых потенциальностей» [321], составляющих Субъекта. Не углубляясь в теоретическое изложение этой линии мысли, мы ограничимся здесь некоторыми следствиями, важными для техники анализ
этом и заключается ставка того, что Гваттари называет трансверсальностью в психоанализе. Трасверсальность можно определить в качестве реализации обновленной аналитической практики в институте — практики, направленной на преобразование субъектов и их отношений к социальным структурам, поддерживающим их, благодаря созданию институциональных условий, которые смогут ускорить возникновение групп-субъектов.
Образы, символы, сознательные и бессознательные представления, составляемые субъектами о самих себе, других и группе, не могут быть независимыми от их конкретных социальных условий, сверхдетерминированных фантазматически. И именно это символическое групповое образование фантазма, свойственное данной ситуации, должно стать предметом анализа: «тот или иной фантазм, берущий начало в индивиде или группе, становится своего рода коллективной валютой, которая, будучи пущенной в обращение, служит опорой для образования фантазма группы» [309].
Вот, кстати, почему, по его словам, «никакое истинное революционное изменение не может состояться вне психоанализа» [307]. Действительно, детерминация группы подчинения затрагивает своих субъектов не только абстрактно и извне — в их функции и статусе, — но также стремится к «тотализации», которую надо «пошатнуть»
Гваттари описывает эти обязанности в общих чертах: врач должен отказаться от воображаемой идентификации со своей ролью и, «выдерживая фантазм раскола и панический страх», возникающий, возможно, вследствие «расчленения» его медицинской функции, должен вложить свою фактическую и юридическую власть в «многочисленные решения, затрагивающие различные группы и людей» [297]. Для этого надо сначала «р
больной. Именно так следует понимать призыв клиники Ла Борд «покончить с врачом как индивидом, собратом» и «рупором субъекта, которым мог бы быть институт» [290]. Микрокосм психиатрический лечебницы, представляющий в миниатюре государство и его порядок, концентрирует в себе и обостряет социальные противоречия и именно по этой причине заслуживает углубленного анализа. «Ури: ⟨…⟩ В этом регламенте об
Здесь становится понятнее та тавтологическая операция, которая позволяет исключать санитара и в которой психоанализ, сошедший с верного пути, дает идеологическое оправдание психиатрическому порядку. Его «господство» в институте совершенно гомогенно разделению труда в психиатрии, и к тому же именно он обеспечивает работоспособность последней. Психоанализ, становящийся «услужливым лакеем психиатрии», превращается в ее новую идеологическую маску. Но тогда, продолжает Кастель, «мы избегаем анализировать эти роли в их специфике и противоречивых целях; это удобный способ обойти стороной фундаментальный в социологическом отношении вопрос: во имя чего (или кого) психиатр-психоаналитик исполняет эту функц
Ури понятия двойного отчуждения, социального и психического: в клинике Ла Борд терапия была не только индивидуальной, но также в равной степени институциональной. Психоанализ должен был разворачиваться на двух этих уровнях. То есть Ури и Гваттари собирались преобразовать аналитическую технику, расширив ее действие на всю социальную среду, чтобы улучшить психическое состояние пациента. Следовало «определить условия, позволяющие институту играть аналитическую роль во фрейдовском смысле» [277].
Это
Прикрываясь ученой дискуссией, он в качестве своих противников указывает не только на религию, но также на политический анархизм (соответствующий релятивизму в науке) и марксизм. Что касается последнего, Фрейд выносит следующее безапелляционное решение: «Другого противника следует воспринимать гораздо более серьезно, и в этом случае я также живейшим образом сожалею о недостаточности своей ориентированности в этом вопросе. Я предполагаю, что вы знаете об этих вещах больше меня и давно заняли позицию за или против мар
Политическая реакция, фашизм и церковь во главе требуют от трудящейся массы отказа от земного счастья, благопристойности, покорности, смирения и жертвы ради нации, народа, родины. Проблема не в том, что они требуют этого, а в том, что они политически живут и жиреют благодаря осуществлению этих наказов самой массой. Они, таким образом, опираются на чувства вины среднего индивида, на привитую ему сдержанность, на предрасположенность молча и покорно сносить лишения, порой даже с радостью, и, с другой стороны, на его идентификацию с блистательным фюрером, который дарит им свою „любовь к народу“, выступающую заменой ре