– Как вы в этом ориентируетесь? – не удержалась я от вопроса.
Он выпрямился, прислонившись к стоящему рядом буфету, и скорчил недовольную гримасу.
– Может, нам перейти на “ты”, Ребекка? Если тебе не надо для работы сохранять дистанцию.
Он давил на меня, но был, по сути, прав. Зачем “выкать”, удерживая друг друга на расстоянии? Тем более что его “ты” прозвучало естественно и логично.
– Окей, как ты ориентируешься в этом бардаке? – улыбнулась я ему.
Он довольно покивал:
– Это мой бардак, и я его хорошо знаю!
При виде гордости, написанной на его
Я решилась посмотреть на него. И удивилась, как близко он подошел ко мне. А еще он показался мне выше, чем я думала раньше.
– Что? Вы… вы… вы уверены?
– Совсем не уверен, – ответил он с полуулыбкой. – Не могу обещать, что продержусь до конца. Не хотелось бы заставлять вас терять время.
– Время – это единственное, что у меня есть, так что не страшно. Но отчего такой поворот?
– Кто его знает… Возможно, мне захотелось пережить все в последний раз и забыть об этой истории?
Я так сильно удивилась, что не смогла выдавить ни слова. Ведь я старательно поработала с собой, чтобы уехать отсюда и забыть о надежде на то, что я снова начала писать.
аздражать?
Я засмеялась:
– Простите… Я иногда бываю нетерпеливой. Просто мне хотелось бы понять!
– Я так и думал. – Он тоже засмеялся. – Но знаете, Ребекка, не так уж просто выставить себя посмешищем, даже перед незнакомкой.
– Вы точно преувеличиваете, к тому же вы и так уже достаточно много сказали, – заметила я, вздернув бровь. – Я жду ответа на загадку “Почему Лино приехал в Париж, однако не пошел на выставку?”.
– Вы ничего не упускаете…
сами собой.
– Значит, все кончено? – прошептала я.
– Мне пока не хватает смелости ответить “да”.
Все становилось яснее ясного.
– Пойду лягу, я устала.
Он сгорбился. Ждал ли он, что я возмущусь, начну бороться или же скажу “да” вместо него? Но я больше ни на что не была способна, поэтому вышла и закрылась в ванной.
Я свернулась в клубок под одеялом и не стала включать свет. Наше расставание неизбежно, и мне было очень больно. Окончание более чем двадцатилетней истории не происходит без ужаса и тоски. С Эстебаном я прожила дольше, чем в одиночестве, и даже дольше, чем со своей семьей. Наш союз стремительно разваливался, но он все равно оставался моим ориентиром и всегда был для меня всем. Даже несмотря на то, что эта моя часть давно угасла, я все еще терялась, осознавая, что придется учиться жить без него.
Стремясь защитить себя от нехватки любви и от боязни, как бы ее не стало еще меньше, я всегда старалась оставаться одна. Впрочем, само по себе мое расписание, совмещающее работу и занятия, не позволяло мне особо предаваться развлечениям. Меня это не напрягало. Я получала свои глотки общения несколько вечеров в неделю, работая в баре, куда в основном ходили студенты.
Родители могут знать, что дети однажды покинут гнездо, могут готовиться к этому, но им никогда не удается спокойно это принять. Смесь счастья и грусти всегда сопровождает этот этап
Видеть, как дети растут, – это прекрасно и приносит удовлетворение, но одновременно мучительно
Элена прижимается виском к щеке сестры.
– Они никогда не расстанутся. Как и мы, они проживут жизнь вместе. А когда мы с тобой станем старушками и мужчины откажутся от нас, они наделают нам уйму внуков-близнецов!
. Он больше не был тем солнцем, которое сияло мне когда-то. Заблудившись в пути, мы погасили друг друга. И такое случилось не с нами первыми и не с нами последними.
не было. Теперь мать дьявольски гордилась бы мной. Я не сумел сдержать смех.
– В чем