По каждому поводу, коллега, иметь свое мнение так же невозможно, как отращивать новый член для каждой понравившейся женщины. Запомните эти слова Сен-Жон Перса. Куда надежней пользоваться мнениями умных людей.
1 Ұнайды
За наши годы молодые,
За неоконченную жизнь
Подымем рюмки налитые
И опрокинем в организм!
1 Ұнайды
Первому мужчине достается весь девичий вздор: гордыня неведенья, подростковые комплексы, глупые надежды, случайный разврат, происходящий от незнания собственной души и тела… В общем, все эти крошки и мусор… – Она кивнула на кокотовский бокал. – Зато позже, с опытом, женщина становится по-настоящему чистой, непорочной, верной, цельной и пьянящей, как это вино. И счастлив мужчина, его пьющий!
1 Ұнайды
Так кто же он, наш смешной и строгий Дынин, требующий соблюдения всех этих правил коллективного детского отдыха? Догадались? Думайте!
– Не знаю. Сдаюсь.
– Дынин – это советская власть.
– Да ладно вам!
– А вот и не ладно! Вспомните, незабвенная советская власть занималась тем же самым: порядок, дисциплина, организованный досуг, рост благосостояния народа… Другими словами, прибавка в весе.
– А кто ж в таком случае Иночкин? – полюбопытствовал автор «Гипсового трубача».
– А Иночкин – это неблагодарная советская интеллигенция, которая всегда ненавидела государственный порядок, но жалованье хотела получать день в день. И какую отличную фамилию Элемка придумал для героя! Вы замечали, как образуются самые распространенные псевдонимы? Правильно! – кивнул Жарынин, даже не дав собеседнику раскрыть рот. – От имени мамы или любимой женщины: Катин, Галин, Марин, Олев, Светин, Ленин, Инин… А тут – Иночкин! Значит, иной, инакомыслящий! Маленький, милый, но уже безжалостный разрушитель государственного порядка. Гениально! А помните, как заканчивается фильм?
– На родительский день приезжает большой начальник… Ну, и…
– Абсолютно верно. Приезжает большой начальник Митрофанов проведать племянницу, кстати редкую оторву, вроде Ксении Собчак, и снимает к чертовой матери с работы Дынина за формализм и подхалимаж. Вы видели, чтобы хоть кого-то за формализм и подхалимаж с работы сняли?
– Не-ет, – признался писатель.
– Правильно. Митрофанов – это аллегория нарождавшегося реформаторского крыла советской власти. А Дынин – символ замшелой номенклатуры. Он, чтобы дядю порадовать, хотел племянницу королевой полей – кукурузой – нарядить… Улавливаете?
– Что?
– Как что? Номенклатура стремилась повязать партийных новаторов мелкими личными гешефтами. А кто в конце концов вылез из початка вместо племянницы?
– Иночкин.
– Умница! Из початка вылезла неблагодарная советская интеллигенция, либеральная до аморализма. И что делает товарищ Митрофанов, сняв Дынина?
– Зовет всех купаться? – припомнил Кокотов.
– Правильно! Зовет купаться в неположенном месте. Понятно?
– Нет…
– Думайте! Даю подсказку: Митрофанов – это…
– Не знаю.
– Эх вы! Митрофанов – это же Горбачев со своей перестройкой! Он снимает Дынина, старую номенклатуру, разрушает установленный порядок и зовет всех купаться в неположенном месте, а те от нетерпения начинают прыгать через реку – из социализма в капитализм!
– Не может быть! – вздрогнул Кокотов и почувствовал на спине мурашки.
– Увы, это так! Но не перепрыгнули. Нет. Свалились… Начался жуткий бардак девяностых. Пьяный Ельцин. Кошмар «семибанкирщины». И понадобился снова кто?
– Дынин!
– Вы растете прямо на глазах! Да-да-да! Дынин. Путин! Улавливаете? А ведь фильм-то снят задолго до перестройки!
– Мой наивный друг, – покачал головой Жарынин, – восточная мудрость гласит: невозможно обнаружить три вещи – след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине. Я бы добавил четвертую: невозможно обнаружить след Малевича на лавке, на которой он никогда не сидел…
бездарность не требует доказательств, а гениальность недоказуема.
Променяли, подлецы, первородство державосбережения на чечевичную похлебку крышевания.