автордың кітабын онлайн тегін оқу  Декорации к спектаклю. Начало

Ян Ирбес

Оглавление

1.Вкусы у всех разные

В баре традиционно стоял шум. Я видела одинокого мужчину, в самом углу барной стойки. Рубашка в крупную клетку с расстёгнутым воротником и закатанными рукавами, угольный жилет, темно-синие джинсы, слегка подвёрнутые и серые дезерты. Ничего примечательного, но что-то в нём притягивало взгляд, вынуждая раз за разом возвращать внимание к нему. Я присмотрелась к нему ещё раз повнимательнее, благо его отрешённый взгляд, погружённый в стакан перед ним, позволял это делать, не привлекая к себе внимание. Тёмные растрёпанные волосы средней длины, и тёмно-синие глаза, рост скорее небольшой — трудно определить, потому что он сидел сгорбившись. Тяжёлый день? Странно, но сегодня же суббота? Или он в баре прямо с пятницы? Я обернулась и посмотрела на часы работы бара — с двенадцати дня до трёх ночи. Нет, он точно не мог ночевать в баре. Скорей всего просто стремится к одиночеству, раз выбрал такое неудачное место. Слишком близко к дверям, ведущим на кухню. Явный стул для одиночек — неудобный и максимально некомфортный для посетителей. Всякий раз, когда распахивались двери — мне казалось, что они бьют по ножкам стула и по спине посетителя. Но он казался настолько задумчивым и погруженным в себя, что ему вероятно абсолютно плевать. Если бы сейчас сюда ворвались грабители, стреляя в потолок и требуя всем лечь на пол — я думаю, что он бы остался сидеть на стуле.

Суббота, ещё не поздний вечер. Я так устала на работе, что решила скрасить остаток дня и немного расслабиться. Да, к сожалению, в этот выходной пришлось выйти на работу. Этот баре я посетила в первый раз. Красивый, в ирландском стиле. Стены в зелёных оттенках, нижняя часть стен отделана деревянными панелями. Деревянные же столы и стулья. Массивная барная стойка и высокие стулья. В торец стойки были вбиты разнообразные крышки от пивных бутылок. А помимо пресловутых кранов и банки для мелочи красовался огромный коньячный стакана, наполненный доверху пробками от пива вперемешку с винными, от игристых вин, виски и мелкими монетами разного достоинства. И всю эту разноцветную мешанину разбавляла собой светящаяся новогодняя гирлянда. Красиво. Мне даже захотелось завести себе на кухне такой современный образчик искусства. Посетителей было достаточно, и это говорило о популярности места, а значит, можно было надеяться, что кухня и алкоголь вполне достойные либо, по крайней мере, сносные. Я облокотилась двумя локтями на стойку и продолжила изучать меню. Точнее, алкогольную карту. Напротив, меня на стене, за спиной у бармена висела смешная табличка, гласившая:

Правила поведения у барной стойки, облегчающие жизнь и делающие вечер незабываемым

— Не против знакомства — закажи грязный мартини.

— Хочешь познакомиться — угости грязным мартини.

— Познакомились? Освободите место для других!

Я улыбнулась. Оригинально. Таких я ещё не видела. А что вполне замысловато. Я когда-то слышала, что бывают вечеринки с разнообразными браслетами и цветами стаканчиков для напитков: Розовый — есть пара, фиолетовый — безумно хочу секса, бирюзовый — надоело одиночество, салатовый — всё сложно. Очень интересно и как мне кажется, упрощает жизнь возможным партнёрам. Заказывай себе грязный мартини и выбирай, как в магазине понравившийся товар. А потом веди его домой. Или отправляйся к нему. Я задумалась, что меня ждало в моем жилище? Горка немытой посуды, неразобранная стирка, которая кисла в стиральной машине ещё с вечера пятницы, заваленная вещами сушилка для белья, увешанная в два слоя, полупустой холодильник, заваленный полуфабрикатами, со скорей всего даже истёкшим сроком годности и хранения. Пара полных мусорных пакетов, которые я так и не удосужилась вынести сегодня утром, и переполненный мешок у пылесоса, который давно пора было вытряхнуть. При моём образе жизни, точнее образе работы невозможно было даже завести кота или кошку. Цветы и те не выживали у меня.

Времени катастрофически не хватало. Работа поглощала его всё. Про личную жизнь и говорить не стоило. Я даже к родителям не помню, когда ездила в последний раз! На прошлый Новый год? Вроде бы нет, я точно помню, что в прошлый праздник мы созванивались по видеосвязи через мессенджер. Я болела? Или была на работе? Хоть убей, но не помню.

Ай, к чёрту всё! Действительно, закажу мартини с водкой и отправлюсь навстречу сумасбродству и приключениям. Я подняла голову и огляделась в поисках бармена или его помощника. Ага, вот они у дальнего конца барной стойки обслуживают стайку молодых девчонок.

— Могу я вас угостить? — мои мысли прервали практически бесцеремонно, но очень приятным голосом, который прозвучал в опасной, почти интимной близости от моего уха.

Я обернулась, и мы практически стукнулись лбами, уперевшись друг в друга глазами. Глубокие карие, почти чёрные радужки. Пронизывающий взгляд. Странно, но мне и позже казалось, что кроме его глаз ничего не существовало. Никогда.

— Да, я не против!

— Грязный мартини подойдёт? — улыбка, такая открытая, такая понятная. Это действует надпись над барной стойкой или просто такой мужчина попался мне сегодня на моём пути?

— Почему нет?! — такая же открытая улыбка в ответ. А зачем играть, если не только правила игры вывешены на всеобщее обозрение, но и игра идёт в зеркальной комнате, где каждому партнёру видны карты его противника?

Спустя час мы сидели за дальним столиком, погруженные в увлекательную беседу. Народу в баре становилось всё больше с каждой минутой, но мы словно не замечали никого вокруг, увлечённые друг другом. Бывает, что сложно общаться с людьми — беседа выходит натянутой, словно невозможно найти общую тему и единую нить. Ты словно на минном поле пытаешься найти безопасный путь — погода, новости, путешествия, кухни мира — и всё не то. У нас всё случилось совершенно иначе. Мы словно сразу запрыгнули на прямые рельсы мягкой и непринуждённой беседы, которая была приятна и интересна обоим.

— Как вы относитесь к современному творчеству? — хм, очень экзотичное продолжение беседы. Господи, и как с обсуждения музыкальных вкусов мы вдруг перешли к такой теме? Впрочем, неважно! Это было точно на порядок выше любого знакомства в баре, тем более если учитывать, что я готова была уже сама последовать местным правилам.

— Картины точно во мне не вызывают никаких положительных эмоций. Больше недоумения — особенно в совокупности с мнением экспертов и критиков о том, что современное искусство вообще осмеливаются называть искусством. Чего стоят все эти эпатажные выставки?

— Да!

— А это чванливые снобы и сопровождающие их особы с горделивым взором свысока, разгуливающие по залам, с умным видом взирающие на кучу мусора или ведро разлитой краски. С единственным вопросом: что же хотел сказать автор? Кроме этого, что их еще волнует? Они явно не учителя — чтобы определять, что на самом деле задумал автор? Или эти так называемые произведения искусства настолько плохи, что если в них не будет хоть сколь-нибудь значимой идеи, то они не имеют права на существование?

— Согласен. Но, с другой стороны. Возможно, когда-то и статую Давида, и фреску Сикстинской капеллы могли считать дурным тоном и вызовом общественному мнению, вы так не находите?

— Вы так считаете?

— А почему нет? Представьте, что туда приходят посетители после окончания всех работ. Ну, к примеру, таких как мы с вами. Смотрят на все эти портреты на потолке и говорят: господи, что за техника исполнения, что за мысли?

— Интересная мысль! Я, если честно, никогда об этом не задумывалась! Ведь и правда современники Дали, или даже да Винчи могли не видеть и не признавать их гениальности.

— Да, я именно об этом и говорю! А Ван Гог? Это же просто железный человек. Ну почти. Нет, если не брать историю всей его жизни. Он не был признан при жизни, но до конца продолжал творить! Вот оно, как, мне кажется, истинное призвание. За десятилетие создал более двух тысяч картин. Это примерно три картины в неделю при условии, что он ни дня не отдыхал! Сумасшедшая работоспособность и просто поразительное благоволение музы. Признание пришло к нему слишком поздно и фактически уже опостылело ему. Возможно, именно поэтому он и покончил с собой. Печаль, вечная печаль — наверное это то, что, по его мнению, и сопровождало его всю жизнь.

— Господи, и как он не сошёл с ума при таком отношении к себе?!

— Мне иногда кажется, что он был сумасшедшим всегда, ну или действительно свихнулся именно на этой почве. А великое произведение «Над пропастью во ржи» Сэлинджера семьдесят лет не было по достоинству оценено. Представляете? В такие моменты я искренне начинаю верить в то, что некоторые люди рождаются и творят слишком рано для своего времени!

— Господи, как интересно. Никогда бы не подумала, что среди великих так много непонятых!

— Да и таких примеров в истории очень много. Но почему-то о них не принято упоминать. Мы с вами считаем Пушкина, Кафку, Мелвилла, Фолкнера, Булгакова, Эдгара Алана По и Оскара Уайльда великими мастерами. Но никогда не задумывались, что думали современники об их творчестве. Даже Галилео Галилея и Иоганна Себастьяна Баха постигла аналогичная участь. Ван Гог, Вермеер, Гоген, Рембрандт, Модильяни — все они получили признание своего творчества только после смерти, но при этом на протяжении жизни пусть и временами опускали руки, но не останавливались. Творить настоящее искусство!

— Откуда вы столько знаете об этом?

— В студенческие годы это было моей дипломной работой. И я продолжаю интересоваться, потому что это часть моего хобби.

— Хобби?

— Да. Я тоже в какой-то мере отношу себя к писателям. По крайней мере, очень бы хотел себя таковым считать.

— Ого! Вот это да! Вечер перестаёт быть томным и переходит в разряд интригующих! Вы известный писатель?

— К сожалению, или к радости, нет! Не хотелось бы, как Ван Гог страдать из-за отсутствия признания и получить его после смерти, так и не узнав, что ты великий художник!

— Хм, но это не лишено смысла. Написать несколько произведений и устроить грандиозную инсценировку своей смерти, чтобы прославиться.

— Интересная идея. Согласен. Было бы чрезвычайно любопытно. Но для того, чтобы это прозвучало в мире творчества, нужно издать хоть что-то, получить хоть какое-то признание. Пусть это будет даже большое, просто бессчётное количество критики. Чтобы имя звучало. И, возможно, тогда получится благодаря своей мнимой смерти привлечь дополнительное внимание аудитории к своему творчеству. В противном случае это будет больше похоже на фарс. Согласитесь, если художник творил и создавал картины и после его смерти были найдены ещё двести или даже две тысячи картин — это вызовет интерес, повысит стоимость. Но если о художнике никогда не было известно, то вряд ли в момент, когда будут найдены его картины — это вызовет какой-то немыслимый ажиотаж.

— Да. Сейчас бы это назвали удачной маркетинговой уловкой. — Мы рассмеялись вдвоём

— Что пишете?

— Иногда стихи, но всё-таки под настроение. Чаще новеллы и романы в жанре социальный психологический триллер. Наверное, я бы так назвал своё творчество.

— Как интересно. Никогда не слышала о таком жанре!

— О, мне кажется, такого стиля не существует! Я сам его придумал. Мне нравится быть своего рода первопроходцем. Это очень удобно. Если нет такого жанра, то нет и его законов, ещё нет или не придуманы его границы. Быть первопроходцем одновременно сложно и легко. Если этот жанр будет признан, то в итоге те приёмы, что я использую сейчас, станут своеобразным каноном. И уже моим последователям придётся придерживаться его. Возможно, вы были бы не против ознакомиться с одной из моих работ? — он улыбнулся, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Знаете, мне много что предлагали в этой жизни. Но никогда не приглашали в субботний вечер поехать к мужчине в апартаменты, чтобы заняться чтением!

— Почему нет? Мне кажется, это может стать достойной прелюдией к феерическому завершению этого вечера! Вы ничего не теряете, и в любой момент вольны прекратить чтение, не объясняя причины. Но я буду премного благодарен, если вы закончите и сформируете рецензию на произведение. Их я тоже коллекционирую.

Вскоре мы оплатили свои счета и хотя он настаивал на плате за двоих — всё-таки оплатила сама. У меня ещё оставались сомнения в продолжение вечера. И сомнения смешивались с желанием.

Выйдя на улицу, мы стояли и наслаждались свежим воздухом, которого так не хватало в баре. Так и стояли, запрокинув головы в небо, и дышали свежим воздухом, наполненным влагой после недавнего дождя.

— Такси? — я первой нарушила тишину.

— Может быть, прогуляемся? Здесь в целом недалеко. Если по прямой дворами, то минут двадцать, а если по проспектам и не срезать, то выйдет, наверное, минут сорок, ну может быть пятьдесят.

— Почему бы и нет? Давайте пройдёмся! Тем более погода располагает — И взяв его под руку, я сказала — Ведите вперёд в путешествие по истории, и по вашему разуму!

— Вам не скучны такие темы для разговоров? За весь вечер я не успел ещё вам надоесть? — Спросил он, взглянув на меня вполоборота.

— Что вы, напротив! Я очень рада! Прошу, продолжайте!

— Ну что же! Тогда давайте продолжим наше увлекательное погружение в глубину истории поэзии, писательства и их личностей. Конечно, в основном все мои изыскания приводят исключительно к моему личному мнению о писателях и поэтах на основании тех фактов, которые я смог найти и почерпнуть в открытых источниках. Но согласитесь — ведь часто мы составляем своё мнение о человеке или собеседнике исключительно на основе той информации, которая нам доступна в настоящий момент. Например, его рассказы о себе, его мнение о текущей обстановке в мире или слухи о личной жизни собеседника. А быть может, вы дружите с человеком и считаете его недалёким по причине того, что на основе его жалобных историй глубоко погружены в перипетии его личной жизни. В целом для меня информация из открытых источников ничем не отличается от личного общения, кроме того факта, что все, рассказанное о писателях современниками покрыто налётом их мнения о личности.

— Знаете, а ведь вы правы. Все историки, по сути, собирали слухи и чужом мнение, и оно может быть таким же, как и у нас, а может отличаться. Ведь если я не люблю человека, то скажу, что он дурак, а если люблю, то буду хвалить, несмотря на все его недостатки.

— Именно так. Поэтому не относитесь к моим рассказам как к истине в последней инстанции, а рассматривайте под критическим углом как размышления и домыслы на основе фактов и слухов, хорошо?

— Хорошо! Продолжайте!

— Как пожелаете! Например, Кафка, по моему мнению, был глубоко больным и закомплексованным писателем. Возможно, проблемы были именно в семье, но мы, к сожалению, никогда не узнаем об этом. К примеру, я предполагаю, что его два младших брата были убиты отцом, и это могло наложить неизгладимый отпечаток на шестилетнего Франца. Да, конечно, это всего лишь мои домыслы, но если на основании их строить теорию и дальнейшие рассуждения, то все предположения кажутся более чем правдоподобными. Так вот, это же могло послужить поводом для разрыва отношений с родителями, всех его хронических болезней и ярко выраженной социофобии. Изданные при жизни труды писателя были встречены критикой и откровенными насмешками, а сегодня Кафку почитают миллионы. Согласитесь, сложно любить и поклоняться поэту, если он не издаётся? В настоящее время мы знакомы с его творчеством только благодаря тому, что его друг не исполнил последнюю волю писателя и не сжёг все его сочинения. А не сжёг только потому, что перед этим решил почитать и ему чрезвычайно понравилась его проза. Узнали бы мы о таком великом писателе, если бы его друг обладал дурным вкусом? Мне кажется, вряд ли. В итоге Франц умер в сорок лет от туберкулёза и истощения, так и не обретя настоящей славы.

— Да! Я читала некоторые из его произведений! «Не обязательно выходить из дома. Сядьте за стол и слушайте. Даже не слушайте-ждите. Даже не ждите, просто сидите спокойно в одиночестве. И весь мир предложит вам себя» — это, по-моему, единственное, что я смогу процитировать на память!

— Сильно! Наверное, как начинающий и влюблённый в своё хобби писатель могу полностью согласиться с высказыванием Кафки. Это очень сильный инструмент для любого писателя и поэта. Стоит, всего лишь сосредоточится на себе и своём внутреннем мире, отринуть все мирские дела, отодвинуть телефоны и ноутбуки, книги — остаться по-настоящему наедине с самим собой. Только чтобы услышать себя. И воображение заговорит, обязательно заговорит с тобой!

— Хм! Никогда не думала в таком ключе над его фразой! Больше воспринимала её как противопоставление прокрастинации.

— Уверен, что и это тоже очень правильное восприятие! — на пару минут повисла тишина. Словно мы оба наслаждались этой фразой внутри себя.

— А слышали ли вы про великую американскую поэтессу Эмили Дикинсон? Она тоже не была признана при жизни и умерла в пятьдесят пять лет. Её отец был конгрессменом, а о матери ничего толком неизвестно, кроме тех строк, которые Эмили написала о ней. С ней она не была близка и сомневаюсь, что отец, связанный своим положением в обществе, был связан любовью с ней. В десять лет вместе с сестрой начала обучение в Академии Амхерста, которая только за два года до этого стала принимать девочек. В академии провела семь лет, пропустив несколько семестров по болезни. Но было ли это болезнью доподлинно неизвестно. Семь месяцев она обучалась в женской семинарии Маунт-Холиоук. Причины её ухода из семинарии неизвестны, после этого вернулась в семью родителей в Амхерст и всю оставшуюся жизнь прожила там, редко удаляясь от дома более чем на пять миль. Что с ней могло произойти в семинарии исключительно с женским составом? Что могло пойти не так в колледже, продвигающем специальные программы обучения, разработанные женщиной исключительно для женщин. Почему в этом обществе, где были прописаны и внедрены идеалы коллективного сообщества, она не смогла ужиться? Конечно, я не претендую на истину, но что-то явно нехорошее произошло в закрытом женском коллективе либо ещё раньше. Она навсегда осталась привязана к дому и сторонилась людей. Даже те, с кем она дружила, если можно это так назвать — знали её в большей степени по переписке, а не лично. За всю жизнь опубликовала порядка десяти стихотворений, осталась непонятой и непризнанной. Однако продолжала писать и за всю жизнь написала почти две тысячи стихов. После её смерти сестра Эмили обнаружила множество рукописей и решила опубликовать их в память о своей любимой сестре. И только в начале двадцатого века читатели внезапно открыли для себя поэзию мисс Дикинсон, глубокую, лиричную и полную страстей. Первый сборник стихотворений был опубликован спустя четыре года после смерти Эмили, а сегодня поэтессу считают одним из величайших поэтов Америки. В чём-то напоминает историю Кафки, вам не кажется?

— Господи, это же просто ужас! Творить и не быть признанной! Я бы так не смогла, наверное, даже покончила бы с собой! Это же так тяжко, наверное — творить и быть непризнанной… А ещё я думаю о том, что вы рассказали про академию и её побег оттуда… закрытые женские сообщества — это страшные люди!

— Вы говорите исходя из своего опыта? — он остановился и повернулся ко мне лицом.

— К сожалению, да! Прекрасно знаю по себе, что это такое. — я слегка сжала его руку и аккуратно направила вперёд, чтобы не смотреть ему в глаза. — Я бы не хотела углубляться в эту тему, если честно. Будем считать, что это просто обычное поведение замкнутого сообщества людей.

— Да… Хорошо, согласен. Не будем развивать. Вокруг нас действительно много сообществ и много людей. Самых обычных людей… Они окружают нас. Мы с ними знакомы, дружим или просто слышали, или даже читали о них. Их сотни вокруг нас, и кто-то из них может стать великим писателем. Трудно себе представить, но при жизни эти литературные гении были обычными. Они писали шедевры, но ответом им было бесславие и жестокая критика. Кто-то жил в нищете, кого-то отказывались печатать, а кто-то просто писал в стол, не подозревая, что однажды ему или ей суждено стать великим и по-настоящему известным!

— И есть ещё множество примеров?

— О, я, конечно, не буду говорить, что их бесконечное количество, но всё-таки их немало! Например, Эдгар По, прародитель всего детективного жанра, в таланте которого никто не сомневается, ранее печатался лишь в газетах. Его ругали и отказывались пускать в печать. Стиль По был слишком непонятен, нов и поэтому подвергся жесткой критике со стороны знатоков литературы. Но Эдгар был уверен: ему суждено быть великим писателем, но двигался вперед, штурмовал издательства и ждал. К сожалению, Алан ушёл из жизни рано, так не дождавшись дня, когда его сочинения буквально вырывали из рук продавцов. Он фактически был не признан и унижен через мнение своих современников таких как Гризвольд, Ральф Уолдо Эмерсон, Уильям Батлер Йейтс, Ричард Генри, Стоддард, Олдос Хаксли и всё это возникло на фоне роста популярности По из-за выигранного конкурса рассказов. Критиком он был жестким, и я бы даже сказал жестоким и в ответ получал ту же монету. — здесь наступила пауза, словно он погрузился в свои внутренние воспоминания, уплывая всё дальше и дальше, судя по его безучастным глазам. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем он снова вернулся к рассказу, словно как ни в чём не бывало.

— Мне кажется, что вся жизнь Эдгара была привязана к синусоиде: Смерти родителей и жизнь с дедом, усыновление богатыми приёмными родителями и крах их бизнеса. Постоянные переезды и долги. Удачное стечение обстоятельств и снова взлёт. Обучение, в университете, которое принесло не только образование, но и первые признаки будущего алкоголизма и существенные долги. Ссора с приёмными родителями и первые попытки издать свои произведения. Служба в армии и смерть любимой приёмной матери. Примирение с приёмным отцом. Поступление в академию, несомненная удача с выпуском второго сборника и окончательный разрыв с приёмным отцом. Обучение в академии и его первые шаги в критике, которые так понравились сослуживцам. Попытка примирения с отцом и саботаж учёбы, который привёл к суду и увольнению. Третий сборник и безденежье. Очередной проигранный конкурс. Победа в другом конкурсе и жизнь без работы на пенсию бабушки в двести сорок долларов в год. Смерть приёмного отца, и он остаётся без наследства. Новые друзья и их помощь средствами и связями. Работа и смерть бабушки. Новая работа и переезд, депрессия и запой. С последовавшим за ним увольнением. Выздоровление и женитьба на троюродной сестре. Возвращение на работу и начало карьеры бескомпромиссного критика. Появление большого числа врагов из раскритикованных громких имён, начало нового прозы, и он снова покидает работу по невыясненным причинам. Думаю, что это последствия его чересчур критичных статей. Творческий запой и продажа нескольких произведений, не принёсших коммерческого успеха. Скудные доходы, новая работа, не приносившая удовольствия, новый сборник, который принёс определённый успех и получил весьма восторженные рецензии. Вот только продавался он плохо. Очередное увольнение. Новые работы и попытка открыть своё издание. Новая должность и новый контракт на один рассказ в месяц и болезнь жены. Очередной запой на фоне болезни и потеря работы. Депрессия и новые произведения, на которые повлияла болезнь жены и связанные с этим переживания. Долги, банкротство, суд, но он избежал тюремного срока. Новое сотрудничество и новый собственный журнал в партнёрстве. Новый рассказ и новый запой, который разрушил мечту. Новые романы и новый выигранный конкурс. Слава и восторженные отзывы критиков и даже врагов. Ворон, его признание, которое так и не улучшило финансовое положение. Он становится совладельцем журнала, ведёт лекции по литературе и снова возвращается к критике, перестав печатать новые произведения. Крах журнала и долги и снова запои, снова критика, которая привела к его опале и очернению его образа. Опять приходит безденежье, а следом и смерть жены. Его болезнь и попытка вернуться на литературный олимп. Создание нового журнала и снова возврат к алкоголю. Новый роман, обещание бросить алкоголь, запланированный брак, который разрушила анонимка. Новые попытки писать и получение предложения о сотрудничестве, которое он принял. Но в пути он напился так, что потерял все деньги вещи и свои лекции. Новые отношения, которые вели к выгодному браку, очередная завязка с алкоголем, и отказ от сотрудничества над новым журналом. Последнее путешествие и его необъяснимая смерть, которая до сих пор остаётся загадкой. — короткий вздох сожаления, и он продолжил — Его жизнь была похожа на карусель. Вверх-вниз. Я бы назвал его вершителем своей же судьбы: он сам создавал, и сам рушил. Я думаю, и его смерть — это его рук дело. И даже тайный поклонник, который появился сто лет спустя и ещё сто лет посещал ежегодно могилу писателя — может быть отличной шуткой и очередной мистификацией в духе Эдгара.

— Господи, какая грустная и захватывающая история! Я видела несколько фильмов снятым по его рассказам и книгам, ну и, конечно, читала «Колодец и маятник», но я бы никогда не подумала, что за всем этим спрятана такая сложная судьба и такие человеческие эмоции и мучения!

— Или, например, Омар Хайям — слышали о таком поэте, читали у него что-то?

— К сожалению, только слышала. — ответила я.

— При жизни Омар Хайям был всего лишь учёным, а как поэт был совсем неизвестен, хотя и писал свои красивейшие рубай всю жизнь. Его рукописи случайно обнаружил и опубликовал уже после его смерти санскритолог Эдвард Байлс Коуэлл. И только в начале двадцатого века, Эдвард Фицджеральд занялся вольными переводами его стихотворений и буквально открыл для поэзии и мировой литературы Омара Хайяма. Его слава до сих пор огромна, посмертно. Да, конечно, нет никаких веских доказательств, что все опубликованные и переведённые рубай принадлежат перу Хайяма, но с другой стороны — зачем неизвестным литературным неграм приписывать дополнительную славу философу, математику и астроному? Зачем прославлять другого человека, пытаясь скрыться за его именем? Ведь каждый из нас когда-нибудь пробовал писать стихи, и у кого-то это даже недурно получалось. Но посмертно славу получает Хайям, браво.

В какой-то мере для меня это превращалось в странное подобие первого свидания с весьма увлечённым человеком, думала я, пока он рассказывал, а я продолжала завороженно слушать и думать одновременно. Хотя признаюсь — это было тяжело. Когда на первом свидании вам попадается собеседник, настолько увлечённый своими интересами или хобби, что может говорить о них часами! Нет, я не про те странные и удушающе-тяжёлые свидания, когда вы слушаете бесконечные рассказы только о себе любимом, нет! На таких рандеву хочется сказать спасибо и уйти, не попрощавшись. Нет, это совершенно другое: изумительные и завораживающее повествование именно об увлечении. И мне очень нравилась тема, нравилось его хобби. Я действительно готова была дать ему возможно вещать всю ночь и готова была внимательно слушать его.

— Или Поль Гоген. Бросил всё, чтобы заниматься живописью, так и не принёсшей ему славы и денег при жизни. Пытавшийся покончить жизнь самоубийством неоднократно и добившийся своей цели. Посмертно получил свою незаслуженную, как я считаю, славу. Посредственное искусство, хотя несомненно встречаются и интересные сюжеты, например, «Видение после проповеди» в остальном… я даже не могу понять, как его произведения могли быть признаны. Современные дети в школе, только начиная писать картины, имеют максимально похожий стиль и качество. Иногда мне кажется, что это всемирный заговор. Триста миллионов за полотно «Когда свадьба»? Серьёзно? Мне кажется, любой ученик школы искусства нарисует примерно аналогичный шедевр. Не спорю это лишь моё мнение, и мне сложно судить о причинах его величия!

— Я, к сожалению, плохо разбираюсь в живописи.

— О, я тоже не высокий критик такого рода искусства, и мне на этом поприще остаётся довольствоваться только своими критериями красоты. Тогда давайте вернёмся к литературе. Вот ещё, например, Генри Дарджер. Не слышали? — я отрицательно мотнула головой — Не страшно! Его произведение не стоит столько, сколько стоит сама история о нём. Мучительное детство и обыденно простая жизнь, за которой спрятался безумный прозаик. Пугающе детские иллюстрации и неподъёмный роман более чем на пятнадцати тысячах страниц, и ведь он не был писателем! Всю свою жизнь проработал простым уборщиком в больнице! Да, история больше похоже не о том. Она всё-таки ближе к вопросу о сумасшествии людей и что это может подарить человечеству, ну или отнять. — он замолк на секунду, словно перебирая в памяти ещё примеры.

— О, вот! Ещё Джон Китс, проживший двадцать пять лет, издавший три книги, потерявший в детстве родителей и с учётом своего стеснённого в финансах положения так и не смогший пожениться с любимой. Осмеянный нападками критиков и угасший от чахотки. Писавший удивительные вещи, не имея на то никакого образования. Или, например, Джон Кеннеди Тул покончивший с собой в тридцать один год на фоне отказа в публикации своего произведения в машине, задохнувшись выхлопными газами. Посмертно стараниями матери получивший Пулитцеровскую премию. О его биографии мало что известно, но, читая его первый роман, написанный в шестнадцать лет, я понимаю — жизнь его точно не была простой и наполненной радостью. — я сосредоточенно слушала, восхищённо смотря на него.

— Даже Лавкрафт не был особо знаменит и богат при жизни. Больше денег ему приносила работа по написанию различный научных статей. Оба его родителя рехнулись и провели последние дни в психиатрической больнице. Он же скончался в клинике, до последних дней ведя дневник и описывая угасание человека, поражённого раком. Я практически уверен, что именно сумасшествие родителей так повлияло на его творчество. Если с самого детства жить в окружении психов и считать это нормальным поведением… с другой стороны, находясь в такой обстановке, мне кажется, даже не нужно обладать талантом и воображением — достаточно просто записывать все маниакальные бредовые галлюцинации, примешивать к ним толику жизни и вуяля — шедевр у вас в руках.

Господи, он обладал практически энциклопедическими познаниями в своём вопросе! Если бы я не была так пьяна, я бы тут же в него влюбилась… ну, по крайней мере, на эту и последующую ночь точно!

— Или Сильвия Плат, покончившая с отношениями мужем и депрессией. Каждое её переживание, каждая проблема и каждая победа становилась своеобразным толчком в творчестве. Начиная от провала при поступлении в Гарвард и проблем с мужем и заканчивая рождением ребёнка и последующим выкидышем и проведённым в клинике почти годом. Она боролась за жизнь, не сдавалась. Но развод из-за измен мужа настиг и её. Мать была против посмертного выпуска романа, потому что в нём было многочисленное количество гротескно и карикатурно отражённых людей, окружавших Сильвию. Я думаю, что если вчитаться, то мы сможем найти много нелицеприятного, что на самом деле окружало жизнь и смерть Сильвии именно в этом романе. Пусть и искажённое стеклом колпака, но всё-таки имеющее право на жизнь и переосмысление. В конечном счёте она свела счёты с жизнью, засунув голову в газовую духовку, при этом не забывая думать о здоровье детей.

В такие моменты у меня остаётся открытым вопрос: если бы окружение поэта, писателя или художника было здоровым — стал бы он тем, кем стал в итоге? Формирует ли общество личность, и что первично?

— Интересный тезис! — сказала я — Но мне почему-то кажется, что невозможно стать великим писателем или художником, просто отучившись в какой-нибудь там школе или университете!

— Почему?

— Иначе нас бы окружали сплошные Рембрандты и Стивены Кинги, вместе с Бахами, Булгаковыми и Шопенами!

— Действительно, отличная мысль! Поддерживаю и полностью согласен с вашим заявлением! Не имея врождённого таланта, можно стать посредственным писателем или поэтом. Но, возможно, кто-то, не имея таланта, пойдёт на всё, чтобы его обрести. Для меня таким примером стала легенда Роберта Лероя Джонсона, продавший душу дьяволу на перекресте, чтобы научиться играть блюз и стать звездой, и оставивший после себя умопомрачительные песни, повлиявшие на дальнейшее развитие блюза. И умерший в двадцать семь лет на обочине дороги. Видимо, сделка в тот момент могла считаться закрытой.

— Анна Франк, фактически в детстве написавшая дневник, который стал книгой после её смерти в Освенциме в пятнадцать лет и изданный её отцом. — он продолжал говорить, а я практически в открытую любовалась им.

— Булгаков, диктующий на смертном одре под воздействием морфия последнюю версию Мастера и Маргариты своей жене и получивший благодаря этому роману славу спустя двадцать шесть лет после смерти. — Вы замечали, что человек расцветает, когда говорит о чём-то любимом, чем-то вдохновляющем?

— Или взять всё тот же пресловутый Шекспировский вопрос — существовал ли он вообще или стал своего рода мистификацией, псевдонимом для одного или сразу нескольких авторов? — Словно вам перестаёт быть важна его внешность, все, что вы видите это безумный и всепоглощающий блеск в глазах собеседника. Как будто всё вокруг перестаёт существовать.

— Ян Вермеер, Поль Гоген, Рембрандт, Амедео Модильяни. Аналогий в жизни масса, и о скольких таких примерах мы не знаем и никогда не узнаем? Быть может, именно ваш сосед сверху или, допустим, моя соседка из квартиры напротив, пишет графический роман о своей жизни, представляя себя непризнанной принцессой далёкой планеты или записки мемуары патологоанатома. И в какой-то момент времени каждый из них может принять решение запереть свои произведения в ящике стола, или сжечь, или просто выбросить. А быть может до самой их смерти они пролежат нетронутыми на полке, и вот произойдёт как у Кафки, но с одним неприятным моментом: душеприказчик окажется дурного вкуса и просто выбросит возможный шедевр на помойку? Или выяснится, что завещать некому и всё уйдёт с молотка, или просто будет вывезено на свалку? Сколько таких произведений искусства вокруг нас сейчас? Коллекции, фото или статуя из засушенных крыльев бабочек, быть может, картина, написанная человеческими волосами, или что-то подобное. И сколько из них будут безвозвратно утеряны по трагическим случайностям, о скольких из них мы не узнаем, потому что авторы, писатели и художники просто побоялись поделиться с миром своим воображением, своим мастерством? Сколько всего проходит мимо нас…

Он замолчал. В какой-то мере я уже даже привыкла к таким внезапным паузам.

— А вы? Вы сказали, что вы писатель. Вы поделились своим произведением с миром? — Спросила я спустя несколько минут, чтобы разбавить тишину и аккуратно привлечь его внимание.

— Нет. Я недавно завершил основную часть романа. Успел только закончить редактуру и внести правки. Конечная рукопись даже не ушла в печать! Помимо меня вы будете первым читателем. В нашей среде это называется бета-читатель. Если, конечно, не боитесь такой чести!

— Ни в коем случае! Это будет действительно высокое доверие с вашей стороны! Да… и, честно говоря, у меня, не было никогда такого опыта, а мне кажется, он будет полезен для меня. Да и для вас

Мы продолжили идти в тишине. Меня пошатывало от выпитого, и на улице становилось всё прохладнее.

— Холодновато, вам не кажется? Может быть, всё-таки возьмём такси? — Спросила я у него.

— Мы уже почти пришли. Вот за тем перекрёстком мой дом.

И правда, спустя несколько минут мы подошли ближе, двухэтажный домик из красного кирпича с претензией на старинный образец искусства. В чём-то даже было похож на древнее здание мануфактуры, изразцы их мозаики скрывались под каждым оконным проемом, сводчатые полукруглые и круглые окна, под крышей из металла, арка, закрытая воротами из кованого железа и ведущая во двор. Интересно, зачем эта арка, если все входы в подъезды были с парадной части фасада?

— В прошлые времена ворота вели на открытую парковку во дворе для автомобилей. Но там буквально два места. В старые времена не многие обладали такой привилегией, как собственный автомобиль. Насколько я знаю, здесь жили правительственные богатые особы, которые не захотели селиться в высотках и по каким-то причинам отказались от загородной недвижимости, но при этом сохранили в себе желание жить обособленно.

Да, дом стоял в окружении обычных панелек прошлого века. Старых и обшарпанных. Глядя на такие дворы в Москве, мне почему-то всегда казалось, что я попала в прошлое или в какой-то небольшой захолустный городок с населением тысяч в пятьдесят человек. Такой, где сохранились традиции выбивать ковёр во дворе летом, расположив его на специальных приспособлениях, а зимой ещё и опуская на чистый снег, который после всех этих манипуляций становился таким же серым, как и в любом мегаполисе. Такого же рода городок, где почти в каждом дворе остались детские площадки из металлических труб, перекрашенные разной краской столько раз, что она создала тридцать или сорок слоёв разноцветных, которые каждый год облезают и их покрывают новым пластом краски, не снимая предыдущий, не счищая сколы.

В таких дворах растут вековые тополя, каждое лето усеивающие траву на газонах пухом и превращающих в белый покрытый снегом внутренний двор в разгар лета. В таких двориках, широких и тихих носится детвора, приятно шуршать опавшей листвой по весне, там нет мест для парковок, и там до сих пор стоят трубы, вкопанные в землю с приваренной полосой металла параллельно. На них натянута верёвка и сушится бельё — летом невероятным образом набирая тепло солнца в тенистом дворе, а зимой хрустя от морозной свежести. И оно так страшно и пугающе хлопает на ветру под дождём ночами. Здесь асфальт если и сохранился, то испещрён морщинами и вулканами до самой земли. Вот посреди такого двора и прятался двухэтажный дом из красного кирпича. Странно, но здание выглядело… даже не знаю… как будто его построили не далее, как вчера! Хотя, чем ближе мы к нему подходили, тем отчётливее я понимала, что это просто иллюзия, возникавшая при недостаточном освещении.

Квартира напоминала классический лофт: кирпичные стены местами как будто специально и небрежно измазанные штукатуркой или белой краской, открытая планировка в выделенной ванной и кухней, очерченной номинально чем-то, похожим на ширму. Диван, больше напоминавший подушки, разбросанные по пеллетам и затянутые в металлический каркас, в углу под отдельной люстрой стояло кресло, хотя, судя по виду этого трона, его нужно было ставить во главе квартиры. Шикарное велюровое с высокой спинкой и удобными подлокотниками, рядом с ним стояла банкетка в цвет под ноги и угловой столик. В таком кресле можно было читать с комфортом, пить кофе или коньяк, работать или просто наслаждаться вечером. С таким размером я в нём бы провалилась/пропала, для него же это был комфортный габарит.

— Кофе, чай?

— Чай, пожалуй, но, если есть белое вино — я не окажусь.

Он ушёл на кухню, раздвинув двери.

— И что дальше? — я сказала это чуть громче, чтобы ему точно было слышно.

— В смысле? — он не выглядывал, но определенно услышал мой вопрос.

— Чем займёмся?

— Будем читать.

— Правда?

— Да, мы же договаривались именно об этом

— Интересно!

— Ты не хочешь читать моё произведение? — О, мы перешли «на ты»?!

— Нет, что ты! После такого экскурса в историю писателей, поэтов и художников мне стало ещё интереснее прочитать твой рассказ. О чём он? — я решила поддержать эту близость.

— А сможем обойтись без аннотации? Давай так: это рассказ об отношениях с элементами мистики и психологии.

— Отлично! Достаточно чтобы заинтересовать читателя!

Он вернулся в комнату с небольшим деревянным подносом. Передо мной появился чай, бокал вина и неглубокая тарелка с лёгкими закусками, и сахарница с кубиками. Ложечка лежала отдельно на салфетке.

Спустя минуту, когда я уже комфортно расположилась в кресле, придвинув и поставив передо мной банкетку и, удобно вытянув на неё ноги, он вернулся, неся с собой стопку листов, скреплённых между собой.

— Рассказ небольшой. По моей оценке, явно не дотягивает до полноценной книги, но я люблю его. Листы можно раскрепить для удобства или же читать так — на твоё усмотрение.

Бумага пахла приятно, как будто новая книга. Пристроив бокал поближе, я отпила глоток и сказала скорее даже больше для себя, нежели для автора.

— Начнём, пожалуй — и я начала читать.

2. До последнего клиента

В баре не убавлялось количество посетителей на первый взгляд, но верхний свет в основном зале уже не горел. Часть стульев была поднята на столы. Неважно сколько времени, но мы с вами как зрители понимаем — бар почти закрылся. Но свет у барной стойки ещё продолжал гореть, пусть и тускло — оставляя большую часть пространства в тени. За дальним углом стойки мы видим, что часть тени шевелится. Перенесёмся поближе.

Обычно в бары приходят познакомиться, поговорить, пообщаться, в крайнем случае пропустить рюмку-другую и бежать дальше — такое поведение часто похоже на попытку поставить на паузу эту жизнь. Только пауза становится скоротечной — словно вы нажали кнопку на пульте, и встав с дивана, сходили в уборную, ну или за новой порцией виски. А потом снова вернулись на диван, с мнимым ощущением паузы и обманчивой готовностью жить дальше. Нет, дамы и господа. Так пауза в жизни не делается.

С другой стороны, вы вряд ли когда-нибудь встретите человека, который пришёл в бар для того, чтобы просто напиться в тишине. Если вам нужно именно это — стоит рассмотреть другие места. Не стоит искать в баре тишины и уединения, потому что всё равно найдётся рядом кто-то, кто посчитает вас подходящим собеседником.

Однако в каждом баре есть определённое тайное место, точнее секретное место, в котором вы действительно можете получить своеобразное уединение, конечно, если вы знаете об этом месте и, если готовы приобрести своё уединение в обмен на чувство комфорта.

В этом баре таким местом была дальняя часть стойки от входа за её поворотом и ближе к стене, в которой была расположена дверь, ведущая на кухню. С учётом того, как часто эта дверь на двухсторонних петлях хлопала по стоящему рядом с ней стулу, мы можем сделать вывод, что данный стул могли занять только новички, либо те, кто жаждал уединения в шумном и прокуренном баре. Новички так долго не просидели бы на этом стуле — потому что обычно в первые же минуты нахождения на нём, поняв его специфики, они предпочитали расплатиться с барменом и найти себе новое, более удобное и комфортное место. Специфика этого места была в том, что даже вездесущий бармен частенько забывал о посетителях на нём.

Однако тень, которая выдала себя этим шевелением, находилась на этом стуле вот уже шесть часов и даже сейчас, когда бар опустел, продолжала занимать именно его. А в связи с тем, что данный посетитель при первом же подходе к нему бармена заказал сразу бутылку и стакан — делаем вывод: данный клиент, жаждет быть в одиночестве. Конечно, мы понимаем, что не бывает того чувства одиночества в баре, когда напротив тебя есть стакан и бутылка первоклассного, по крайней мере, для этого места, виски. Нет, этот человек не был в одиночестве — он явно был погружен в свои мысли, и даже, возможно, в свой внутренний диалог.

Пора перестать быть зрителями и сменить ракурс. Давайте перестанем быть просто наблюдателями и перевоплотимся в главного персонажа.

Мне было плохо. Одиноко даже в этом переполненном баре. И вроде в то же время не одиноко, потому что там, за границами этого бара, в месте, которое принято называть домом — меня точно ждало одиночество, а здесь я был не один — я был сам с собой. Неизвестно, что страшнее, и не каждый сможет в этом признаться. Но самый страшный собеседник — это вы сами. Мысли роились в голове, одна сменяла другую, ни на минуту не давая замолкнуть этому голосу — словно назойливый рой мошкары, который прилипает к вам и преследует, когда вы просто проходите мимо него.