Оглавление

ЛЕОНИД ПОДОЛЬСКИЙ

Четырехугольник

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ ДРАМАТУРГИЯ

Книга «Четырехугольник» — это несколько повестей, рассказов и пьес, написанных в основном в последние годы. Это произведения о любви, о состоявшемся и несостоявшемся, о литературе, о справедливости и несправедливости, но при всем различии тем, к которым обращается автор, это всегда повествование о России, о ее людях и населяющих ее народах, о ее нескладной и противоречивой истории, о болезнях и болях российского общества. Это эпическое повествование о нашей с вами жизни. О недавнем прошлом и настоящем.

Выражаю глубокую благодарность поэтессе Наталии Кравченко за разрешение использо- вать ее стихи в повести «Четырехугольник» и в одноименной пьесе, а также за помощь в редактировании этих произведений.

ЧЕТЫРЕХУГОЛЬНИК

Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор москов- ского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а оттого все передоверил безотказной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме поэзии и доброго сердца, не было. В прежней жизни она поклонялась Пастернаку, ездила в Переделкино, чтобы увидеть его издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться. Она и стихи писала очень даже недурно, но почти не печаталась. Словом, шестидесят- ница, но тайная, романтическая натура, и имя романтиче- ское: Эльмира — электрификация мира. На нее всегда можно было положиться, чем и пользовался Юрий Матвеевич. Сам Новиков, хоть на десять лет ее моложе, много лет мечтал уйти, сбросить лямку, но никак не мог решиться. В лите- ратуре он считался тяжеловесом и оттого боялся, что его не поймут: ни знакомые и вроде бы приятели, которых он без- отказно печатал — не просто так, конечно, а на паритетных началах, — ни в Союзе, ни жена.

Ольга Николаевна, пожалуй, первая. Юрий Матвеевич никогда не был с ней душевно близок. Брак их до некоторой степени был случайный, не из тех, что заключают на небесах, как шутил сам Новиков, литературный, без любви и без де- тей. Четверть века они жили под одной крышей, но каждый своей особенной жизнью, настолько, что так и остались и

со временем все больше становились чужими, будто где-то между ними пролегла невидимая полоса. С годами Новиков от этого стал уставать: он больше не желал ни молоденьких поклонниц, ни самовлюбленных, не слишком умных писа- тельниц среднего возраста, ему все меньше хотелось быть похожим на Панаева, но и муторный опыт Некрасова его не привлекал, — напротив, он все больше жаждал душевного тепла и уюта. Прижаться, склонить голову на плечо, закрыть глаза… Он пытался рыться в памяти, но не находил… Почти не находил… Все было не то или безнадежно испорчено. Им самим испорчено. Юрий Матвеевич начинал впадать в хандру: все, чему он посвятил жизнь, что казалось исклю- чительно важным, незыблемым, что он написал, ради чего кривил душой, лгал в прошлой жизни, а ведь его считали прогрессивным, талантливым, подающим большие надеж- ды, сравнивали то с Федором Абрамовым, то с Юрием Три- фоновым, — все со временем обесцветилось, обесценилось. Оказалось не то. Многое Новиков недодумывал раньше, недопонимал, боялся признаться даже самому себе, что ему не хватает смелости, прыти, что он слишком любит себя, что чрезмерно осторожный. Совок, как стали позже говорить.

А потом все сломалось в одночасье. Казалось бы, сво- бода! Ан нет, писатели растерялись, замолчали. Цензуру отменили, а писать стало не о чем. Захлестнуло мелкотемье. Парадокс, но литературу перекрыла журналистика. Вместо выдуманного — настоящее…

Литература выживала, но как? Все кругом делали вид, при- творялись, будто ничего не происходит. Между тем Новикову казалось, что он присутствует на похоронах. Журнал умирал. Читателей становилось все меньше, в разы. И сил что-то из- менить не было. И — таланта не хватало. И начатый им роман, написанный до середины, много лет пылился на столе.

Что-то происходило и с ним самим. Устал, сломался. Юрий Матвеевич был грамотный человек. Он сам себе по- ставил диагноз: депрессия. Хоть в петлю лезь!

Случайно взгляд Новикова остановился на подшивке стихов, которые положила перед ним вечная энтузиастка

Эльмира. Электрификация мира. Зачем? Он никогда их не читал. Скучно. Он давно устал от рифм. Слишком часто рифмы заменяют мысли. Но она с упорством старой девы всякий раз клала их на самое видное место.

Вы не такой, как мечталось, — не лучше,

не хуже —

просто иной.

Мне показалось, что стало чуть-чуть расстояние

уже

между Вами и мной.

Кажется, скоро оно и совсем растает, и до руки

чтоб дотянуться, лишь шага всего не хватает или строки1.

В первый момент Новиков растерялся. Вздрогнул. Будто сквозь него, прямо к сердцу, прошел ток. Сквозь его тоску. Словно незнакомка из Сызрани, золотоволосая, красивая, молодая, с дивным одухотворенным лицом, с тонкими из- ящными руками, словно не стихи она прислала, а тайное послание ему! Ему! Будто многие пустые годы ждал он этого письма. Будто душа его, истосковавшаяся, замерзшая, ожи- дала именно этих слов! Именно от нее! И вот — дождался!

А ведь были у него женщины, и немало. Жена — не в счет. Черствая эгоистка, эготистка. Настоящего дарования у нее нет, но — умна, хитра, пронырлива. Заурядная, в общем- то, женщина, средненькая, талантик — так себе. Наделена, однако, необыкновенной пробивной силой. Впрочем, тут не столько сила. Деньги, женские прелести. Да, Ольга Ни- колаевна не в счет… А ведь промелькнуло же и множество поклонниц… Как же, главный редактор! Хотя, нужно при- знаться, больше до того! Писатель! Имя! Лауреат! Это сейчас писатель — чудак, неудачник, а лет тридцать назад почти

1 В повести использованы стихи поэтессы Наталии Кравченко.

небожитель. И все эти девочки, мечтательницы, графоман- ки, но встречались иногда и талантливые, — все с экзальти- рованным восторгом смотрели на него. Только что видели? Человека? Мужчину? Иногда бывало! Но чаще — имя!

Да что им далось имя? Писатель… «Что в имени тебе моем?» Да, что? А ведь пусто, ничего не осталось. Как ми- раж… Чаще всего Татьяны и Лены… Разве что на память пальцы загибать…

А эта милашка из Сызрани, золотоволосая. Сколько ей лет? О ком это она? Слова, какие особенные слова! Юрий Матвеевич давно разучился доверять словам, но тут… Тут не могло быть фальши!

Зову тебя. «Ау! — кричу. — Алё!» Невыносима тяжесть опозданий, повисших между небом и землей, невыполненных ангельских заданий.

Пути Господни, происки планет, все говорило: не бывает чуда.

Огромное и каменное НЕТ тысячекратно множилось повсюду.

«Ты слышишь, слышишь? Я тебя люблю!» — шепчу на неизведанном наречьи, косноязычно, словно во хмелю,

и Господу, и Дьяволу переча.

Луна звучит высокой нотой си, но ничего под ней уже не светит. О, кто-нибудь, помилуй и спаси! Как нет тебя! Как я одна на свете.

«Неужели это о муже?»

Только теперь Юрий Матвеевич начинал догадываться, что мучило его все последние дни, недели, годы. Одино- чество. С младых ногтей, с тех самых пор, как вырвался от

родителей и учился в Литинституте. Среди людей, среди друзей, вот только друзей настоящих не нашлось. Собутыль- ники. Попутчики, или как их там… Карьера… Вот о карьере думал… О славе…

Сколько их было там, девчонок, в Литинституте. Не- глупых вроде бы девчонок. И настоящих, талантливых, кто хорошие стихи писал, и графоманок. И ребят тоже. И ведь никто не пробился, никто. Печатались. Ну и что, что печа- тались? Положить на это жизнь? За несколько строчек — жизнь? А ведь неплохие, хорошие, замечательные даже дев- чонки и ребята.

А он сам? Посмотреть со стороны — преуспел. А на самом деле? Жил этим, пробиться, выскочить на самый верх, до фанатизма, до оргазма…

Когда-то Новиков начинал совсем неплохо. Издал не- сколько книг, и вроде даже неплохих книг — так, по крайней мере, казалось тогда. Получил премию, стал лауреатом. Но ведь и книги под нож. Устарели вместе с эпохой. С совком. Да, было. Сам себе цензор. В Литинституте еще. Нельзя сказать, что колыбель свободы — того нельзя, и этого нельзя, и то опасно, — но трепыхались. Говорили, спорили ночи на- пролет. Вот тогда впервые и решил написать. Так и назвал свою повесть: «Три поэта». Название рабочее, условное. О Борисе Корнилове, Павле Васильеве, Ярославе Смеля- кове. Но так и не докопался, за что двух первых расстре- ляли, — антисоветского ничего в них не открыл. За то, что пили? Выпендривались? Так богема! Стихи писали и водку пили. Только кто не пил? Шолохов и тот: «С такой жизни

запьешь!»1

Однако протянул нитку — в Крым, «Жидовка»2 привела. И дальше, дальше. Десятки тысяч казненных. Мертвые

1 Якобы эти слова сказал М. Шолохов Сталину в ответ на упрек в злоупотреблении спиртным.

2 «Жидовка» — стихотворение Я. Смелякова о большевичке Розалии

Землячке (Р. С. Залкинд; другой псевдоним — Демон). Впоследствии Я. Смеляков с целью избежать обвинений в антисемитизме дал стихот- ворению название «Курсистка»

в море, как неубитая армия. «Фурия красного террора»1. Все-таки гуманитарии, кое-что читали, как ни шмонали на границе… Мельгунова…2 Шмелева…3 Толе Блинникову читал — добрый был парень, так и застрял в провинции рядовым от литературы. Не все читал, отрывки. Но сам же и испугался. Не дай бог, разболтает, а то и хуже. Спрятать негде было: общежитие, все под негласным контролем. Уж что контроль — знал, и все знали, дежурная как-то пробол- талась. Дураки и те догадывались. Идеологическая сфера. Оттого сам, ножницами на мелкие кусочки. Нельзя было иначе.

И потом не раз чесались руки. Серебряный век, эмигра- ция, революция, Париж — все не так, как в учебниках. Дон Аминадо4, граф Толстой, Бунин, Цветаева, Мережковские…5

1 Фурией красного террора назвал А. Солженицын Р. Землячку, ор- ганизовавшую и возглавившую красный террор против оставшихся в Крыму военнослужащих белой армии Врангеля. Но не только белогвар- дейцы, фактически террору жесточайшим образом было подвергнуто все население Крыма.

2 Мельгунов Сергей Петрович (1880–1956) — русский историк и по-

литический деятель. Находясь в эмиграции, занимался историческими исследованиями о русской революции и Гражданской войне. Наиболь- шую известность С. П. Мельгунову принесла книга «Красный террор в России», впервые изданная в 1923 году в Германии. Книга переведена на многие иностранные языки, в России впервые издана в 1990 году.

3 Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950) — русский писатель, публи-

цист, православный мыслитель. О красном терроре в Крыму пишет с потрясающей силой в своем произведении «Солнце мертвых». Жертвой красного террора в Крыму стал 25-летний сын Ивана Шмелева, офицер царской армии Сергей Шмелев.

4 Дон Аминадо (Д. Аминадо, настоящее имя — Аминад Петрович

Шполянский; имя при рождении — Аминодав Пейсахович Шполянский; 1888–1957) — поэт-сатирик, мемуарист, по профессии адвокат, один из заметных представителей Серебряного века, в 1920 году эмигрировал из Советской России, жил во Франции, печатался в эмигрантской прессе, больше всего в газете Павла Милюкова «Последние новости».

5 Супруги Дмитрий Мережковский (1865–1941) и Зинаида Гиппиус

(1869–1945).

Дмитрий Мережковский — выдающийся русский писатель и мысли- тель, поэт, переводчик, литературный критик, историк, религиозный

Так и не написал ни строчки! Все в себе носил. Ждал. А ведь какие образы! Те же Кутепов1, Миллер2. Так ведь и Пастер- нак сколько лет доктора своего, Живаго, держал на замке. Все в себе. Страна молчунов!

«Мы обречены на немоту.

Все с собой уносим в темноту».

Так и жили, пока в девяносто первом все не рухнуло, вся прежняя жизнь. Думали: свобода, а оказались не нужны. И он сам, и его книги, Новикова. Вместе с совком. Войно- вич вернулся, Рыбаков, бестия, вышел из подполья. А он,

философ, общественный деятель, борец против коммунизма, один из главных представителей русского Серебряного века, в частности, один из зачинателей русского символизма, основоположник русского историо- софского романа, пионер религиозно-философского анализа литературы, выдающийся эссеист. Многократно был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Зинаида Гиппиус — русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, идеолог русского символизма, одна из наиболее ярких фигур Серебряного века.

С 1919 года супруги находились в эмиграции, преимущественно во Франции, являясь одними из самых значительных фигур русской эми- грации.

1 Генерал от инфантерии (1920) Александр Павлович Кутепов (1882–

1930) — русский военный деятель, участник Первой мировой войны, один из лидеров Белого движения, эмигрант. В 1928–1930 годах — пред- седатель Русского общевоинского союза (РОВС), активный борец против большевизма, был похищен в Париже агентами ОГПУ в рам- ках операции «Трест». Место гибели генерала неизвестно. По одним данным, генерал Кутепов оказал сопротивление и скончался от сердеч- ного приступа, вероятно, вследствие введения ему большой дозы мор- фия в процессе борьбы, и похоронен во дворе частного дома. По дру- гим данным, скончался на пароходе, следовавшем из Марселя в Ново- российск.

2 Генерал-лейтенант (1915) Евгений-Людвиг Карлович Миллер (1869–

1939) — русский военачальник, руководитель Белого движения на севере России (1919–1920), с 1930 года, после похищения генерала А. Кутепова, возглавлял Русский общевоинский союз (РОВС), непримиримый борец против большевизма, похищен агентами НКВД в 1937 году, вывезен в СССР и заключен во внутренней тюрьме на Лубянке. Приговорен к смертной казни и расстрелян в 1939 году.

Новиков, где был, там и остался. Верноподданный… Не скандалист… Вот она, плата. Расплата…

Так ведь и в самом деле совковые книги. Лицемерил.

Нельзя было без фальши.

Он давно их перерос, эти книги. Сознавал и в то же вре- мя боялся сознаться себе. Это как ребенок, когда вырас- тает из старых одежд. Хотел написать новое, все еще было впереди, собирался, и все никак. Закрутился. Рассказы еще туда-сюда, но роман, большой, энциклопедический… Не только люди. Эпоха. Собственный взгляд… Что-то за- стопорилось. Устал… Слишком рано устал… Тело — в по- рядке, а вот душа… Перегорела душа… Заряд закончился… В Советском Союзе — год за два.

Хотел на необитаемый остров, но где он, тот остров? Разруха в голове. Но, главное, сказать оказалось нечего. Пусто…

Юрию Матвеевичу стукнуло сорок пять, когда ему пред- ложили стать главным редактором. Нет, он, конечно, лука- вит, будто предложили. Пути искал. Ходил и просил. К само- му. И не просто так ходил. Не с пустыми руками… Написал пьесу, предложил соавторство. Унижался. Посмотрите, мол, сделайте исправления…

Впрочем, тут больше всего случай. Время такое подвер- нулось. Перестройка…

Претендентов трое было: Васильев, Савельев и он, Нови- ков. Другие разбежались. В самом деле, не советское хлебное время: безденежье. Все сразу рухнуло, вся система. Сразу стали никому не нужны. Хотя, с другой стороны, — сам Но- виков не застал, но рассказывали, — вызывали на ковер, как школьников, придирались к каждому слову. Чихвостили, доводили до инфарктов, чуть ли не ставили в угол. Умели. Был там особенно один такой, дядя Митя… Хам… Как же-с, идеологический фронт!

И тут тоже: Васильев, вроде как тайный диссидент. Кри- кливый был тип, безудержный. Когда-то чуть ли не черной сотне служил, вернее, прислуживал, но потом резко за- брал влево. Так вот, никем не доказано, ни до, ни после: в

«Апрель»1 не входил, в «Метрополе» не участвовал, но где-то там выступил. Рубашку на себе рвал. Думал, оценят, а вышло наоборот. Подозревали, хотя, вероятно, зря, будто либерал. А в Союзе терпеть не могли либералов.

Потом он заходил иногда, этот Васильев, стрелял червон- цы и плакался на жизнь. С женой развелся и пил, и давно ничего не писал. Да и зачем? В молодости напечатал не- сколько вещей и считался перспективным, но потом все пошло кувырком. И погиб бессмысленно и страшно: спьяну угодил под электричку. Писали — перья-то не перевелись, — что будто не его одного, что будто всю российскую литера- туру переехала та электричка. А, мол, он, Васильев, только частный случай.

Савельев тоже не подошел. Патентованный консерватор. Охранитель. Ругал Солженицына и Сахарова. Опять же, про- фессиональная болезнь, пил. Только умные люди — в меру, а этот — без меры. Учитель. Назидательный такой. К тому же слишком на слуху: только проиграл выборы. Народ, осо- бенно гуманитарный, против него скрипел: ретроград. И в самом деле: прославился охотой на ведьм. Словом, момент оказался неподходящий. Он чуть позже всплыл, дождался- таки своего часа…

А он, Новиков, как раз посередине. И тем, и этим. Не то чтобы близкий друг, но и не враг. Проходная фигура…

…Человек сам выбирает свою судьбу. Сам? Или обсто- ятельства? Теперь-то он точно знает: сам, но только один раз. Это как экзамен без права пересдачи. Вот он и выбрал. И — промахнулся! Или все же судьба сделала выбор за него? Лиля. Новиков до сих пор ее помнит. Вспоминает по но- чам. Ее родинки, ямочки на щеках, глаза, губы, ее аккурат- ные груди, соски. Мечтает. Словно она жива. Кощунственно

желает. Разве можно вожделеть мертвую? Лиля…

…Недолгий случился роман в Литинституте. Концерты.

Театры. Стихи писала… Любовь… Да, любовь…

1 «Апрель» — объединение писателей, выступавших за демократиче- ские перемены.

Все могло сложиться совсем иначе. Но… Был ли он вино- ват? С этой их идеологией, классовостью, со всем этим фа- рисейством… Только весь как оплеванный — на всю жизнь. Руки хотел на себя наложить… Пережил… Со временем забылось. Только в интернете появляется иногда… Редко…

…Век-волкодав. Бандитский век…

Это, кажется, Брехт сказал: «Несчастна страна, которая нуждается в героях». А он, Новиков, не герой. Совсем не герой. Он и не мечтал никогда стать героем. Он — человек рациональный…

…Стихи писала. Вот и дописалась. Зато какие стихи! Толь- ко время нехорошее было, брежневское. Новиков уговаривал ее — не о том писать. О чем-нибудь безопасном. О любви, о комсомоле, да хоть про Братскую ГЭС. И не такие люди писали. Или как он, Юра, о деревне. Про русских писате- лей, про советских. Да мало ли о чем. Уже много чего было можно. Хотя как чуть глубже копнешь, так табу. Он ведь тоже мучился, много о чем не писал. Нельзя! Какое слово могучее: нельзя! Да, нельзя было о том, как собственного деда высылали. И как соседей расстреляли в двадцатом, прямо за околицей. Он, Юра, конечно, не мог видеть. Это бабушка — крестилась и цветы носила полевые. И — помни- ли люди, говорили… Шепотом говорили…

Новиков не писал, боялся, знал все правила игры, а она писала, Лиля! Хоть бы прославилась сначала, а потом… Так нет же. Стихи ее в списках ходили. Про Свободу, про это самое «нельзя», про Бутовский полигон1. Дед у нее там был расстрелян. Так ведь большевик был дед. Раскулачивал- расказачивал, расстреливал направо и налево, вот и до него докатилось кровавое колесо.

Прямо из постели (а хороша была Лилечка, во всем была хороша) вытащили Новикова к оперу, студентом последнего курса, и эти самые стихи положили перед ним.

— Узнаешь? Читал?

1 Бутовский полигон — место массовых казней в годы большого тер- рора в Подмосковье (сейчас Москва).

Отпираться было глупо. На всю жизнь Новиков запом- нил дрожь в ногах и пот под мышками. Резкий такой запах. Страх. Вот тогда он понял, что у страха есть запах. Еще успел подумать: «Павлик Морозов». Догадался, что и ему придется стать Павликом Морозовым. Только тот сам, по глупости, а он…

— Узнаю…

Не герой. Но и выхода не было. Не мог сказать, что не читал.

— Пиши все, что знаешь. Или — из института. Ей ты ни- чем не поможешь. Доигрались…

И Новиков писал, все писал. И ходил на очную ставку. Своего сексота, настоящего, они выгораживали, он мог им еще пригодиться. Хотя Новиков догадывался. Впрочем, сек- сот наверняка существовал не один. Но увы, так выходило, что сексот — это он, Новиков. Лиля так и решила, и не стала с ним разговаривать. Гордая. Да что такое гордость против системы?

После этого им ничего не стоило Новикова доломать. Уж что-что, а ломать они умели. Выбора у него не было. Если хочешь стать писателем, сделать карьеру — сотрудничай. А нет — значит, пропадай или уезжай, только никто тебя никуда не отпустит.

Лилю Новиков с тех пор видел всего два раза. На очной ставке и когда уезжала. Высылали из страны. Но и там — не- долго. Руки у них были длинные. Дотягивались и туда. Уж что они умели в совершенстве: ненавидеть. Мстить. Всех, кто не с ними, считать отщепенцами. А Лиля продолжала писать. Не боялась. Не верила, что могут убить.

Опять же, никем не доказано, но почему-то именно у Лили в горах отказали тормоза. Как у Амальрика. А Гинз- бурга-Галича убило током. И Литвиненко. А Рохлина непо- нятно почему убила жена.

Когда Лиля уезжала, Новиков работал в журнале. Долж- ность он занимал маленькую — и все равно провожать Лилю казалось опасно, даже поговорить минуту, могли уволить с работы, как-никак идеологический фронт. Он догадывался,

что ничего хорошего из этого не выйдет, пятно было несмы- ваемым, хотя, видит бог, ему не в чем себя упрекнуть, мало кому удавалось не измазаться, лишь отдельным чудакам, но он пересилил себя и пошел. По молодости очень хотел оправдаться.

Но все получилось именно так, как он и опасался. Про- вожали Лилю только два человека. Два отвязных поэта, которые сами… провоцировали… Тоже хотели на Запад. Из остальных, а друзей и сочувствующих у Лили было много, не пришел никто. Боялись. Прощались заранее. Но разговора не вышло.

— Ты, Новиков, слабый человек. Они потому и процве- тают, что кругом слабые, что боятся говорить правду. Я не держу на тебя зла: это не твоя вина, скорее беда. Я тебе даже сочувствую. Хотя ты ведь далеко пойдешь, Новиков.

— Это, Лиля, не я. Все у них было готово. Не отвертеть- ся. Я предупреждал. Тут у них чуть ли не каждый второй стучит… — Но она и слушать не стала. Все такая же гордая. В мыслях Лиля уже находилась на свободе. Новиков стал ей неинтересен. Не из того теста.

После этой встречи, последней, Новиков долго ходил как побитый. Репутация его оказалась сильно испорчена. Он по- думывал, а не податься ли на Запад? За Лилей? Чем вся эта шушера, все эти Савенко-Лимоновы, мистики Мамлеевы и откровенные придурки Дугины1 лучше его? Там, на Западе, всякой твари по паре.

Но — не решился. Быть может, из-за женщин и не решил- ся. Что американки? Пахнущие спортзалом феминистки. Кому он нужен там, бедный русский писатель? Со своими кошелками ехали наши ниспровергатели. А тут — замуж- ние, незамужние, всякие. Писатели были в цене. Кто-то догадывался, конечно, что сотрудничал, ходили слухи, но…

1 В отличие от Э. Лимонова и Ю. Мамлеева, А. Дугин, считающийся философом, социологом и политологом, бывший член фашистского

«Черного ордена», Национально-патриотического фронта «Память» Дмитрия Васильева и один из основателей Национал-большевистской партии, в эмиграции никогда не был.

молчали. Не принято было об этом говорить. Знали, от них не отбиться.

И вот на склоне лет и вспомнить нечего — все промель- кнули. Ни любви, ни привязанности особой. Имена и те не всегда удавалось вспомнить. Богема…

Женился Юрий Матвеевич далеко за сорок на известной писательнице Варвариной, однако как жил до того бобылем, так бобылем и остался. Ольга Николаевна была на несколько лет старше Новикова и хозяйка никакая, кастрюли она не переносила, зато вся в себе, в астрале, как говорила сама. Обожала себя в литературе. Новикова она почти не замечала и уже много лет только по понедельникам и пятницам под- пускала его к себе.

Считалась Ольга Николаевна природной рифейкой, и по рождению, и по образу мыслей, хотя давно прижилась в Москве, — от этого в ее прозе, мелковатой и эклектической, присутствовали и Хозяйка Медной горы, и Великий Полоз, и бабка Синюшка, и Огневушка-Поскакушка, и недавние бандиты, уралмашевские и центровые, и новые русские форбсы. Писала она и о загадочных волшебных камнях, и о необыкновенных корундах, и о горных духах и чудо-ма- стерах. Вообще помешана на потустороннем и сказочном, чего никак не могло быть. Многие, и Новиков в их числе, писания ее считали странными и даже болезненными, но это не мешало ни ее непонятной известности, ни необыкно- венной практичности. В том, что касалось премий, грантов, поддержки меценатов, дружбы с телеведущими, поездок за границу, равных ей не существовало. Варварину всюду печа- тали, даже за границей, и рецензенты как один находились от нее без ума, хотя, видит бог, имелось множество авторов лучше ее. Но их отчего-то не замечали. Вообще ее проза ка- залась Новикову искусственной и надуманной, но, главное, ни о чем. Не то чтобы Юрий Матвеевич ей завидовал, все же супруга, но…

Таинственные свои связи Варварина пуще ока берегла от посторонних глаз, так что Новиков только лет через пять докопался, что главный ее спонсор — бывший гражданский

муж и по совместительству олигарх Катин, с которым Варва- рина по-прежнему поддерживала очень тесные отношения. Настолько тесные, что Юрию Матвеевичу казалось впору подавать на развод. Хотя, с другой стороны, у Катина к тому времени имелась прелестная юная супруга, которую он, не жалея денег, раскручивал в качестве телеведущей.

Он, этот бывший, Катин, имел самые близкие отноше- ния с литературой: состоял в учредителях и спонсорах всех главных премий, которыми награждалась Варварина. Он же, как оказалось, оплачивал рекламу и издание ее книг: статьи в газетах, многочисленные рецензии и выступления на теле- видении, в гордом одиночестве и в окружении таких же, как она сама, придуманных звезд.

— А мне ты не хочешь помочь? — как-то слегка подшофе спросил Новиков. — Я, чай, тоже не последний человек в литературе. Тоже лауреат, еще советского времени. Проще- лыга твой банкир, не обеднеет. Ведь графоман, ну, чистый графоман. Предлагал мне хорошие деньги за публикацию в журнале. И я бы, грешным делом, взял, не святой, но есть же для всякой бездарности предел.

— С тех пор он про тебя и слышать не хочет, — пожала плечами Ольга Николаевна.

— Ревнует, — засмеялся Новиков. — Все-таки родствен- ник. Как говорили римляне, через это самое место. Сакраль- ное.

— Ты не смейся, — обиделась Варварина. — Он не бездар- ный. Он любой текст может купить, ему не нужно писать. У него другой дар!

Пришлось Новикову осознать, что любовь любовью, хотя какая тут любовь, а денежки врозь. И слава тоже. Слава, наверное, особенно. При этом смотрит на него свысока, с ощущением превосходства, а с чего бы? И плевать ей, что Новиков замыслил гениальный роман про Серебряный век, грандиознейший, не чета ее доморощенным «Корундам» и потешным через сто лет «Красным и белым».

Печатать, однако, Ольгу Николаевну приходилось регу- лярно. Выбрасывал других и ставил Варварину. Не читал —

давно не читал, не интересно, но ставил. Не мог отказать. Не только жена, но и имя.

Ольга Николаевна, правда, не оставалась в долгу. Сама она редко что-то редактировала, не любила черновую работу, но всюду у нее находились приятели и знакомые — от агентов до издателей, — а рецензенты так просто готовы были рас- шибиться.

Когда-то с Ольгой Николаевной встретились они на книжной ярмарке в Нижнем. То есть и раньше были зна- комы, но шапочно, пересекались изредка в ЦДЛ1, бывало, произносили несколько слов, и Юрий Матвеевич тайно (но разве можно скрыть такое от женщины?) пялил глаза на ее красивые, стройные ноги. И еще писатель Кротов хвастался, будто у него с Варвариной был недолгий, но бурный роман. Впрочем, скорее не роман, а трехактовая интрижка. Мол, тот еще темперамент, Мата Хари. А тут — торжественный бан- кет, вино, стихи, проза, и Новиков, слегка пьяный, первым из писателей решился подсесть к знаменитости.

В тот вечер он был красноречив, как Цицерон, стихи — от Лорки до Гамзатова и от Фета до Юрия Кузнецова, как из дырявой кошелки, сыпались из него — сказывалось ли- тинститутское прошлое. Затем он перешел на трагический Серебряный век — в самом деле трагический: кто расстрелян, кто с сумой, кого уморили, кто сам наложил на себя руки, только самые удачливые тихо умерли на чужбине. Ольга Николаевна, раскрасневшаяся, растаявшая, поощрительно улыбалась, так что к концу вечера Новиков, не стесняясь, все больше, все сильнее обнимал знаменитую. Так, в обнимку, хмельные, они едва добрались до гостиницы.

Новиков вошел к ней и торопливо стал расстегивать пла- тье. Груди у нее оказались стоячие, красивые, с большими сосками. Новиков припал к ней, к своей Афродите, стал целовать, он изнемогал от желания, будто безусый юнец. И она — Ольга Николаевна оказалась женщиной опытной, бывалой.

1 ЦДЛ — Центральный дом литераторов в Москве.

Позже Новиков ревновал ее: и к бывшему сожителю, оли- гарху, и к другим, и всякий раз переживал, когда она ездила без него на разные фестивали и конференции. Воображал, да что воображал, знал буйный литературный народ. Сначала неумеренно пьют, говорят высокие слова, читают стихи, а потом… Любовь, вот что потом. Кто как, конечно. Но Ольга Николаевна не из смирных. Одно слово, богема…

В тот раз все было совершенно замечательно. Невообра- зимо, невозможно! «Сучка, сучка, — вспоминал он потом, и сердце начинало колотиться. — Сучка»! Но это — четверть века назад.

Она была умелая, жадная, баба что надо, так что к утру Новиков выдохся. Проснулся он поздно, с трудом разлепил глаза, опоздал к завтраку и едва не пропустил встречу с чи- тателями. Да уж какая там встреча: Новиков был явно не в себе и нес, что называется, пургу. В гостиницу он вернулся к обеду и, как сумасшедший, с воскресшими силами кинулся в номер к Варвариной. Но, увы, Ольга Николаевна оказалась не одна. Рядом с ней на кровати сидел писатель Сергиенко, совершенно бездарный, к тому же имевший нехорошую репутацию тусовщика и волокиты. Новиков хотел с ним подраться, но тут увидел еще двоих. Вся компания сидела с сигаретами и распивала коньяк.

— А, Юрочка, — приветствовала Ольга Николаевна так, будто это не Новиков проснулся сегодня утром в ее постели, и поощрительно улыбнулась. — Вы знакомы?

— Слегка, — сквозь зубы процедил Новиков. — Александр Васильевич, автор знаменитого «Государева преступника»? Книгу эту Сергиенко написал много лет назад. В свое время он учинил громкий скандал из-за того, что его роман, по отзывам весьма слабый, остался без премии, и с тех пор ничего не писал и не публиковал, но регулярно мелькал в разных литературных тусовках и всюду рассказывал, что вот- вот закончит нечто совершенно великое. Что, мол, раньше

было нельзя, но он все равно секретно собирал материал.

Но что мог делать этот пьяница, балабол и бабник в обще- стве Ольги Николаевны? С какой стати она терпела его? До

конца фестиваля раздосадованный Юрий Матвеевич не от- ходил от Варвариной ни на шаг. Сергиенко тоже крутился где-то рядом, но, слава богу, обошлось без драки, и предпо- чтение было оказано ему, Новикову, так что и вторая ночь была его, и третья тоже, и в Москву Новиков вернулся вы- мотанный до дна и отсыпался целые сутки.

С тех пор они периодически встречались в течение не- скольких месяцев. Нельзя сказать, что их отношения сло- жились безоблачно, напротив, чем больше Новиков узнавал свою Венеру, тем больше колебался. Ольга Николаевна то хитро приближала его к себе, то не очень деликатно отдаляла. У нее наверняка существовала вторая жизнь, плотно закры- тая от Новикова. Она, вероятно, как и он, тоже испытывала немалые сомнения. С ней вовсе не было так комфортно, как с какой-нибудь молоденькой поэтессочкой, которая таяла от одной мысли, что перед ней главный редактор известного журнала и лауреат и что он может напечатать ее стихи. Но, с другой стороны, Варварина была известная писательница, при деньгах, могла быть Новикову исключительно полезна, и — все эти девочки не стоили этой изощренной блудницы в постели. Новиков догадывался уже: вовсе не золотым своим пером всплыла Варварина на самый верх. И все ее фари- сейство, все манерничанье, вся многозначительность — ну, нужно же было что-то выложить на стол. От этих мыслей Новиков испытывал нехорошую ревность, однако, странно, ревность не отталкивала, а совсем наоборот. Он рвался стать победителем, взнуздать эту дикую, хитрую, себялюбивую, так до конца и не объезженную кобылицу.

У Юрия Матвеевича, правда, бывали опасения, что он не справится с ней, что при случае, а случай всегда подвернется, эта женщина наставит ему рога, но, удивительно, это еще сильнее притягивало к ней — в этом заключался спортивный азарт, а может, и что-то болезненное, гипосексуальное, ма- зохистское. Он утешал себя: «Все мы имеем право на свои извращения!»

Юрий Матвеевич сильно колебался, а решилось все в один миг.

— Юра, — он почувствовал, что она волнуется, но взгляд ее был испытующим, холодным, они оба едва отдышались после очередной близости, в изнеможении упав на подуш- ки, — Юра, меня приглашают во Францию. Премия, очень даже престижная. Приглашают… с супругом. Я, конечно, могу одна, но… Тебе очень подойдет фрак.

Дело было не во фраке и не во Франции. Новиков уже бывал у пожирателей лягушек, и даже не один раз. Видел и Версаль, и Лувр, и замки Луары, и гулял по Елисейским Полям. В первый раз возили еще в советское время, и он, Новиков, писал потом подробный отчет про себя и про других. Однако предложение было сделано и нужно было отвечать. А он, Новиков, вовсе не хотел Варварину обидеть. И тем более потерять.

Да, так, хотя казалось странно, были любовниками, и он печатал ее в своем журнале, и все равно: Варварина. Оля, Олечка, Оленька — в минуты тепла, а про себя по-прежнему Ольга Николаевна, что-то зациклилось в нем, какой-то рудиментарный механизм, уж очень давила авторитетом. Ей требовалось поклоняться, дарить цветы, требовалось восхищаться ее писульками, признавать ее гениальность. Рифейская Жорж Санд. Хотя он, Юрий Матвеевич, был на голову выше. В одну минуту мог расчеркать любой ее текст. Характер у Варвариной был трудный. Нарцисс в юбке.

Всю молодость терпела, ждала, плакала. Тихий ангел. Как кошечка, прятала до времени коготки. И вовсе не пером, не талантом… Но сучкой оставалась манящей и в свои почти пятьдесят. Знала, что еще недолго. Умна. Недаром вокруг нее всегда вились мужчины. И олигарх Катин, бывший ее — кто? Муж, любовник, содержатель, партнер? Ебарь? Разо- шлись, а все еще облизывался. Гарем развел, а с Варвариной в дружбе. Новиков никогда их не ловил, да и не мог бы, но что-то по-прежнему между ними было. Новиков видел его вблизи: мужчина как мужчина, длинношеий, как жираф, взгляд холодный, высокомерный. Так богатые смотрят на бедных, успешные — на неудачников. И этот, Сергиенко, тоже крутился вокруг нее. И другие. Как мухи на мед.

В Париже все было замечательно. Белые сорочки, фраки, речи, застолья, на книжной выставке очередь к Варвариной.

«Да что ж она такое?» Новиков никак не мог взять в толк. Пишет бездарно, а… Ну точно, все точно про голого коро- ля. Читателю можно всучить. Читатель купит и поставит на полку.

Главное, он, Новиков, стоял и улыбался.

В Париже первая кошка пробежала. Хотя нет, наверное, раньше.

— Я вижу, Юра, ты не рад за меня?

— Рад, — сказал он через силу и попытался улыбнуться. — Скромный муж великой жены.

— Нет, не рад. — Варварина серьезно обиделась. А между тем никогда не прочла ни один его рассказ, ни роман, тот самый, что Новиков много раз начинал и бросал. Тот самый, про Серебряный век, который он собирал буквально по крупицам. Правда, и он никогда не читал ей отрывки. Разве лишь однажды, в самом начале. И увидел: ей не интересно.

— Ты пишешь про Гумилева, а думаешь про себя.

«Вот язва так язва». Больше он читать ей не пытался.

Сам Новиков Варварину читал редко и с двойственным чувством: не глупа, продвинута, но о чем? Для чего? Ее бабья проза казалась Новикову искусственной и холодной. Нена- стоящей. Придуманной. Литературный фианит по цене из- умруда. Неужели критика не видит? Хотя уж кто-кто, а он-то знал: критики не существует больше. Существует обслуга. Коррупция не только во власти.

Они съехались. Это был настоящий марафон, многолет- ний, многотрудный. До того у Варвариной имелась двухком- натка-малогабаритка, на большее олигарх не расщедрился. Съехались, сделали ремонт, расставили новую-старую ме- бель, книжные тома и — поняли, что чужие, но что больше уже никуда. Не оставалось ни сил, ни денег, и жалко трудов. Да и куда, зачем? С тех пор Новиков обитал в роскошном своем кабинете, а Ольга Николаевна облюбовала спальню с антикварным столом, за которым, по утверждению про- давца, сам Евгений Боратынский писал свои романтические

поэмы. Развесили на стенах мрачноватые картины пере- движников. И только по понедельникам и пятницам…

В остальные дни они встречались на кухне и в огромной, с мебелью в стиле Людовика, гостиной-столовой, захламлен- ной шкафами, книгами и старыми вещами, выбросить кото- рые было некогда и жалко. Книгами, которые они никогда не прочтут, а хранить больше негде. В молодости, в другой жизни, Новиков, как и множество иных людей, коллекцио- нировал книги, благо стоили они копейки. У него, как у чле- на Союза, имелся доступ к писательской лавке на Кузнецком Мосту, и он без особого разбора покупал все подряд. Юрий Матвеевич в некотором роде немалую часть жизни прожил при коммунизме: писательская книжная лавка, писательская поликлиника, дома отдыха писателей, писательские наборы с колбасой и икрой — отдельно по будням и к праздникам. Как-то на исходе той жизни Юрий Матвеевич получил даже пропуск в ателье ЦК. И если бы не рухнуло все, Новикову положено было в конце пути место на Новодевичьем клад- бище. В крайнем случае — на Ваганьковском.

Но то — раньше. Сейчас же они с Ольгой Николаевной жили, можно сказать, в коммунальной квартире, где во- лей-неволей наблюдали друг за другом, как в стеклянном

«Доме-2».

Новиков в этой жизни так и не обзавелся детьми, суетли- вые годы пролетели мимо. У Варвариной же имелась дочь, появившаяся на свет в городе цареубийства в те далекие дни, которые для Новикова навсегда остались тайной. Он сумел только выпытать, что в это гиблое время Варварина тихо про- зябала в нищем издательстве, безнадежно пыталась печатать- ся и думать не думала о Москве. Как полагал Новиков, была одной из тех девочек, которым несть числа в искусстве — от литературы до балета, — которые, словно бабочки, порхают из рук в руки профессиональных ловцов. Что Ольга Николаевна тоже, он не сомневался — ее соблазнил махровый критик, известный непримиримостью к противникам соцреализма. Она, правда, отрицала — утверждала, что будто бы это лю- бовь. Но скоро все закончилось трагическим разрывом.

Что происходило потом, Ольга Николаевна не делилась с Новиковым никогда, десять лет ее рифейско-московской жизни словно поглотила черная дыра, длинное многоточие, где неотчетливо грезились литературные романы с литера- турными же генералами и лишь в самом конце многото- чия чудесным образом материализовались олигарх Катин и финансово близкая к нему издательница Маша Шуткина, молодящаяся, очень влиятельная дама в черных очках и в черных же перчатках без пальцев.

Новиков знал только, что дочку Ольги Николаевны На- стеньку вырастила бабушка вдали от тогда еще не знамени- той мамаши. И что, закончив институт, очень далекий от литературы — о родительской стезе обиженная Настенька и слышать не хотела, — Настенька, не попрощавшись с мате- рью, сбежала в Америку и вышла замуж за миллионера.

«Как Екатерина Первая, — мнилось иногда Новикову, ког- да он размышлял о супруге. — Так же из рук в руки… И стала императрицей… После олигарха Катина настоящая литера- турная богиня. А ведь и Крым и рым, через все прошла».

В самом деле, Катин все умел превращать в золото, как ослоухий Мидас1. А ведь сам — когда-то неудачливый режис- серишка, бомбила2, катала3, авторитет, как писали про него в интернете, но опять же, богема! Новорусский Мамонтов4. Любил и покровительствовал артистам. В новое время он перебесился и вырос на обмене и обналичке, а в приватиза- цию задешево скупил активы.

И насчет махрового критика Новиков навел справки. К тому времени бывший сердцеед уже лет десять как умер. Рассказывали, что порядочная сволочь, выслуживался, на том и сделал карьеру. И насчет Синявского с Даниэлем, и

1 Согласно греческой мифологии, фригийский царь Мидас просла- вился тем, что все мог превращать в золото, а также ослиными ушами.

2 Бомбила — частный таксист, который не платит налоги.

3 Катала — карточный шулер (уголовный жаргон).

4 Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) — известный русский пред- приниматель, железнодорожный магнат и одновременно крупный меце- нат, организатор и владелец частного театра.

насчет Солженицына, и даже Любимова и Нуреева — про всех писал и ничего, в перестройку перестроился и стал очень даже прогрессивным.

…К семидесяти он устал, Новиков, устал. Усталость на- капливалась долго, давно, но вот как-то сразу… Тело еще оставалось крепким, но душа… С душой явно творилось неладное. Жизнь, можно сказать, прожита зря — пустая жизнь — ничего после него не останется. И Ольга Никола- евна не та, чужая, всегда была чужая. И сил нет разойтись, да и незачем…

Вчера только уехала в Германию выступать. Не попро- щались, как чужие…

Но если подумать, то и сказать-то ей нечего. Эгоцентрич- на, только о себе и говорит. Но и ему, Новикову, нечего. Все оказалось не то. Все, что происходило после Литинститута. И писал — не то, так ведь и не дали бы написать то. Но и не знал, не умел. Вот Лиля, она знала. Тут не к а к писать глав- ное, это многие умеют: излагать свои маленькие мысли. Тут ведь ч т о писать. Вот что важно, о чем, что ты есть сам.

Все промелькнуло, очень быстро промелькнуло. А роман не дописан. И сил нет. И вдохновения нет. И читателей нет. Люди перестали читать. А зачем? Кто такие писатели, чтобы поучать? Литература — жалкое подобие жизни…

Из пены сирени рождается лето, из первого слова — строка…

Юрий Матвеевич оторопело посмотрел на бумагу. Это Эльмира Антоновна постаралась. Подсунула. Старая дева терпеливо читала все. И иногда находила бриллианты — из сора, из почты, из самотека.

Новые, молодые ее не заменят. Им скучно это все. У них нет этого адского терпения. Этой любви…

А стихи хороши. Кто она, эта незнакомка из Сызрани? Молода? Красива? Печаталась? Что она слышала о нем, Но- викове, в своей тихой провинции? Быть может, он для нее бог? Может, она думает, что в Москве живут боги? Гении?

Что в Москве нет ни интриг, ни сплетен, что там особенные люди? И он, Новиков, особенный, что к нему ничего не при- стало? Не слышала здешних шепотков?

Новикову хотелось, чтобы она была красива. Чтобы не замужем. Чтобы…

Он знал, что все это глупо, что все — поздно, что ничего из этого не выйдет, что он не избавится от Варвариной, но… Он не мог запретить себе мечтать.

…Начать все сначала. Пусть он недостоин, пусть стар, пусть совсем не хороший человек. Грешен. Но другие разве лучше?..

Все заново. Все с чистого листа. Новикову непременно захотелось ее увидеть…

Больше ничего. Увидеть. Такие стихи!

Следовательно, душа у нее нежная, тонкая, поэтическая. Это вам не камни, фарцовщики, битники, хипстеры… Не брутальная проза Ольги Николаевны.

Возвышенная натура. Быть может, одинокая. Как он, Новиков.

— Будем печатать, — распорядился Юрий Матвеевич и, чего никогда не делал, сам написал незнакомке:

«Ваши стихи произвели огромное впечатление. Должен сознаться, я давно не испытывал ничего подобного. Плани- руем напечатать их в ближайшем номере. Просьба срочно прислать Вашу фотографию и Вашу краткую литературную биографию. И, если можете, пришлите еще стихи».

Юрию Матвеевичу хотелось узнать о ней как можно боль- ше, прежде всего, замужем ли она и сколько ей лет. Он долго сидел над письмом, но спрашивать напрямую казалось не- прилично, и он не решился. И само письмо получилось слишком деловое, сдержанное. Он хотел бы написать совсем иначе, но не знал как.

Ответ пришел на следующий день. Удивительно, но все это время Юрий Матвеевич, чего никогда с ним не случа- лось, испытывал сильное волнение, он, словно мальчишка, ждал ее ответ, мечтал о ней и сам же смеялся над собой. И опять-таки, сам же и поставил себе диагноз: влюблен. Но

вовсе не так, как влюбляются мальчишки, бескорыстно и бездумно. Он влюблен был от одиночества, от неустроенно- сти собственной жизни, от того, что до сих пор жил не так, как бы ему теперь хотелось. От того, что Ольга Николаевна не лю