День первый. Суббота, 28 апреля 1945 года

Глава 1. Смерть Муссолини

Время Муссолини было на исходе. Когда он спасался бегством от войск антигитлеровской коалиции, наступающих в районе озера Комо, дуче был пленен днем 27 апреля 1945 года итальянскими партизанами. После его спрятали в горах, где немногочисленные сторонники не смогли бы его найти. Вместе с любовницей Кларой Петаччи Муссолини рано утром 28 апреля был доставлен в Аццано, где и провел остаток ночи в крестьянском доме, который стоял на горе над деревней. За ними присматривали два молодых партизана, которые провели бессонную ночь у двери своих пленников. Один из них подсматривал за Кларой, когда она умывалась перед сном в пристройке, и рассказал другому, что у подруги Муссолини великолепная грудь. Так что ему было понятно, почему Муссолини взял ее в любовницы.

Было уже позднее утро, когда Муссолини проснулся. Клара проплакала всю ночь, запачкав подушку тушью, но Муссолини спал как убитый. После пробуждения его глаза покраснели, а лицо было бледным, почти серым под отросшей щетиной. Его тюремщики видели, что бывший диктатор Италии был в полном отчаянии и собирался с силами, чтобы встретить новый день.

За завтраком в спальне он почти ничего не ел, лишь поковырялся для вида в тарелке с хлебом и колбасой под пристальными взглядами партизан. Муссолини спросил, захватили ли ночью американцы город Комо, и обреченно кивнул, когда ему сказали, что Комо захвачен. Клара снова легла в постель, закрывшись одеялом, чтобы попытаться еще немного поспать, а Муссолини сидел на матрасе, глядя в окно на покрытые снегом горы за озером.

Он так и сидел, когда в четыре часа дня за ним приехали те, кто должны были его казнить. Они быстро поднялись наверх вслед за высоким человеком в коричневом плаще, который называл себя полковником Валерио. На самом деле его звали Вальтер Аудизио, и был он ветераном-коммунистом и участником Гражданской войны в Испании. С той поры и до последних дней он остался антифашистом.

Аудизио ворвался в комнату с пистолетом-пулеметом Стэн в руках.

«Быстрее! – сказал он Муссолини. – Я пришел вас спасти».

«Да ну, – Муссолини даже не скрывал иронию. – Как любезно с вашей стороны».

«Оружие есть?» – спросил Аудизио.

Накануне вечером Муссолини стащил нож на кухне и спрятал его в постели. Но он сказал Аудизио, что оружия у него нет.

Аудизио повернулся к Кларе. Она лежала в постели, отвернувшись к стене.

«Ты тоже, – сказал он ей, – давай, вставай».

Муссолини надел пиджак, а Клара что-то лихорадочно искала в постели.

– Что ты там ищешь? – спросил Аудизио.

– Свои трусики.

– Не беспокойся об этом. И давай, шевелись[2].

Кларе пришлось оставить сумочку и нижнее белье. Она неохотно спустилась по лестнице, громко стуча каблуками. Потом Клару вывели из дома, а ее любовник замыкал все это шествие. Лиа де Мария, в чьем доме все это происходило, наблюдала за процессией из бокового окна, а когда все скрылись, нервно перекрестилась. За то короткое время, что она видела Клару, та ей понравилась. Она надеялась, что с Кларой не случится ничего плохого.

Они медленно спускались по горной тропинке. Клара, которая была на высоких каблуках, отчаянно вцепилась в Муссолини, а у него уже не оставалось сил, чтобы ее поддержать. В какой-то момент он чуть не упал, но удержался на ногах, опершись о стену. Клара хотела ему помочь, но он молча ее оттолкнул. Они продолжили свой путь к дороге мимо трех женщин, стиравших белье в каменном корыте. Потом им встретился старик, спускавшийся с горы с тюком сена на спине, и женщина, которая гуляла с ребенком. Никто из них не узнал Муссолини, но всем было интересно, почему плачет идущая с ним хорошо одетая женщина.

На дороге их ждал автомобиль, черный седан «Фиат» с римскими номерами. Росита Барбарита гуляла рядом с собаками, когда появилась группа людей. Аудизио махнул автоматом и приказал ей убираться. Она так и сделала, а в это время Муссолини и его любовницу затолкали на заднее сиденье «Фиата».

Аудизио уселся на крыло, и автомобиль тронулся с места. Его спутники встали на подножки с оружием наготове. Два молодых партизана, которые ночью охраняли Муссолини, бежали вслед за машиной, которая ехала по горной дороге по направлению к деревушке под названием Меццегра и озеру за ней.

Машина проехала всего пару сотен метров и остановилась у поворота на дороге, который не просматривался с обеих сторон. Машина встала у ворот виллы «Бельмонте». Муссолини и Кларе приказали выйти из машины и встать у ограды. Клара обвила руками шею любовника и недоуменно смотрела на Аудизио, который пробормотал несколько слов о смертном приговоре и справедливости для народа Италии.

– Вы не можете это сделать! – возмутилась Клара. – Вы не можете расстрелять Муссолини!

– Отойди от него! – приказал Аудизио. – Отойди, а то тоже умрешь!

Но Клара Петаччи его не слушала. Она отказалась отойти от Муссолини. Клара продолжала обнимать его и все еще возмущалась, когда Аудизио нажал на спусковой крючок.

* * *

Когда Муссолини встретил свою смерть, его жена Ракеле скрывалась всего в нескольких километрах от него, недалеко от южной оконечности озера. Так как идти было некуда, ее с двумя младшими детьми привезли в Черноббио, недалеко от города Комо, где лояльный чернорубашечник приютил их в своем доме. Они не могли себя чувствовать в полной безопасности, но все же это было лучше, чем находиться на улицах. Там фашистов и всех, симпатизирующих Муссолини, выслеживали и без пощады убивали.

Раздававшиеся вокруг звуки стрельбы приводили Ракеле Муссолини в полное отчаяние. Ожидаемое в скором времени появление американской армии будет сигналом к массовому восстанию против фашистов, которые все еще оставались на севере Италии. Сам Муссолини подался в бега несколько дней назад, лелея мечту о последней линии обороны в Альпах. Но дуче быстро понял, что по мере приближения американцев ряды его сторонников стремительно редеют. В панике он написал жене, призывая ее спасаться самой и спасать детей, а затем присоединился к колонне немецких войск, направлявшейся в Германию. Ему, возможно, удалось бы скрыться, если бы какой-то итальянский партизан не узнал его в лицо, которое не смогла скрыть немецкая каска. Его арестовали и отправили в горы ожидать своей участи.

Его письмо к Ракеле было написано тогда, когда он только обдумывал идею о последней линии обороны в Альпах:

Дорогая Ракеле!

Вот и наступил последний этап моей жизни, перевернута последняя страница моей книги. Возможно, мы никогда больше не встретимся, поэтому я пишу тебе это письмо. Я прошу простить меня за все зло, которое я невольно тебе причинил. Но ты знаешь, что ты единственная женщина, которую я по-настоящему любил. Я клянусь об этом перед Богом, перед нашим Бруно. Ты знаешь, что мы должны направиться в сторону Вальтеллины. Возьми с собой детей и постарайся добраться до швейцарской границы. Там ты сможешь начать новую жизнь. Не думаю, что они откажутся тебя пропустить, так как я им постоянно помогал, а ты всегда была вне политики. Если же они тебе откажут, сдавайся союзникам, которые могут оказаться более гуманными, чем итальянцы. Позаботься об Анне и Романо, особенно об Анне, которая очень в этом нуждается. Ты знаешь, как я их люблю. Бруно с небес тебе поможет. С любовью к тебе и детям. Твой Бенито[3].

Доверившись Муссолини, Ракеле ночью отправилась в сторону Швейцарии, взяв с собой 15-летнюю Анну Марию и 17-летнего Романо. Граница была всего в пяти километрах от Комо, и ее было хорошо видно, благодаря ярким огням. Они были особенно заметны на фоне общего затемнения в Италии. Они встали в очередь из машин на границе, где итальянский офицер, посланный Муссолини, ждал их, чтобы помочь перейти границу. Спасение было почти рядом, но швейцарские пограничники, изучив их документы и сделав несколько телефонных звонков, с сожалением покачали головами и сказали, что не могут их пропустить. Семейству Муссолини «никак нельзя» въехать в Швейцарию.

Когда их развернули на границе, Ракеле была разочарована, но не упала духом. На самом деле она даже почувствовала облегчение от мысли, что ей не придется покидать Италию. Они в темноте возвращались в Комо по дороге, забитой немцами и итальянцами, бегущими кто куда. Партизаны-антифашисты начали возвращаться из Швейцарии и спускаться с гор, чтобы захватить контроль над страной. Время от времени слышалась стрельба, хотя, когда они возвратились, в Комо было тихо.

Они подъехали прямо к штабу фашистов, но обнаружили, что там никто не знает, что с ними делать. Понимая, что они попусту тратят время, Ракеле с детьми вышли из здания. И пока они размышляли, куда направиться и что делать дальше, Анна Мария безучастно сидела на ступеньках штаба. Только на рассвете появился сторонник Муссолини, который над ними сжалился. Как потом вспоминала Ракеле:

Один из наших верных чернорубашечников сказал, что находиться на улице очень опасно. Мы посовещались, и он посоветовал нам укрыться в его доме, который находился в некотором отдалении от центра города. Мы устремились туда. Наше появление в небольшом плохо обставленном доме вызвало настоящее смятение. У них не было для нас еды, и все закончилось тем, что я приготовила для всех завтрак из запасов, оставшихся у нас.

Чернорубашечники отправились, чтобы узнать новости о дуче. Когда они вернулись, то сказали, что собираются устроить нас в колонну, в которой находится мой муж. Также они сообщили, что нашу машину угнали.

Звуки стрельбы постепенно приближались. Мы выглянули из окошка на дорогу, где царила паника. Наши хозяева были напуганы, и мне все время приходилось их успокаивать. Когда помогаешь другим, как-то меньше думаешь о своем горе. Какой-то паренек, которого приняли за фашиста, был убит прямо у нас на глазах. По радио постоянно передавали приказы о том, что фашистов надо искать и без пощады истреблять. Раненые солдаты из соседнего госпиталя, одетые во что попало, разбегались в разные стороны. Вокруг был кромешный ад. Дети были очень напуганы[4].

Стало понятно, что в создавшейся ситуации Ракеле и дети не смогут присоединиться к Муссолини. Да и время было уже упущено, хотя они об этом еще не знали. Они прятались в доме чернорубашечника, боясь выйти на улицы, где бушевала настоящая гражданская война. При этом Ракеле понимала, что им нужно покинуть этот дом как можно скорее, чтобы своим присутствием не подвергать чернорубашечника опасности. Его самого и всю его семью могли просто выволочь на улицу и расстрелять только за то, что они приютили в своем доме семью Муссолини. Правильно было бы спрятаться в каком-нибудь другом месте и там переждать массовые убийства, но где? На улицах царил беспорядок, все и вся были против нее, и Ракеле Муссолини поняла, что ей с детьми просто некуда деться.

* * *

Казнь Муссолини сразу пошла не по плану. Когда Аудизио попытался выстрелить, «стэн» заклинило. Он, ругаясь, схватил револьвер, но он тоже не выстрелил. Муссолини уже понял, что его ожидает. По словам очевидца, он распахнул пиджак и встал прямо напротив Аудизио, бросая ему вызов и призывая совершить свое черное дело.

«Стреляй мне в грудь», – сказал он.

Один из людей Аудизио быстро подал ему свой автомат. Первые пули попали в Клару Петаччи, и она умерла мгновенно. Муссолини отбросило к стене рядом с ней, и он, еще живой, медленно сполз на землю. Подойдя к нему, Аудизио снова выстрелил, уже в упор. Муссолини конвульсивно дернулся и затих у стены рядом с Кларой. Другие партизаны с ужасом смотрели, пораженные тем, что они увидели. Все произошло так быстро, что потом, когда очевидцы рассказывали об этом, оказалось, что все помнят детали произошедшего по-разному.

Когда все закончилось, Аудизио закурил. Водитель тоже закурил, хотя курильщиком не был. Пока они ползали, собирая гильзы, никто не сказал ни слова. За стеной обитатели виллы хоть и слышали выстрелы, но решили подождать и пока не выходить. Они не хотели быть замешанными в чем-то, что их не касалось.

Было четверть пятого. Дождь, который собирался весь день, наконец-то пошел, заставив партизан закончить перекур. Оставив двух молодых партизан охранять трупы под дождем, Аудизио с соратниками сел в машину и поехал в городок Донго, где они провели еще несколько казней. Среди казненных было несколько министров правительства Муссолини и брат Клары Петаччи.

Тела Клары и Муссолини отнесли к дороге и забросили в фургон для перевозки мебели на лежавшую там груду тел. Затем фургон отправился в ночи в Милан. Партизаны хотели на следующий день выставить тела на всеобщее обозрение на площади Лоретто, где в августе прошлого года фашисты расстреляли пятнадцать заложников. Теперь, когда война подходила к концу, должно было свершиться правосудие. Когда фургон отправился в путь, Аудизио беспокоило только одно, чтобы по пути его не перехватили американские патрули и не помешали ему добраться до Милана.

Глава 2. В Берлине

В то время как жизнь Муссолини близилась к концу, Адольф Гитлер трясся от страха в своем берлинском бункере. Над его головой постоянно содрогался потолок, и он настолько ослабел телом и душой, что почти перестал понимать происходящее. Убежище под рейхсканцелярией было построено основательно, в несколько слоев бетона, и могло выдержать самую сильную бомбардировку. Однако Берлин построен на песке, поэтому стены сотрясались каждый раз, когда русские снаряды падали неподалеку. И штукатурка дождем сыпалась вниз, покрывая уже весь пол. Обстрелы начались несколько дней назад, и с наступлением русских войск постепенно приближались. Всем в бункере, включая Гитлера, было понятно, что через день, максимум два, русские постучатся в дверь.

На столе перед Гитлером лежала карта, обычная карта дорог, ведущих в город. С ее помощью он следил за наступлением генерала Вальтера Венка, получившего приказ разомкнуть кольцо вокруг Берлина. Гитлер не имел ни малейшего представления о том, как далеко продвинулся Венк, сколько солдат у него осталось и где сейчас находятся русские. Движения фюрера были механическими. Он постоянно раскладывал и перемещал на карте пуговицы. Он двигал их дрожащими пальцами, как будто расставлял фигуры на шахматной доске. Время от времени он выкрикивал приказы и отдавал ни к кому не обращенные команды. В своем воображении Гитлер все еще одерживал победу в войне с большевиками.

Три дня назад Красная армия завершила окружение Берлина. Войска уже могли видеть в бинокли Рейхстаг – здание парламента с большим куполом, стоявшее в самом сердце города. В другой части Германии русские соединились с американцами на Эльбе, а британская армия наступала в сторону Дании, встречая на своем пути слабое сопротивление. Через несколько дней, независимо от событий в Берлине, война будет закончена. Для нынешнего поколения это будет уже второе поражение Германии.

С самого начала крах был неизбежен. Генералы постоянно предупреждали Гитлера, что этим все кончится. Тогда война еще не началась, и в ходе штабных игр они изучали британскую, французскую и русскую армии. Генералы пришли к выводу, что, независимо от хода войны, в конце концов Германия обязательно проиграет. С генералами были согласны экономисты, которые обращали внимание Гитлера на то, что в Германии слишком мало плодородных земель, а также на природные ресурсы, недостаточные для ведения длительной кампании. Вначале Гитлер соглашался с их точкой зрения, заявляя в «Майн кампф», что война с Англией является ошибкой. Поэтому ее во что бы то ни стало надо избежать. Также он считал, что война на два фронта нежелательна. Но летом 1939 года он предпочел забыть собственные оценки, и теперь вся страна расплачивалась за его авантюру.

И все же Гитлер все еще на что-то надеялся. Он давно уже потерял веру в своих военачальников, надежда оставалась только на генерала Венка. Гитлер верил, что только Венк способен пробиться к Берлину. Как только он, отбросив русских, придет в Берлин, сразу откроется коридор из города, единственный путь к американской армии на западе. Сейчас вся надежда на американцев. Гитлер убедил себя в том, что они никогда не позволят культурной Германии пасть под ордами большевиков. Американцы первыми придут на выручку Германии, сделав все для того, чтобы не пустить коммунистов в Европу.

Но без Венка Гитлер не мог на это рассчитывать. Говорили, что его войска, пробиваясь к Берлину, застряли где-то возле Потсдама. И пока он не появился, Гитлеру мог только сидеть и ждать, лихорадочно двигая пуговицы на карте под аккомпанемент падающих снарядов. Время от времени он диктовал сотрудникам отчаянные телеграммы – Где Венк? Что с 9-й армией? Когда армия Венка и 9-я армия соединятся? [5] – но ответы были неутешительными. Никто в бункере не представлял, что же реально происходит в Германии.

* * *

А наверху, на улицах Берлина, шла яростная схватка с русскими, которые рвались в центр города. Все жители сражались, чтобы отбросить их назад. Предместья уже пали вместе с большей частью пригородов. И все-таки центр вокруг Тиргартена и Бранденбургских ворот еще держался, упорно не желая капитулировать. Гитлер обещал защитникам столицы, что помощь уже на подходе, что танки и артиллерия армии Венка спешат, чтобы спасти их от красной угрозы. Защитники в центре города держались из последних сил, не желая сдаваться до подхода Венка.

Они отчаянно сражались, даже те, кто уже не верил ни единому слову Гитлера. Сражались они потому, что реальной альтернативы у них не было. Они были уверены, что капитуляция ни к чему хорошему привести не могла. Даже если бы они и хотели сдаться, им не давали это сделать свои же. Фанатики из СС и гитлерюгенда вешали людей на фонарях и расстреливали на месте при малейших признаках колебаний. Немцы в Берлине оказались между молотом и очень жесткой наковальней.

Гельмут Альтнер продолжал сражаться потому, что не хотел попасть в плен. Когда тебе семнадцать, не хочется провести оставшуюся жизнь в советских лагерях. Он был призван в конце марта, за четыре дня прошел обучение, а затем был брошен в бой. Одна девушка предлагала его спрятать, но он был слишком напуган, чтобы ее послушать. И он пошел в бой со своими товарищами, большая часть из которых вскоре погибла. После тяжелых двухнедельных боев Альтнер уже мог считаться ветераном.

Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле всего несколько дней назад командир их батальона обещал своим солдатам, что до победы осталось всего двадцать четыре часа. Комбат встал перед строем и обратился к подчиненным:

Вот приказ фюрера: «Продержитесь еще двадцать четыре часа, и в войне наступит коренной перелом! К нам движутся подкрепления. Сюда прибудет чудо-оружие. Тысячи орудий и танков уже разгружаются. Продержитесь еще двадцать четыре часа, товарищи! Мир с англичанами. Мир с американцами. На Западном фронте орудия уже замолчали. Армии американцев и англичан идут с запада, чтобы поддержать вас, отважных воинов. Тысячи англичан и американцев хотят влиться в наши ряды, чтобы прогнать большевиков. Сотни английских и американских самолетов готовы принять участие в битве за Европу. Продержитесь еще двадцать четыре часа, товарищи мои! Черчилль уже в Берлине и ведет со мной переговоры»[6].

Конечно же, желаемое выдавалось за действительное. Уинстона Черчилля в Берлине не было, и никто не собирался приходить немцам на помощь. Альтнер вполне допускал, что и самого Гитлера в Берлине могло не быть. А действительностью для него были постоянные артобстрелы со стороны советских частей, стоявших в западных пригородах Берлина. Пулеметная дробь началась еще до рассвета, сопровождая наступление Красной армии в районе Олимпийского стадиона в направлении бараков в Рулебене. Альтнер еще затемно проснулся от звука стрельбы, схватил винтовку и патроны и выскочил, пытаясь понять, что происходит. В темноте было трудно в чем-то разобраться. Одно было понятно: их атакуют сразу с нескольких направлений и вокруг царит полный хаос.

Некоторое время спустя наступавших удалось остановить, однако те успели захватить Олимпийский стадион. К рассвету бой прекратился, и обе стороны принялись укреплять свои позиции. С первыми лучами солнца появился советский танк и остановился прямо перед траншеей Альтнера, напугав его. Он не заметил на танке белый флаг и подумал, что это конец. Из люка показался офицер с рупором и стал призывать немцев сдаться: «С вами будут хорошо обращаться, вы сможете вернуться домой сразу после окончания войны. Солдаты, воевать дальше нет смысла. Вы же не хотите погибнуть в последние часы войны, которая уже проиграна?»[7]

Несколько немецких солдат поверили парламентеру и потихоньку стали пробираться к позициям врага, думая, что их никто не видит. Когда Альтнеру приказали их застрелить, он вместо этого выстрелил поверх голов. Он не испытывал вражды ни к кому из потенциальных дезертиров. Он и сам хотел бы дезертировать, если бы не боялся, что его поймают.

Позже сражение вспыхнуло с новой силой, когда прибыли сотни бойцов гитлерюгенда, чтобы в отчаянной попытке отбить спорткомплекс и Олимпийский стадион. К середине дня им удалось отбросить противника, добившись этого дорогой ценой: многие были убиты или ранены. Альтнер остался с двумя незнакомыми ему солдатами и приказал им спуститься в метро, чтобы попытаться пройти в центр города по одному из тоннелей, а затем атаковать русских с тыла. Так как большая часть этой линии метро уже находилась в руках противника, Альтнеру, который шел в туннель за остатками своего отделения, миссия казалась самоубийственной:

У нас серая форма, такая же серая, как и наше предчувствие ужасного будущего без малейшего проблеска надежды. Я просто хотел заснуть, а потом вдруг проснуться и понять, что все это лишь дурной сон, что не было никакой войны, что нет ни развалин, ни мертвых, ни разорванных тел, а есть мир, и солнце светит, и жизнь кипит, и нет никакой угрозы, что ты в любой момент можешь погибнуть.

Но все это лишь стремление принимать желаемое за действительное. Мы обречены на смерть, но не знаем почему. А еще мы не понимаем, почему нам не позволено жить!»[8]

В то время как Альтнер скрылся во мраке тоннелей, актриса Хильдегард Кнеф и ее возлюбленный были в паре километров к югу, собираясь вступить в битву с красноармейцами в районе Шмаргендорф. Кинопродюсер Эвальд фон Демандовски был призван в фольксштурм, немецкий аналог британской территориальной самообороны, и немедленно был отправлен на фронт. Кнеф решила идти вместе с ним, а не оставаться одной дома. Ей всего девятнадцать лет, она восхитительная красавица. Кнеф предпочла остаться с возлюбленным и использовать представившуюся возможность поучаствовать в сражении.

Вначале она попыталась выдать себя за мужчину. Хотя у нее был низкий голос, ее быстро раскусили. И все-таки ей дали каску, пулемет, пару гранат и научили, как со всем этим обращаться. Она также раздобыла складной нож и засунула его в ботинок, повторяя для памяти, что если придется им пользоваться, резать нужно снизу вверх, а не поперек.

Сейчас она направлялась на товарную станцию в Шмаргендорфе вместе с Демандовски и другими солдатами. Их было всего десять, потрепанных ветеранов Восточного фронта, гитлерюгендовцев, эсэсовцев и стариков. Они пробирались через завалы на расстоянии примерно двадцать метров друг от друга. Часть пути им приходилось двигаться то ползком, то бежать, а иногда и передвигаться прыжками, чтобы не стать мишенью для врага. Им удалось благополучно добраться до товарной станции, но когда они уже шли по ней, их заметили советские снайперы. Кнеф подбежала к стоящему составу и нырнула под товарный вагон как раз тогда, когда снайперы открыли огонь. Она успела, а вот одному гитлерюгендовцу рядом с ней не повезло. У нее в ушах до сих пор звучит его голос, когда, умирая, он звал свою мать.

Линия обороны – ряд окопов, спешно отрытых рядом с теннисными кортами – проходила через станцию. Кнеф и Демандовски укрылись в сарайчике вместе с лейтенантом, который наблюдал за кортами в бинокль. Он замаскировал свою каску и плечи листвой, и Кнеф представила, что он вот-вот выйдет на сцену исполнять роль в пьесе «Сон в летнюю ночь».

Снаружи лежал труп эсэсовца. Кнеф и Демандовски как раз пытались его убрать, когда противник пошел в атаку:

У-р-р-а! – слышится сзади, за теннисными кортами. Лейтенант поднимает бинокль. Он поднимает кулак и с силой бьет им в грязь. Двадцать пулеметов начинают трещать и тараторить. Мы устанавливаем свой и заправляем в него ленту. Пулемет начинает дергаться и прыгать, он хочет все делать сам, а мы ему мешаем. Потом он начинает дергаться из стороны в сторону, перегревается, заклинивает и умолкает. Э фон Д подхватывает его, отползает, а затем бежит в сарай. Дома позади нас горят»[9].

Русских отбросили, и до наступления темноты они больше не атаковали. Кнеф обрадовалась затишью, потому что она наконец могла помочиться.

Глава 3. Гиммлер просит мира

В то время как в Берлине шел бой, Генрих Гиммлер направлялся в Любек, возвращаясь в свою балтийскую штаб-квартиру с совещания с командованием вермахта в Нойе-Роофене. Дороги были забиты беженцами, поэтому поездка, которая обычно занимала пару часов, растянулась почти на целый день.

По дороге Гиммлера одолевали мрачные мысли. Берлин был на грани падения, немецкая армия отступала, и он с тревогой понимал, что час расплаты для нацистской верхушки быстро приближался. Им всем придется ответить за ужасные злодеяния, которые были совершены за последние пять лет. Как руководитель СС он понимал, что, когда он попадет в руки западным союзникам, надеяться на пощаду не придется. Он сможет выжить, если только предложит им что-нибудь в обмен на сохранение ему жизни, что-то настолько важное, что позволит ему избежать наказания.

Гиммлер не стал говорить на совещании о том, что 23 апреля он при посредничестве шведского графа Фольке Бернадота сделал попытку тайно выйти на американцев, предлагая им провести переговоры о мире. По предложению Бернадота он написал письмо, в котором предлагал сдачу всех немецких войск на западе англо-американцам. При этом о войсках, сражающихся с советской армией на востоке, ничего не говорилось.

Бернадот взялся тайно доставить письмо западным союзникам, заметив, что они вряд ли согласятся на капитуляцию, которая не будет включать войска на востоке.

Когда он вернулся в Любек, его уже ждал ответ союзников, и он не оправдал надежд Гиммлера. Как и говорил Бернадот, англичане и американцы не были готовы рассматривать заключение мира без русских союзников.

Предложение Германии о капитуляции может быть принято только при условии, что капитуляция будет заключена на всех фронтах в отношении Великобритании, Советского Союза, а также США. Когда это условие будет выполнено, немецкие войска должны на всех фронтах незамедлительно сложить оружие и сдаться командирам союзников на своих участках. Если же на каком-либо участке сопротивление не будет прекращено, союзные войска продолжат свое наступление, пока не будет достигнута полная победа[10].

И это было еще не все. Гиммлер с ужасом узнал, что союзники объявили о его предложениях в прессе. Он вышел на них на условиях строжайшей тайны, не сообщив об этом Гитлеру. Гиммлер намеревался договориться о капитуляции за спиной фюрера, что должно было обеспечить сохранение ему жизни, может даже в качестве главы правительства Германии после окончания войны. Но союзники его предали. Этим утром они специально допустили утечку информации в газеты, а затем она прозвучала и в передачах иностранных радиостанций. На следующий день о предательстве Гиммлера узнает вся Германия.

Как специально, сразу же после его возвращения в Любек раздался телефонный звонок. Звонил гросс-адмирал Дёниц, который услышал эту новость из штаб-квартиры вермахта и хотел знать, правда ли это. Гиммлер торопливо заверил его, что это неправда. Об этом же он заверил и командование вермахта, когда по собственной инициативе позвонил в их штаб-квартиру. Сделал он это для того, чтобы опровергнуть сообщения по радио и заявить, что не входил в контакт с союзниками. Затем он вызвал бригаденфюрера Вальтера Шелленберга, посредника в переговорах с графом Бернадотом в Дании. Он хотел услышать от Шелленберга, почему переговоры провалились и почему его имя упоминается во всех новостях, несмотря на то что Шелленберг получил строгие указания вести все дела в полной тайне.

Шелленберг очень не хотел ехать к Гиммлеру. У него не было никаких иллюзий относительно причины вызова к начальнику. У Гиммлера была плохая привычка винить в своих промахах других, а затем бросать их на произвол судьбы. По дороге в Любек он размышлял о возможности того, что после доклада Гиммлеру его могут расстрелять.

Шелленберг надеялся, что граф Бернадот поедет вместе с ним в качестве моральной поддержки, но, к сожалению, Любек находился слишком близко к линии фронта. Тогда, опасаясь разговора с Гиммлером один на один, Шелленберг сделал все для того, чтобы вместо графа с ним к рейхсфюреру отправился другой человек, с которым он предварительно договорился по телефону. «Я понимал, что мое положение было сложным и не стоило исключать того, что меня могут ликвидировать. Поэтому я позаботился о том, чтобы со мной поехал один астролог из Гамбурга. Гиммлер его знал и был о нем высокого мнения. Он не мог удержаться от того, чтобы не заглянуть в свой гороскоп, и я надеялся, что это смягчит его реакцию на нашу неудачу»[11].

Этим астрологом был Вильгельм Вульф, самозваный ясновидящий, который, по его словам, был одним из нескольких сотен немецких астрологов, арестованных после полета Рудольфа Гесса в Шотландию в 1941 году. Гестапо их допрашивало, пытаясь найти объяснение странному поступку Гесса. Потом Вульфа выпустили на свободу, но оставили под надзором, угрожая ему суровой карой, если его гороскопы будут неточными. Как и Шелленберг, он сильно нервничал, когда автомобиль СС забрал его из Гамбурга и повез в Любек, где он должен был встретиться с Шелленбергом перед визитом к Гиммлеру позже вечером.

Когда они встретились, Шелленберг сразу сказал: «Сделайте все, чтобы Гиммлер отправил меня в Стокгольм»[12]. Вульф попросил на час оставить его одного, чтобы он мог изучить свои карты и составить несколько гороскопов. Затем они направились в полицейские казармы, в которых находился штаб Гиммлера.

Когда они прибыли, была уже почти полночь. Их провели по слабо освещенному коридору в комнату, в которой стояло несколько кроватей, стол и деревянные скамьи вдоль стен. Они сидели и ждали, но Гиммлер не появлялся. Наступила полночь, но рейхсфюрера все не было. Похоже, Шелленбергу и Вульфу предстояла долгая ночь. Устроившись на скамье, стоявшей у стены, они еще раз бегло просмотрели вопросы, которые собирались обсудить с Гиммлером, а затем приготовились к длительному ожиданию.

* * *

В то время как Шелленберг направлялся на встречу с Гиммлером, граф Бернадот оставался в Дании. Узнав, что его переговоры с западными союзниками стали достоянием гласности, он испытал ужас. Бернадот остановился в доме одного датского чиновника, где и услышал в новостях по радио свое имя, а затем объявление о том, что он ведет переговоры с Гиммлером о капитуляции Германии.

Сначала он пришел в отчаяние. Граф был двоюродным братом короля Швеции, и его основной целью, когда он согласился на роль посредника, было обеспечить мирный выход немецких войск из Норвегии и Дании. Это позволило бы его соотечественникам-скандинавам благополучно пережить вывод частей вермахта. В основном он вел переговоры с Шелленбергом, но виделся и с Гиммлером, тайная встреча с которым прошла 23 апреля в консульстве Швеции в Любеке. У них был продолжительный разговор, проходивший при свечах из-за авианалета. Гиммлер признал, что Германия побеждена и заявил Бернадоту, что Гитлер пока жив, но его смерть – вопрос нескольких дней. Затем он попросил Бернадота связаться с западными союзниками и обсудить с ними возможность капитуляции, добавив, что если его предложения не примут, он отправится на Восточный фронт, чтобы с честью погибнуть в бою.

Гиммлер делал свои предложения на условии сохранения их в строжайшей тайне, как и Бернадот, когда он передавал послание Гиммлера послам Великобритании и США в Стокгольме. Поэтому было досадно слышать о себе по радио и знать, что об их планах стало известно. Но была ли это катастрофа? Поначалу Бернадот пришел именно к такому выводу. «Сначала я подумал, что все пропало и продолжение переговоров невозможно»[13]. Однако, обдумав хорошенько создавшуюся ситуацию, он изменил свое мнение. Понятно было, что Гиммлер уйдет со сцены, но ведь западные союзники и так не хотели иметь с ним дело.

Возможно, будет лучше, если Гитлеру придется назначить кого-то на его место, что в конце концов и произойдет. Кого бы ни назначил Гитлер, он не будет внушать такое отвращение союзникам, какое внушал Гиммлер. В любом случае основной заботой Бернадота было обеспечить полную капитуляцию немецких войск в Норвегии и Дании. Об этом он и сказал Шелленбергу, который утром отправлялся в Любек на встречу с Гиммлером.

* * *

И Гиммлер, и Шелленберг, и Бернадот предполагали, что союзники специально их подставили, когда допустили утечку в прессу сведений о переговорах. На самом деле те, по крайней мере официально, не делали ничего подобного. Британский чиновник невысокого ранга, принимавший участие в конференции ООН в Сан-Франциско, слил информацию по собственной инициативе.

Джек Винокур, пресс-атташе британской делегации, узнал об инициативе Гиммлера 27 апреля, когда Энтони Иден, министр иностранных дел, упомянул об этом на брифинге. Винокур подумал, что эта новость попадет в газеты, но нигде не встретил никакого упоминания о ней.

27 апреля уже заканчивалось, а новостные агентства ничего не публиковали. Вот он и подумал, что, возможно, это делается специально, но вот с какой целью?

Гиммлер все еще контролировал ужасный административный аппарат нацистского государства. Именно он, несомненно, унаследует власть у Гитлера и постарается, чтобы миф о Третьем рейхе продолжал жить. Знает ли Гитлер об измене Гиммлера? Если же он еще об этом не узнал, почему мы, используя свои возможности, не начали рассказывать всему миру о предательстве соратника Гитлера?

Целый день царило молчание. Я был уверен, что Иден объявил нам о том, что вскоре станет широко известно в мозговых центрах в Вашингтоне и Лондоне. Министр иностранных дел просто не стал бы делиться с тремя десятками людей тем, что должно было оставаться тайной[14].

Но молчание продолжалось и вечером. Винокур уже собирался лечь спать, когда Пол Скотт Рэнкин из агентства Рейтер позвонил ему после полуночи и спросил, есть ли у него что-нибудь для дневных выпусков газет в Европе. Винокур колебался недолго. В доверительной беседе с Рэнкином он поделился с ним новостью. Уже через полчаса каждая газета в Европе переверстывала первую полосу, а Би-би-си передавала сообщение об измене Гиммлера на весь мир.

Винокур проснулся утром и узнал, что все корреспонденты в Сан-Франциско переполошились и хотят получить дополнительную информацию. На пресс-брифинге в десять часов утра в отеле «Палас» было объявлено о заявлении Гиммлера, что Гитлер перенес инсульт и ему осталось жить всего несколько часов. Винокур решил похулиганить и добавил от себя, что Гиммлер в знак своих добрых намерений пообещал доставить тело Гитлера союзникам. Винокур знал, что это неправда, но он также понимал, какой гнев это сообщение вызовет у Гитлера, когда достигнет его ушей. В военное время не следует недооценивать силу «черной» пропаганды.

К концу дня 28 апреля события стали принимать непредсказуемый оборот. В полной уверенности, что это вскоре произойдет, агентство Ассошиэйтед Пресс решило рискнуть и опубликовало экстренное сообщение, в котором говорилось о безоговорочной капитуляции Германии. И хотя это был только слух, заседание ООН в оперном театре Сан-Франциско прервалось, и делегаты бросились на улицу, чтобы получить из газет более полную информацию. А в это время нарком иностранных дел СССР Молотов тщетно пытался восстановить порядок с помощью председательского молотка. Обращались к президенту Гарри Трумэну в Вашингтон, но и он не смог прояснить ситуацию. Он знал об обращении Гиммлера к союзникам, так как обсуждал этот вопрос с Уинстоном Черчиллем по телефону, но о капитуляции он ничего не слышал. Трумэн попросил адмирала Уильяма Леги позвонить генералу Эйзенхауэру в Европу и спросить, правда ли это. В свою очередь подчиненные Эйзенхауэра позвонили среди ночи Черчиллю, но и тот ничего не знал. Если немцы капитулировали, в Европе об этом никому не было известно.

Поразмыслив, Трумэн решил пресечь слухи. В полдесятого вечера он пригласил корреспондентов в Овальный кабинет Белого дома. Сразу же отказавшись обсуждать инициативы Гиммлера, он ограничился коротким заявлением о так называемой капитуляции. «Я только что связывался с адмиралом Леги и поручил ему позвонить в штаб-квартиру главнокомандующего войсками в Европе, – сказал он корреспондентам. – Этот слух не имеет под собой никаких оснований. Вот и все, что я должен сказать».

* * *

В Берлине Адольф Гитлер узнал об измене Гиммлера примерно в девять часов вечера. Эту новость принес в бункер Гейнц Лоренц, руководитель Управления информации Германии. Он поспешил из министерства пропаганды с расшифровкой переданного по радио материала агентства Рейтер, который подтверждал прозвучавшее ранее сообщение «Радио Стокгольм». Его прибытие наблюдал телефонист Рохус Миш:

Гитлер сидел на скамье рядом с коммутатором со щенком на коленях, когда Лоренц буквально вбежал и передал ему лист бумаги, на котором он записал сообщение по радио. Лицо Гитлера буквально побелело, стало пепельно-бледным. «Боже, – подумал я, – сейчас он упадет в обморок». Он склонился вперед, обхватив руками голову. А щенок плюхнулся на пол – странно, что я помню такую ерунду, но в моих ушах до сих пор звучит этот мягкий звук[15].

Другие очевидцы вспоминают, что Гитлер прижал бумагу с сообщением к груди и закричал, что его опять предали. На этот раз это был его верный Генрих, единственный наци, которому он мог верить, единственный вождь, в чьей верности он никогда не сомневался. Из всех партайгеноссе Генрих Гиммлер считался чем-то вроде друга Гитлера.

И если даже Гиммлер предал его, значит, никому больше верить нельзя, никому. Рудольф Гесс спятил, Герман Геринг всегда был нечист на руку, но Гиммлер… Гитлер не мог в это поверить.

Потом он успокоился, но настолько при этом побледнел, что напоминал живой труп. Остатки его разума лихорадочно работали, стремительно оценивая последствия измены Гиммлера. Собирался ли Гиммлер убить его? Или живым передать союзникам? Оставался ли в бункере хоть кто-нибудь, кому он мог еще верить? Или же все они только и ждали случая, чтобы обменять его взамен на спасение своих жалких жизней? Понять что-то было просто невозможно.

Правда, поблизости нашелся козел отпущения, с помощью которого Гитлер мог отплатить Гиммлеру за его вероломство. Группенфюрер СС Герман Фегелейн был офицером связи Гиммлера в бункере. Был он приспособленцем, которого никто не любил, а вся его карьера в годы войны была посвящена только продвижению по службе. Гиммлер был недосягаем для Гитлера, но креатура Гиммлера все еще находилась в бункере. Фегелейн находился под строгим арестом после того, как его задержали при попытке дезертировать.

Фегелейн был человеком неприятным, законченным бабником, который помыкал нижестоящими и льстил вышестоящим, если полагал, что это будет ему на пользу. Неофициально он был свояком Гитлера с июня 1944 года, когда женился на Маргарет, сестре Евы Браун. С той поры он не стеснялся наводить свои порядки или влезать в разговоры старшего генералитета, если это было в его интересах. Он на полную катушку использовал свои связи, которые уходили на самый верх.

Но Фегелейн хранил верность только самому себе и не собирался быть верным кому-то еще. Не видя смысла оставаться в бункере, он ускользнул оттуда 26 апреля, тайно возвратившись в свою квартиру, недалеко от Курфюрстендам. Там у него уже был собран готовый для бегства чемодан, набитый деньгами и драгоценностями. Вдребезги напившись, он позвонил из дома Еве Браун, умоляя ее бросить Гитлера и убежать с ним, пока она еще могла это сделать. Браун отказалась, поэтому Фегелейн решил бежать с одной рыжеволосой красоткой. Его жены уже не было в Берлине. Она была на последних месяцах беременности, причем ребенок, скорее всего, был не от него.

Гитлер обнаружил отсутствие Фегелейна 27 апреля. Его люди позвонили на квартиру Фегелейна, приказав тому немедленно возвратиться в рейхсканцелярию. Когда Фегелейн не подчинился, его, еще не протрезвевшего, арестовали и привели назад под конвоем. Когда его допрашивал импровизированный трибунал, пришли новости об измене Гиммлера.

Пришедший в ярость Гитлер решил немедленно, не дожидаясь суда, расстрелять Фегелейна. Ева Браун попыталась выступить в защиту зятя. С глазами, покрасневшими от слез, она пришла к Гитлеру и на коленях умоляла его, говоря, что сестра вот-вот должна родить и что ребенок не должен расти без отца. Но Гитлер ее не слушал. В ходе обыска в кабинете Фегелейна были обнаружены документы, свидетельствовавшие о том, что он знал о контактах Гиммлера с графом Бернадотом. Если Гитлер не мог призвать Гиммлера к ответственности за измену, то он мог хотя бы расстрелять Фегелейна. Отмахнувшись от Евы, он без колебаний отдал приказ.

Большинство свидетелей утверждает, что расстрел состоялся немедленно в саду рейхсканцелярии. Гитлер был настолько зол, что потребовал отчет о расстреле буквально через несколько минут и был рад как школьник, когда услышал доклад. Так будет со всеми изменниками! Фегелейн получил по заслугам, и даже Еве Браун пришлось признать сквозь слезы: «Бедный, бедный Адольф. Все они покинули тебя. Они все предали тебя!»

Но думать об измене было уже некогда. У Гитлера впереди была беспокойная ночь. Летчица-испытатель Ханна Рейч собиралась покинуть бункер и вывезти из Берлина только что получившего звание фельдмаршала Роберта фон Грейма, который был назначен командующим уже несуществующими люфтваффе. Они планировали вылететь на легком самолете с дороги, ведущей к Бранденбургским воротам. Гитлер вручил им капсулы с ядом на случай, если их попытка не увенчается успехом и их захватят русские.

Как только Грейм ушел, Гитлер решил надиктовать текст завещания своему секретарю Траудль Юнге. После этого, если не произойдет ничего неожиданного, он собирался сочетаться браком. В то короткое время, которое у него оставалось, он наконец решил жениться на Еве Браун, которая уже давно была его любовницей. Всего через несколько часов после казни мужа ее сестры Гитлер хотел, чтобы верная спутница его жизни умерла честной женщиной.

Глава 4. Нацисты спасаются бегством

Гитлер собирался, когда подойдет его время, уйти из жизни, чтобы не попасть живым в руки советских солдат. Министр пропаганды Йозеф Геббельс и его жена собирались поступить так же. Смерть ожидала и их детей. Еще один вождь, остававшийся в бункере, Мартин Борман, не собирался умирать и планировал сбежать при первой же возможности. Остальное нацистское руководство уже разбежалось по всей стране. Как и Гиммлер, они все еще надеялись, что им удастся пережить несчастье, которое они навлекли на свои головы.

Гросс-адмирал Карл Дёниц провел почти весь день в пути, направляясь в свою ставку в городе Плён, недалеко от Киля. Он возвращался с совещания с вермахтом, того самого, на котором присутствовал и Гиммлер. Отправившись в путь на рассвете, он проехал 240 километров на запад по дорогам, забитым беженцами, которых постоянно бомбили и обстреливали самолеты союзников. Гросс-адмирал с болью в сердце наблюдал, как при появлении самолетов фермеры бросали свои плуги и бежали в укрытие. Он понимал, что война проиграна и продлится максимум несколько дней.

Поэтому свою основную задачу Дёниц видел в том, чтобы помочь как можно большему числу немцев покинуть восточную часть Германии и бежать на запад, пока не пришла Красная армия. Германские ВМС делали для этого все от них зависящее, но Дёниц ясно осознавал, что немногим оставшимся судам не хватает топлива. К тому же они слишком уязвимы для атак. Надо было продолжать сражаться и держать открытым коридор до тех пор, пока все беженцы не уйдут на запад по суше и морским путем. А там они смогут сдаться англо-американским, а не советским войскам. Но он понимал, как это сложно осуществить в царящем в стране хаосе с армией, которая разваливалась прямо на глазах.

Ко времени приезда в Плён Дёниц был уже в полном отчаянии. Он сразу же позвонил зятю, Гюнтеру Хесслеру, асу-подводнику. В свое время тот за один выход в море потопил четырнадцать судов союзников. Уединившись с Хесслером, Дёниц поведал ему под большим секретом о важном решении, которое принял. Так как война проиграна и нет надежды договориться о мире, Дёниц решил, что германский флот капитулирует сразу же, как только дальнейшее сопротивление станет невозможным. Сам же он намерен встретить смерть в бою. Он хотел, чтобы Хесслер знал об этом заранее, так как ему придется позаботиться о жене и дочери Дёница после его смерти.

Хесслер был потрясен. Конечно, погибнуть в бою было в лучших традициях немецких военных, но он считал, что это очень глупо. Он пытался отговорить Дёница, напоминая ему, что в наступающее трудное время он будет очень нужен Германии. Деятель масштаба Дёница будет больше полезен родине живым, а не мертвым, настаивал Хесслер.

Но Дёниц и слышать ничего не хотел. Обдумав создавшееся положение по дороге с совещания с вермахтом, он решил предпочесть смерть бесчестию. Дёниц считал, что лучше принять смерть в бою, чем жить с позором после сдачи его любимого флота противнику. Гросс-адмирал знал, что в любом случае он уйдет вслед за двумя своими сыновьями, в море отдавшими жизнь за родину. Ставка Дёница была размещена в Плёне, так как это было одно из немногих мест в Германии, которому пока не угрожали британские или советские войска. Город также находился недалеко от побережья Балтийского моря, откуда можно было на пароме добраться до нейтральной Швеции. Поэтому в Плёне было много высокопоставленных нацистов, которые со всех сторон съезжались туда, спасаясь от наступающих войск. Они напоминали пассажиров тонущего корабля, сбившихся в кучу на самом высоком месте над водой, потому что им больше некуда деваться.

Министр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер находился в Плёне с 25 апреля. Он расположился в лесу недалеко от озера Эйтин, устроившись в двух поставленных между деревьев бытовках. Его охраняли солдаты танкового полка, которые несли круглосуточный караул, в то время как сам Шпеер затаился и наблюдал за происходящим.

Шпеер одним из последних нацистских лидеров успел покинуть Берлин до того, как Красная армия замкнула кольцо окружения вокруг города. Вечером 23 апреля у него состоялась долгая встреча с Гитлером, ставшая, по сути, неловким прощанием с погруженным в свои мысли фюрером. Тот обращался со своим когда-то любимым архитектором с равнодушием, которое граничило с пренебрежением. После этого Шпеера пригласили в комнату Евы Браун, чтобы он мог проститься и с ней. Старые друзья, они просидели далеко за полночь, разговаривая искренне, как люди, которые точно знали, что никогда больше не встретятся:

Мы могли говорить откровенно, так как Гитлер вышел. В бункере она была единственным человеком, который на пороге смерти демонстрировал восхитительное присутствие духа. В то время как другие вели себя неестественно – экзальтированно и героически, как Геббельс, настроившись спасать свою шкуру, как Борман, опустошенно, как Гитлер, или в полной прострации, как фрау Геббельс – Ева Браун прямо-таки излучала радостное спокойствие. «Может, выпьем шампанского на прощание? С конфетами. Я уверена, что вы давно не ели»[16].

Шпеера тронула забота Евы Браун. Он считал, что в бункере она одна была способна на сострадание. Она сокрушалась по поводу множества смертей, не понимая, зачем люди должны продолжать бессмысленно умирать. Когда пришло время уезжать, ему было жалко с ней расставаться.

Перед отъездом он зашел на пару минут в рейхсканцелярию полюбоваться напоследок на то, что осталось от здания, которое он когда-то проектировал. Электричества не было, так что в темноте было трудно что-то рассмотреть. Шпеер постоял в Зале славы, пытаясь представить себе архитектурное великолепие вверху. Он мысленно видел руины вокруг, такие же, как и в большинстве городов Германии. Шпеера беспокоило, что от страны мало что останется, если Гитлер в своем безумии прикажет перед концом войны разрушить оставшуюся инфраструктуру, чтобы она не досталась врагу.

За несколько дней до этого Шпеер втайне от Гитлера записал в Гамбурге обращение по радио. В нем он призывал немецкий народ не подчиняться приказам Гитлера, в которых тот будет требовать тотального уничтожения перед капитуляцией. Шпеер считал, что Германия и так уже достаточно разрушена. Дальнейшие разрушения лишь усилят страдания немецкого народа, не принеся при этом никакой пользы. Он решил, что нужно будет объявлять недействительными распоряжения Гитлера, если он прикажет и далее превращать страну в руины, как последний акт неповиновения, перед тем как уйти из жизни:

Я хотел призвать к сопротивлению, запретить разрушение заводов, мостов, каналов, железных дорог и других путей сообщения, и потребовать, чтобы солдаты вермахта и фольксштурм предотвратили разрушения «всеми имеющимися средствами, включая, при необходимости, применение оружия». В своей речи я также призывал освобождать политических заключенных, включая евреев, и передавать их оккупационным властям. А еще я требовал, чтобы военнопленным и иностранным рабочим не мешали возвращаться домой. В своем воззвании я запрещал деятельность «Вервольфа» и обращался к населению городов и деревень с призывом сдаваться без боя[17].

Речь была записана на радиостанции Гамбурга в условиях строжайшей секретности. Запись речи на граммофонную пластинку сделали два радиоинженера. Шпеера сильно обеспокоило бесстрастное выражение их лиц, когда они слушали ее изменническое содержание. Речь пока не передали в эфир. Ее трансляция планировалась в самый последний момент. Главное для Шпеера было решить, когда этот момент наступит.

Гауляйтер Гамбурга, местный нацистский вождь и друг Шпеера, предлагал передать речь немедленно. Но после своей последней встречи с Гитлером Шпееру было очень трудно дать свое согласие, так как внутренне Шпеер все еще находился под сильным влиянием фюрера. Поэтому он решил, что для Германии уже нельзя ничего сделать и нет смысла вмешиваться в трагедию, происходящую в стране. Вместо того чтобы обратиться к нации, Шпеер отправился в Плён, где и находился, ожидая в своем трейлере сообщение о смерти Гитлера, которое, скорее всего, будет передано в ближайшие день-два.

* * *

О передвижениях Йоахима фон Риббентропа точной информации нет, однако известно, что он тоже был где-то на пути из Берлина в Плён. Как и Шпеер, он покинул Берлин 24 апреля, прямо перед приходом советских солдат. Но, в отличие от Шпеера, Риббентроп уезжал из Берлина неохотно. Он бы предпочел остаться в бункере и разделить участь Гитлера. Но Гитлер не разрешил ему это сделать. Ему больше не нужен был министр иностранных дел, чьи советы уже много лет обычно приводили к плачевным результатам.

Другим нацистам Риббентроп тоже не был нужен. Все важные члены нацистской партии уже давно отвернулись от него. У тупого, напыщенного, невозможно властного министра иностранных дел Германии почти не было друзей. Так что по пути в Плён ему просто не к кому было обратиться за помощью. Он очень боялся, что там ему дадут от ворот поворот и в какой-то момент попытался вернуться в Берлин. Риббентроп потребовал, чтобы его доставили в столицу на самолете. Требование министра проигнорировали, а самого его бросили на произвол судьбы. Это его, когда-то центральную фигуру в делах государства!

И пока Риббентроп направлялся на север, он просто не представлял, что ему дальше делать. Гитлер поручил ему вступить в контакт с англичанами и предложить союз против большевиков, но его шансы на успех были минимальными. Вполне вероятно, что Гитлер предложил это просто для того, чтобы от него избавиться.

Риббентроп планировал присоединиться к Дёницу в Плёне и ожидать там, когда появится возможность связаться с англичанами. Если этот план сорвется, после окончания военных действий он собирался уйти в подполье в Гамбурге. Там он сможет несколько месяцев скрываться на арендованной квартире, пока дым сражений не рассеется, и тогда он вновь явит себя миру. Англичане говорили о намерении повесить нацистских лидеров после войны, но Риббентроп не верил в их серьезность. Петля не для таких людей, как он. Вешают преступников и убийц, а не лидеров нации. Риббентроп был убежден, что никогда не сделал ничего плохого. Он всего лишь исполнял приказы, которые ему отдавал Адольф Гитлер.

* * *

Германа Геринга только что привезли в Австрию и в качестве пленника поместили в принадлежащий его семье замок в Маутерндорфе. Его стерегли эсэсовцы, которые получили приказ расстрелять его сразу, как только Берлин будет сдан русским.

В отличие от других нацистских вождей, Геринг направился на юг – вначале в сторону Берхтесгадена, резиденции Гитлера в горах Баварии. Он надеялся, что Гитлер к нему присоединится, но фюрер решил умереть в Берлине. Тогда растерявшийся Геринг задался вопросом, не означает ли это, что он станет преемником Гитлера в соответствии с указом от 1941 года. По этому указу к Герингу переходит власть, если свобода действий Гитлера будет ограничена ил