мы всего лишь гости в нашей собственной судьбе, и притом гости, которые не очень-то удобны хозяевам: иначе как объяснить наши неврозы?
1 Ұнайды
Одним из представителей первой волны французских аналитиков, сделавших больше для популяризации, чем для развития психоанализа, был, как ни странно, военный врач Анжело Луи Мария Эснар (Angélo Louis Marie Hesnard), который родился в Понтиви в Морбиане 22 мая 1886 года (на северо-западе Франции).
Нельзя забывать о пристрастии французов к харизматическим личностям, умеющим соблазнять либо своим словом, либо окружающей роскошью, либо героическими идентификациями, которые они вызывают
Реальное — это третий регистр лакановской системы; в максимально общих словах, он является тем, что лежит в основе Символического и противостоит Воображаемому. Имеется в виду, что Реальное остается тем, что не может быть символизировано, «высказано» или «воображено». К явлениям реального относятся, кроме уже упомянутых галлюцинаций (которые могут восприниматься как нечто приходящее извне, то есть не принадлежащее субъекту), например, тревога, объект которой (Реальное) напрямую, то есть символически, субъектом не познается, но ощущается и переживается. Также «психосоматические отношения располагаются на уровне Реального» 207. При этом не стоит понимать Реальное как радикальное отсутствие, негативность, недостачу Символического. Это не так. Как пишет Х.-Д. Назио: «Реальное — это не пустынная планета, но, наоборот, слишком изобильная, бесконечно изобильная, настолько переполненная как вещами, так и сущностями, что гомогенна пустоте. Реальное — это пустота не в смысле пропасти, но в смысле бесконечной полноты, места в котором возможно Все» 208
Таким образом, мы видим, что отец вводит ребенка в новое для него измерение, измерение Символического закона, который позволяет субъекту выйти из логики Воображаемого, то есть пройти социализацию, позволяющую занять место в обществе. Эту отцовскую функцию — накладывающую запрет на желание матери и вводящее ребенка в пространство символического закона, Лакан называет «Имена-Отца» — то есть тем фундаментальным означающим, которое в качестве закона и усваивается. «…И вы должны отдавать себе отчет в том, насколько серьезные последствия может повлечь за собой нехватка того особого означающего, о котором я только что говорил, — означающего Имени Отца…» 205. Именно нехватка Имени-Отца порождает психотическую структуру психики, в противовес «эдипальной» — невротической.
Первый такт: «субъект отождествляет себя в зеркале с тем, что является объектом желания его матери. Это и есть первичный фаллический этап… Ребенок из всего этого усваивает лишь вывод, который звучит так: чтобы понравиться матери, необходимо и достаточно быть фаллосом» 198. Другими словами, на первом этапе Эдипа ребенок полагает себя тем существом, которое должно удовлетворять мать буквально собой — он становится объектом желания матери.
На втором такте ситуация меняется: в воображаемые отношения матери и дитя вторгается отец, и выступает он «как фигура, которая мать чего-то лишает, а это значит, что обращенное к Другому требование отправляется, при условии правильной его передачи, в суд, так сказать, высшей инстанции» 199. Ребенок понимает, что есть некто (Отец), кто справляется с удовлетворением матери значительно лучше; и отец может «запретить» матери то или иное желание в отношении ребенка — следовательно, он и есть «высшая инстанция», тот Другой, признание которого требуется ребенком. «Это стадия, если можно так выразиться, узловая, негативная — стадия, в ходе которой то, что отделяет субъекта от предмета, с которым он отождествляет себя, привязывает его в то же время к закону», — продолжает Лакан.
Именно внимание или признание со стороны Другого является моей наибольшей ценностью: ведь без нее я не смогу выжить; более того, я сам — мой образ себя — зависит от отзеркаливания, исходящего от Другого. И потому Лакан с радостью использует знаменитую максиму Артюра Рембо «Я — это Другой», в том смысле, что: а) «Я» — буквально не равен себе (децентрированность, субъект отличен от «Я» и находится в другом месте); б) «Я» и есть образец, копия Другого (по образу и подобию его желания, ожидая признания с его стороны, «Я» создал себя). Следует, однако, понимать, что мы говорим о копии без оригинала, ведь, в сущности, Другой — это только место в моем бессознательном. Но именно в это место направлено мое внимание и желание признания. А так как я хочу быть признанным, то задаюсь вопросом: «Каким я должен быть, чтобы тебе нравиться, Другой?» Соответственно, «мое желание — это желание Другого», я желаю того, что хочет он, чтобы заслужить его признание, тем самым стать равным ему. И задача анализа — не только подвести человека к возможности артикулировать свое желание, но и присвоить его себе.
Этот Другой, чье признание так важно, ни человеком, ни объектом, ни вещью не является. Другой — это некое место в бессознательном; Другой — это всегда лишь знание о нем, тонкий намек о возможности его существования. Так, например, в словаре Эванса есть такое определение: «Говорить о Другом как о субъекте можно только во вторичном смысле: субъект может занимать место Другого и “воплощать” его для другого субъекта» 187. Или вот, например, в пятом семинаре: «Под Другим я не обязательно имею в виду себя или вас — скорее, это совокупность всего того, что в его поле восприятия попадает» 188. То есть в разных условиях Другой может быть человеком, аудиторией лектора, абстрактным обществом, идеей, ценностью, плохой погодой, миром вокруг меня.