автордың кітабынан сөз тіркестері 2 брата: Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории
“В. Катаев – не столько бесчувственная скотина, сколько испорченный дурак, развращенный другой – очень расчетливой скотиной, своим братом”[1598], – записал в дневнике Всеволод Иванов. Пожалуй, это самое злое высказывание о братьях Катаевых. Валентина Петровича не любили очень многие. А вот о Петрове никто так не отзывался.
Судя по дневниковым записям, Иванов видел в Евгении Петровиче расчетливого карьериста: “Е. Петров зажил славно, всё точно рассчитал”[1599]. Даже гибель Петрова не сделает Всеволода Иванова добрее или снисходительнее: “…я его знал хорошо, и покойный был если и идейный, то преимущественно своего устройства. Странно, но все, кто умеет и страстно хочет устроить свою жизнь советским, легальным способом или же обычным буржуазным, то от страсти своей погибают”.[1600]
Занятно, что упрекает Петрова в стяжательстве человек чрезвычайно успешный. У Всеволода Иванова были и квартира в Лаврушинском переулке, и дача в Переделкино. Он давно жил, нужды не зная.
2 Ұнайды
А ведь есть еще свидетельство Ядвиги Андреевны Калиниченко, дочери фельдшера Андрея Валентовича Влуки, который дежурил в тот день, когда грузовик привез с места крушения живых и мертвых пассажиров и летчиков. Отец привел дочь в морг, дал посмотреть на тела: “Все погибшие были в военной форме”[1723], “тела летчика и штурмана” (на самом деле штурмана и стрелка. – С. Б.) “были сильно окровавлены”, зато “Катаев лежал как будто живой, только в области виска была маленькая рана”.
1 Ұнайды
Почему вы не спорите? Я ведь вижу, что вам не нравится”. Мунблит сказал, что всё нравится, чем окончательно разозлил Петрова: “Знаете, как мы спорили с Ильфом? – гремел он. – До хрипоты, и не до фигуральной хрипоты, а до настоящей, которая называется в медицине катаральным воспалением голосовых связок! Мирно беседовать мы с вами будем после работы. А сейчас давайте спорить! Что, трудно? Работать должно быть трудно!”[1271]
Новгородом, точнее, с новгородскими ушкуйниками, что “на быстрых лодках-ушкуях” добирались
Илья Григорьевич затмил всех. Даже когда он вспоминал героев греческой и скандинавской мифологии, когда ссылался на Плутарха, он оставался понятен каждому. Эренбург “стал единственным по-настоящему авторитетным советским журналистом в США и печатался в сотнях американских газет. Журнал “Life” выплачивал ему неслыханные гонорары, доходившие до 1 тыс. долларов за статью”[1616], – пишут Олеся Баландина и Александр Давыдов.
исторической встрече Сталина с писателями 26 октября 1932 года.[1452]
Много было в дореволюционной России таких прекраснодушных интеллигентов, которые и представить не могли, что после падения ненавистного самодержавия будут питаться пайковым хлебом и ржавой селедкой.
В новых условиях изменилась даже внешность людей: “Исчезло то, что называлось простонародностью. Все были интеллигентами. Гигантские духовные силы, дремавшие в народе, проснулись. Массовый спорт через десяток поколений сделал людей красивыми. Классы исчезли. Осталась интеллигенция”.[1283]
Первый съезд советских писателей открылся 17 августа 1934-го в Колонном зале Дома Союзов. Он продолжался 16 дней. С докладами и содокладами выступали политики и писатели, представители республиканских писательских организаций. Слова об “инженерах человеческих душ” кочевали из доклада в доклад.