Глава 2

– Я хочу жить с тобой! Точнее, у тебя…

Вика густо покраснела, начала комкать платок в руках.

– В каком смысле со мной? – обалдел я.

Только вернулся на станцию, поднялся в рабочий кабинет, погруженный мыслями в историю с Винокуровым. Зубатов, большой фанат общения с революционерами (ну и перевербовки оных), согласился выслушать Емельяна, переговорить с ним приватно. Так сказать, вне рамок следствия. Стоило мне это совсем не пяти минут уговоров – час убалтывал Сергея Васильевича, рассказал про достижения парня на поприще фармацевтики, ну и приврал немного, не без этого. Выслушал кучу ответных упреков. Дескать, нельзя заигрывать с революционерами.

Тут я не выдержал и выдал историю о сборе денег, когда я прикованный к постели лежал. Спросил у чиновника по особым поручениям: стал бы он хлопотать за такого человека? В ответ получил, как ни странно, невнятные междометия. Неужели у этого краснобая аргументы кончились? Или это тоже часть игры?

И вот теперь в голове только одна мысль: как уговорить самого Винокурова не лезть в бутылку и покивать Зубатову во время разговора. Неужели это сложно? Совсем даже не обязательно соглашаться. Просто не посылать на три буквы. Решил, что попробую парню передать через родственников записку в тюрьму. Славка говорил, что знает его мать… Должны же к нему пускать на свидания?

– Ты меня слушаешь?

Вика продолжала стоять перед письменным столом, а я, невежа, даже не предложил ей сесть. Вскочил, подвинул стул.

– Слушаю, тут просто… сложная ситуация.

Я коротко рассказал про Винокурова. И это ненадолго отвлекло девушку от ее хотелок. Она начала расспрашивать меня, потом дала пару полезных советов. Многие деловые вопросы быстро решались на разных раутах и светских салонах, которые устраивали московские аристократы.

– Тебе надо выезжать в свет! – выдала заключение Талль. – Как закончится Великий пост – обязательно! Балы…

Девушка мечтательно закатила глаза, но потом опомнилась:

– Мы любим друг друга, и должны быть вместе!

Это было очень сильное заявление, и я замешкался, не зная, что ответить. Потом сообразил:

– Как же к этому отнесется маменька?

– Она покричит, – уверенно заключила Вика, – но потом успокоится! Ведь все можно сделать аккуратно. «Русский медик» сдаст мне в наем апартаменты в клинике. Я посмотрела, на четвертом этаже есть целых три квартиры! Будем жить рядом, будем жить вместе.

– Слухи пойдут. Как же твоя репутация? Не пострадает?

– Я совершеннолетняя! – уверенно заявила Талль. – Учусь на курсах, работаю в клинике. Получаю у тебя оклад. Почему я не могу жить так, как хочу? И с тем, с кем хочу?

– Ну есть же общественное мнение, – промямлил я, уверенный, что после такого поступка все балы и прочие салоны для нас обоих будут на сто процентов закрыты. Не уверен, что даже к генерал-губернатору на официальный прием допустят.

– Значит, ты против?! – Крылья носа девушки начали гневно дрожать. Она опять покраснела. Только теперь явно не от смущения.

– Почему же против? Конечно, я за! Но твою маман надо подготовить. Ты согласна?

– Она опять заведет свою шарманку про свадьбу. Не то чтобы я была против… – Вика лукаво на меня посмотрела. Как же быстро у нее меняется настроение…

– Значит, сначала готовим маму, – заключил я, игнорируя закинутую в мою сторону удочку.

Нет, в эту ловушку опытный холостяк никогда не попадет!

* * *

В клинику пришел Серафим. Я ждал этого визита. Священник был одним из организаторов первого сбора средств, и наверняка его купцы спрашивали о моих успехах. Плюс со всей этой суетой я пропустил несколько воскресных служб, это тоже вызвало беспокойство батюшки. Я вроде бы перешел в другой приход, Николая Чудотворца, что на Курьих ножках, но там случилась кадровая катастрофа: старый священник, отец Алексий, скончался как раз накануне моего переезда, с назначением нового возникли какие-то вопросы, в итоге службы проводил командированный отец Питирим, но я с ним договорился, что лучше уж буду посещать своего старого духовника.

– Ну показывай свои хоромы. – Священник приобнял меня, перекрестился на красный угол.

Делать было нечего, повел Серафима демонстрировать клинику. Половина дома была пустая, палаты тоже не радовали болящими – всего один пациент со сложным переломом, которого бригада подобрала на улице, возвращаясь с вызова. В лаборатории священнодействовал один Славка, в аптеке тоже было пусто – я никак не мог нанять нужного провизора.

Лицо Серафима вытянулось, он явно ожидал бóльшего.

– Может, взглянете на бригады? – потянул я священника в комнату ожиданий. Познакомил с Горбуновым, Лебедевым. Думал, что повезет с Моровским и того не будет, но как назло Вацлав тут же обнаружился, сам спустился знакомиться с батюшкой.

– Католик? – тут же поинтересовался Серафим после окончания официальной части.

Старший врач лишь кивнул.

– Ну, то сейчас дозволяется властями. – Лицо священника сморщилось.

– Вот, думаем на кареты иконки повесить. – Я поторопился перевести разговор от скользкой темы. – Не посоветуете? Ну и освятить, само собой.

Врачи оживились, мы спустились в каретный сарай. Оба экипажа были вычищены кучерами, по полу разбросаны свежие опилки.

– Эту посвятим Пантелеймону Целителю. – Серафим указал на правую карету. – А эту…

Тут батюшка задумался. В сарае прибавилось персонала, все молча ждали решения священника.

– Ну а левая… пусть Николаю Чудотворцу.

– Образки можно повесить? – поинтересовался Лебедев. – Не будет то нарушением церковных правил?

– Не будет, – вынес вердикт Серафим. – Ежели освятим.

* * *

Доктор Малышев поехал на «болит живот». Не первый такой вызов. Живот и грудь – скоропомощной хлеб. С головой, которая население беспокоит чаще, обычно пытаются сами разобраться, в аптеку прислугу за порошком послать или врача вызвать. А вот с брюхом и делами сердечными, да и дыхательными, уже привыкают звонить нам.

А я жду. Мне надо показательное выступление устроить, похвастаться перед коллегами и даже недоброжелателями. А такие непременно имеются. Уверен, в разных кабинетах умные (и не очень) головы уже вещают втихаря про выскочку, который все делает неверно. Как правильно – не говорят, а про ошибки и провалы – с огромным удовольствием. Поэтому я и дал ценное указание врачам: при подозрении на острый холецистит тащить болезного сюда. И старшего врача озадачил повторением топографии печени и желчевыводящих протоков, а то оказалось, что граф немного плавает именно в этой области.

Мало того, для закрепления материала я провел отдельное занятие с последующим зачетом. Очень уж хотелось если не рот заткнуть возможным злопыхателям, то пыл их поумерить, потому что хоть сама операция и не нова, лет шесть как делают во всем мире, но так, как собираюсь это сделать я, не додумался пока никто.

И вот Андрей Германович не подвел. Привез. И меня в приемный покой вызвали, тоже ждали. Малышев даже пританцовывал от гордости за выполненное поручение.

– Вот, Евгений Александрович, смотрите! – потянул он меня к кушетке. – Все точь-в-точь как вы на лекции говорили! И даже на шее участок болезненный!

– Благодарю, Андрей Германович. Показывайте.

Дама – классический пример больных холециститом: тучная, за пятьдесят, и даже волосы обесцвечены пергидролем по модной французской методе. Наверное, в Париже и красила, судя по корням, с полгода назад.

Сначала помыть руки. Врач делает это дважды: перед осмотром, чтобы пациенту приятно было, и после, для собственного удовлетворения. Пока вытирался свежепринесенным специально для главного врача полотенцем, ко мне прорвался муж – тоже тучный, и даже чем-то с женой схожий, что говорило о долгой и счастливой совместной жизни. Вот только большинство волос у него сосредоточилось на лице, а на темени была выдающаяся, архиерейских масштабов лысина.

– Господин Баталов, Христом-богом прошу, спасите! Теща ведь, матушка Соломонии Юрьевны, примерно в таком возрасте от печеночных колик померла! Горе-то какое! Как жить без любезной моей?! Я уж вам пожертвую, не извольте сомневаться!

Для подкрепления серьезности своих переживаний он упал на колени и попытался обнять меня за ноги. Избежал я сомнительного удовольствия, выполнив весьма сложный маневр уклонения. Любящего мужа потащили на выход фельдшера первой бригады, а я, соответственно, направился к любезной Солохе. Интересно, это крестивший ее священник преданным поклонником Гоголя был, или просто в святцах имя попалось?

Холецистит – вообще красавец! И пузырные симптомы налицо, и клиника. А при глубокой пальпации и пузырь удалось нащупать, выпирающий из-под нижнего края печени.

– Температуру меряем, давление, – сказал я и пошел повторно мыть руки.

– Сейчас начнем? Готовить операционную? – подошел ко мне Моровский.

– К чему спешить? – удивился я. – Вы что, на лекции меня не слушали? Золотое окно – семьдесят два часа. У нас чуть больше суток прошло. Сейчас – классика, консервативная терапия. Голод, холод и покой. Есть не давать, разрешить только полоскать рот. И сообщите заинтересованным лицам, что операция назначена… Да пусть на полдень, на завтра. А сами, Вацлав Адамович, потрудитесь еще раз повторить материал. А то выяснять, что такое треугольник Кало, у стола будет поздно.

– Будет сделано, – холодно ответил старший врач и пошел обижаться.

Вот не нравится он мне. Знания оказались не столь обширны, как представлялось вначале. Зато гонору на троих хватит, даже если каждый из них – граф. С коллегами разговаривает, как с быдлом, постоянно пытается поймать их на ошибках. С персоналом не здоровается даже. Ничего, в эту игру можно играть и вдвоем. В итоге Моровский или уйдет, или начнет нормально работать.

* * *

Операционная у нас, конечно, не как в университетской клинике, где можно сотни полторы зрителей рассадить. Поставили десяток стульев чуть поодаль, вот и вся трибуна. И повесили большое зеркало, в котором при определенной доле везения можно было наблюдать операционное поле. У нас студенты не учатся, нам это помещение для работы необходимо, а не спектакли устраивать. По крайней мере, вслух я так говорю. А сам надеюсь, что скоро за право посидеть на одном из этих стульев будет борьба вестись.

Больную подготовили, привезли в операционную и уложили на стол. Понятное дело, я ее перед этим посмотрел еще раз. Температура, кстати, на фоне вынужденной голодовки снизилась. Вчера привезли с тридцать восемь ровно, сегодня уже тридцать семь и одна десятая. Давление чуть повышено, сто пятьдесят на сто, но ведь комплекция, возраст, волнение… Короче, в пределах нормы. Вряд ли на таких показателях стоит ждать кровотечения фонтаном, тем более из мелких сосудов.

Пошли мыться. Моровский вперед меня ускакал, ждал уже в операционной. Когда я зашел, посмотрел на перегородку. Пришли. И не только мои хорошие знакомые Бобров с Дьяконовым, но и… Склифосовский? Я его до этого исключительно на фотографиях видел. Из Петербурга приехал? Вот это экзаменатор… Он ведь до Александра Алексеевича институтской клиникой заведовал. Может, Бобров и пригласил? Но мне не признавался, хотя в последнее время все на бегу, поговорить толком некогда. Захотелось вдруг пойти и пожать руку. Или даже поклониться. Бог с ним, перемоюсь потом. Но выглядеть это будет крайне непрофессионально. Сначала – работа, а после – остальное. Да и сам Николай Васильевич не поймет.

А остальные кто? Ага, эти трое – подчиненные Боброва, видел их. Радулов, кстати, тоже показался из-за плеча какого-то сурово выглядящего господина, как раз поправляющего пенсне.

Интересно, а почему это мой ассистент не по форме одет?

– Принесите Вацлаву Адамовичу маску, – велел я стоящему у двери санитару.

– Мне она не нужна! – гордо заявил граф. – Зачем?

– Затем, что я велел, – опустил я забронзовевшего помощника на землю. – Если мы сделаем посев со слизистой вашего носа и тем паче со столь великолепных усов, как думаете, останется ли чашка Петри стерильной? А мне не надо лишнее микробное загрязнение операционной раны.

Моровский терпеливо снес и завязывание санитаром тесемок вокруг головы, и то, что тому пришлось поправлять маску на носу целого старшего врача. А я после операции еще и операционную сестру прижучу: как она пустила этого охламона? Хотя болезнь эта неизлечима, как станет кто начальником, так сразу у него не только дыхание, но и подошвы ботинок стерильными становятся, то и дело норовят во время операции зайти в зал, как в вагон метро.

Подождали, пока больной дадут наркоз, и приступили.

– Сегодня у нас случай острого холецистита, – начал объяснять я. – Пациентка пятидесяти двух лет, начало приступа печеночной колики – около сорока часов назад. Была доставлена в нашу больницу бригадой скорой помощи из дома. До этого подобных болей не испытывала. Мать пациентки умерла примерно в таком же возрасте от последствий желчекаменной болезни, что позволяет нам говорить о семейном характере заболевания…

– Готово, – сообщил нам Малышев, исполнявший сегодня роль анестезиолога.

А что, сам привез, сам и обезболил. Справедливо, по-моему.

– Приступим, – сказал я, и мы начали обкладывать операционное поле после его обработки.

Уж эту манипуляцию я мог доверить своему помощнику. Студент справится, ничего сложного. Прихватил по углам по маленькому шву, чтобы не сползало, и вперед.

– С учетом всех обстоятельств я решил, что в проведении верхне-срединной лапаротомии нет нужды, и мы можем произвести холецистэктомию через менее травматичный мини-разрез в правом подреберье. Это должно значительно уменьшить период выздоровления после операции и снизит риск осложнений. Приступим. Скальпель. – И я протянул руку.

Что сказать, крючки Моровский держит просто мастерски. Естественно, ход операции я ему изложил, должен же он знать, чем мы будем заниматься. Слушал Вацлав молча, хотя сомнение во взгляде я видел. Еще бы, я собирался произвести операцию по уникальной для этого времени методе. Автор – некто Федор Александрович Аверкиев, хирург, умерший от бокового амиотрофического склероза. Сколько раз мне предлагали защитить диссертацию, ведь материала с лихвой, осложнений чуть не в два раза меньше, а я всех посылал лесом, лень было заморачиваться.

– Давление? Пульс? – спросил я Малышева, когда мы кожу с подкожной клетчаткой и мышцами рассекли, кровящие сосуды перевязали и готовы были приступить к основным манипуляциям.

И посмотрел влево, на публику. Вот оно, господа научные авторитеты! Глаза по пять копеек, рты приоткрыты. Молодцы! Никто не сомневается, что показатели эти во время операции крайне важны, разве что измерить их было нечем. Покупайте аппараты Баталова! Вот только Келер что-то тормозит, никак не начнет розничную продажу. Наверное, набирает запасы. Ладно, хватит лирики.

– Сто тридцать пять на восемьдесят, пульс девяносто, – доложил Малышев.

Манжету наложили перед операцией, Андрею Германовичу оставалось только подсоединить сфигмоманометр да накачать грушей воздух.

– Отлично, продолжим…

* * *

– Сейчас, когда Вацлав Адамович Моровский, старший врач нашей станции скорой помощи, любезно заканчивает самый главный этап операции, я готов ответить на вопросы. – Я оставил графа зашивать кожу и обрабатывать рану, а сам подошел к зрителям и судьям.

– Вы нас всех поразили, – по праву старшего сказал, поднявшись на ноги, Склифосовский. – Замечательно, от первого до последнего движения. С нетерпением буду ждать от вас статью с подробностями.

Бальзам на душу. Никто теперь и слово вякнуть не посмеет с такой-то «крышей». Тайный советник, третьего класса чин! Надо обязательно сфотографироваться с ним. На стол в кабинете поставлю, чтобы все видели. А через пару лет и он себе тоже. Шучу, конечно. Николай Васильевич точно в первую тройку российских хирургов всех времен входит. Вместе с Пироговым и Баталовым.

А праздник продолжился. Как только Моровский наложил последний шов, ему поднесли здоровенную склянку с раствором бриллиантовой зелени, он картинно взял пинцетом салфетку, макнул ее в жидкость и щедро смазал кожу. Красота! Знай наших!

Глава 3

Я подошел и посмотрел на шов. Не совсем ровный, и это, естественно, будет использовано для приведения самомнения графа к более правильным показателям. Да что тянуть, прямо сейчас и начнем.

– Тренироваться надо, господин Моровский, – тихо сказал я ассистенту. – На курином яйце. А то скоро скорняжным швом начнете зашивать, как в патанатомии. У вас первый шов перетянут, еще один – неровный. И это на жалком одном вершке.

Интересно, как тут обстоят дела с протезированием зубов? А то мой старший врач скоро эмаль сотрет, такой скрип издавая.

– Благодарю за помощь, Вацлав Адамович! – громко сказал я, теперь уже для собравшихся. – Надеюсь, вас не затруднит взять на себя подготовку статьи о сегодняшнем событии?

– Почту за честь, – натянуто улыбаясь, ответил граф.

Ну и все, а я – к гостям. Бобров представил меня Склифосовскому. Николай Васильевич руку мою потряс, выразил признательность.

– А я-то ехать не хотел, когда меня Александр Алексеевич позвал. Вчера лекцию студентам читал, – огласил он причину своего приезда. – И тут неожиданно такая встреча приключилась.

Ну и дальше про операцию, измерение давления. Мол, штука новая и полезная. А особенно отметил маски и зеленку. Ну да, кому еще за асептику ратовать, как не первому внедрившему ее. Теперь буду ждать, что и в Петербурге новшество быстрее пойдет.

– А все же первая операция, где вся бригада в масках была, в нашей клинике случилась, – заметил Бобров. – Но тоже с подачи господина Баталова… Кстати, у нас на завтра намечена холецистэктомия. Не сможете продемонстрировать свою методу? Я бы с удовольствием ассистировал, чтобы поближе посмотреть.

– Лучше бригаду из трех хирургов. Мы сегодня вдвоем исключительно по скудости ресурсов оперировали. А так первый ассистент – на расширении раны, для помощи при манипуляциях, перевязке сосудов и желчного протока. Второй держит печеночными зеркалами печень, удаляет лишнюю кровь, желчь из раны. Тем более с таким напряженным пузырем уже риск. Надо было пунктировать, но я уже в ходе операции понял, что можно и без этого…

– А давайте я тоже в бригаду войду, – вдруг сказал Склифосовский. – Учиться никогда не поздно.

– Буду признателен. Но два профессора ассистентами у приват-доцента? – засомневался я.

– Да будь вы даже простым лекарем, я бы в том урона чести не увидел, – успокоил меня Склифосовский.

– Ну тогда пойдемте в мой кабинет, обсудим подробности.

* * *

Вот кто меня радовал постоянно, так это Федор Ильич. Директор навел порядок быстро и незаметно, закупки проводил вовремя и при этом торговался за каждую копейку. Надо обязательно узнать адрес наследников этого самого купца Лапина, послать им письмо с благодарностью за ценного специалиста.

Чириков терпеливо дождался, когда я провожу гостей, и только после этого зашел.

– Вот, Евгений Александрович, посмотрите. – Он разложил передо мной листовки с объявлениями. – Подумал, вас заинтересует.

Динамо-машины… Ведь один раз я при нем обмолвился, что хорошо, если бы у нас электричество было. А он, получается, запомнил, да к тому же искать начал.

– Цена какая? – спросил я о главном.

А в голове уже картинка с бестеневой лампой в операционной, а не этим вот керосиновым убожеством, как сейчас, когда в глубине раны сосуды чуть не на ощупь искать приходится.

– Торговый дом «Сименс и Гальске» на Маросейке, в доме Ерачевых, – показал листовку Чириков, – четыре тысячи триста рублей. А вот у Старовского на Мясницкой, в доме Музея, у них четыре семьсот, доставка из Дрездена, но для нас они могут сделать рассрочку платежа на три месяца. Это за все, включая динамо-машину, локомобиль, проводку, приборы и соединительные элементы, а также лампочки и работу по установке.

Опять деньги! Когда уже я стану настолько обеспечен, что смогу без головной боли подписывать такие счета? Но ведь бестеневая лампа…

– Вот здесь дешевле. – Директор принял мое молчание за сомнение. – Можно заказать динамо, работающее от велосипеда.

– А педали, Федор Ильич, мы с вами крутить будем? – улыбнулся я. – Или проштрафившиеся сотрудники? Ладно, я подумаю. Может, в рассрочку и возьмем. Только надо будет предусмотреть обучение нашего человека.

– Старовский дает маленькое динамо в подарок, что подойдет для велосипеда-тандема. А кому крутить, я найду, – вдруг улыбнулся Чириков.

* * *

Я трясся в раскачивающихся дрожках и в сотый раз жалел о своем глупейшем согласии участвовать в дуэли. Тридцать рублей, конечно, деньги, но не такие уж большие. Для установки освещения в дом мне придется побывать в качестве врача на ста пятидесяти мероприятиях. Учитывая частоту, проще дождаться запуска второй московской электростанции, которая состоится года через два, а до этого просто подкопить денег.

Как хорошо накануне было… Мы провели холецистэктомию у Боброва в клинике, и нам рукоплескали десятка четыре собравшихся там медицинских светил разной величины. Студенты на галерке подсчету не подлежали. Понятно, что приветствовали больше моих ассистентов, но меня со счетов ведь тоже сбрасывать нельзя.

И стрептоцид… Склифосовский при мне звонил Келеру насчет масштабных закупок препарата для своей клиники. Вот деньги, от опта, а не эта оперетка.

Про дуэли я читал у разных авторов. У Пушкина, Лермонтова, Куприна, Чехова, Толстого. Или последний про такое не писал? Не важно. Короче, все представления у меня сводились к картине, где раненый Пушкин лежит в сугробе и целится в Дантеса.

– Вот, барин, как и сказали, Живодерная слобода за Калужской заставой. А вон овраг, – ткнул он в сторону грязным кривым пальцем.

– Здесь нас жди, – бросил Радулов, спрыгивая на землю. Из-за этого голос, которым он отдавал приказ, получился не очень командным.

– Может, теперь уже вы расскажете, в чем дело? – спросил я, когда мы отошли от дрожек.

– Дуэлируют офицер третьей роты первого лейб-гренадерского Екатеринославского императора Александра III полка поручик Неверов и лейб-гвардейской Конно-артиллерийской бригады штабс-капитан граф Шувалов, состоящий при его императорском высочестве великом князе Сергее Александровиче адъютантом, – официальным тоном произнес поручик. – Первый написал пособие по английскому боксу, по примеру барона Кистера. Он знаток, в Лондон ездил, там практиковался. Граф прочитал и предложил сойтись в поединке по британским правилам… В итоге Трифон Александрович проиграл. После чего обвинил графа в грубом нарушении условий, мол, тот вел себя не как джентльмен. И вот мы здесь. Хотя, – намного тише продолжил поручик, – вроде бы на самом деле размолвка произошла чуть раньше. Говорят, Шувалов свел дружбу с кем-то из своих однополчан-преображенцев, а с Неверовым разошелся.

Ну понятно, крепкая мужская дружба – штука серьезная, тут бывают драмы, от которых сценаристы бразильских сериалов рыдают от зависти.

На месте предстоящей дуэли мы оказались не первыми. Поручик Неверов уже прохаживался, о чем-то переговариваясь со своими секундантами. Все трое в форме того самого полка с длиннющим названием, которое я, естественно, не запомнил. И зачем мне сведения, что форма повседневная, потому что без аксельбантов? Я, извините, от армии далек. Но к гренадерам подошел, представился.

Доктор тут – лицо нейтральное, ни к одной из сторон симпатии не испытывающий. Ни к этим расфуфыренным индюкам, ни к тем, что подходят по той же тропинке, что и мы пятью минутами ранее.

Из всей толпы вояк один Радулов выделяется: слегка небрежен в одежде и прическе. Остальные же – типичные метросексуалы. Которые, согласно определению, не геи, просто тщательно за собой ухаживают. Не удивлюсь, если сюда вся компания прибыла непосредственно из парикмахерской. Усики подстрижены, волосики чем-то смазаны и блестят…

Секунданты сошлись, переговорили о чем-то. Если память не изменяет, предлагают решить дело миром. Ага, боксеры-любители отказались. Ну вот, пошло дело. Процедуру вел распорядитель в черном, который, кстати, самым последним приехал. Замерили дистанцию, двадцать шагов, воткнули сабли в землю. Или это как их, палаши? Еще бы знать, чем одна железяка от другой отличается. Спроси меня, какая разница между зажимом Кохера и зажимом Холстеда – в любом состоянии не задумываясь отвечу, а это… не мое.

Так, метросексуалы выбрали пистолеты из деревянного футляра. Показушники. Разделись до белых сорочек, разошлись. А как стоят! Красавцы! Жаль, фотографа нет. Мое место чуть сзади, но я на всякий случай отошел еще и в сторону, а то мало ли куда полетит пуля-дура. Ну все, распорядитель дал команду сходиться, и я на всякий случай пододвинул ногой к себе свой саквояж со всем необходимым для военно-полевой хирургии на минималках.

Подошли. Выстрелили почти одновременно, но первым успел граф. Ну тут как в кино: вытянул руку, прицелился, пальнул. Не, молодец, спору нет, такую дуру на вытянутой руке держать, да еще и пытаться попасть куда-то из древнего гладкоствола… Физические кондиции налицо. Хотя чем им в армии еще заниматься? Не Шопенгауэра же читать.

Ого, мой выход! После рассеивания неслабого облака вонючего дыма оказалось, что Шувалов попал. И Неверов лежит на земле, издавая вопли и корчась. Не до стрельбы парню, не повторит подвиг Пушкина, который с пробитым животом стрелял по Дантесу.

Я бросился к раненому одновременно с криками секундантов «Врача!!!». Зачем орать, если я уже здесь? Тайна сия великая есть. Что имеем? Огнестрельный перелом верхней трети левой большеберцовой кости имеем с повреждением ветви передней большеберцовой артерии, о чем нам говорит характер кровотечения. Однозначно, мазурку ему в ближайшие лет пятьдесят танцевать будет трудно.

Пока я всю эту фигню думаю, достаю цивильный жгут и начинаю накладывать его строго по науке: первый тур, второй впритык, но не сверху… Потом обезболю, разрежу к едреней матери козырный в прошлом сапог со столь же безнадежно испорченными черными штанцами. Модники хреновы.

– Что копаешься, штафирка? – почти истерично закричал мне над ухом, судя по всему, граф Шувалов. – Быстрее! Трифон! Друг мой! Прости! – запричитал он, пытаясь обнять раненного им же дружбана. Или бойфренда, кто их разберет.

– Отойдите, мешаете! – прикрикнул я на графа, отодвигая его локтем. Потому что все эти картинные обнимашки происходили слишком близко от места оказания помощи и элементарно мешали работать.

Меня эти вопли с попытками оскорбить давно не трогают. Наш народ, он такой, особенно в состоянии подпития, и обращать на это внимание – только время терять. Но графу, видать, надо было срочно куда-то выпустить пар после стрельбы из антикварного пистоля. Ничем иным я не могу объяснить тот факт, что меня с руганью подняли за шиворот. Тут уже я не выдержал, просто на рефлексе провел бросок через бедро. Подальше от Неверова. Шувалов как мячик подскочил, бросился снова. Тут подоспели секунданты, буяна оттащили, и я продолжил то, за чем приехал, – оказывать догоспитальную помощь.

Пока я колол морфий, резал и бинтовал, возле меня присел Радулов.

– Вы же дворянин, господин Баталов? – тихо спросил он.

– Ага, – ответил я, накладывая очередной тур бинта на многострадальную голень Неверова.

– Надо вызывать, – констатировал поручик. – Я готов быть вашим секундантом. За шкирку, как простолюдина… Такое не прощают.

У меня прямо закипел мозг. Радулов – секундант Неверова. Это он так решил отомстить графу за «боксера»? Я мысленно взвыл. На кой хрен я здесь? Влез в этот блудняк? Что я плохого сделал, за что мне такое?

– Отказаться, я так понял, нельзя?

– Только если граф принесет вам извинения.

Что же, делай, что должен, и свершится, чему суждено. Я поднялся и подошел к Шувалову, которого все еще держали под руки его секунданты. Конечно, держите меня семеро.

– Граф, вы повели себя бесчестно. Я – тамбовский дворянин Евгений Баталов. Если вы не извинитесь, буду вынужден вызвать вас.

– Перед кем? Перед тобой, штафирка? Завещание пиши! – Шувалов был явно не в себе.

– Мой секундант свяжется с вами. – Я повернулся к Радулову и второму военному, чье имя мне никто не сказал. – Господа, раненого срочно необходимо доставить в больницу. Прошу оказать помощь.

* * *

Неверова мы довезли к Боброву не только живым, но даже в сознании. Радулов хотел тащить «боксера» к военным медикам, но я настоял на университетской клинике: стрептоцид, хорошие хирурги, в профессионализме которых я был уверен. Сдав пациента и получив заверения секунданта, что он будет добиваться для поединка с графом таких же условий, как были ранее, я отправился к себе на Большую Молчановку.

Меня немного потряхивало, но умеренно. Сейчас приму сто граммов коньячка и займусь статьей про тонометр. «Русский медик» хотел что-то из архива профессора Талля, даже телеграмму прислал. Пусть новое будет про давление. Таблица показателей для разных возрастов, весов, мужчин-женщин-детей… Надо вкинуть это все в медицинское сообщество, пусть обсуждают, спорят. А еще надо самому переключиться, чтобы не думать обо всем этом блудняке с дуэлью. Я и пистолета-то в жизни никогда не держал в руках дольше пяти минут. Хоть дуэльного, хоть обычного. Вот была возможность попрактиковаться с наганом, и тот Зубатов отобрал.

– Ты что такой бледный? – Вика остановила свой обычный забег по делам клиники, подошла ко мне вплотную. Белый аккуратненький фартучек на приталенном платье, косынка, по последней моде опускающаяся на спину. Девушка явно доработала госпитальную одежду. Но когда?

И что ей отвечать? Говорить про дуэль или нет? А может, Шувалов еще одумается и принесет извинения? Это он в пылу наговорил лишнего, а сейчас ему сослуживцы мозги вправят. Или не вправят. Какой-то гражданский что-то вякнул, сам должен извиняться…

– Да что-то с утра голова болит. Надо попросить Ли сделать иглоукалывание. – Я посмотрел на часы. – О, как раз он сейчас с внучкой и придет.

* * *

– Дуэль? Это замечательно!

Реакция Ли Хуана на новости о поединке меня поразила. Учитель расплылся в улыбке, похлопал меня по плечу. Вот прям радуется!

– Что же здесь замечательного? – удивился я.

– Что самое важное в дуэли?

– Не быть убитым?

– Смелть – это плосто этап в цепи жизней, – отмахнулся учитель.

Хорошо ему рассуждать. Буддист, верит в сансару и круговорот рождений. Хотя… судя по моей судьбе, некоему Баталову тоже пора задуматься о законах, которые регулируют движение душ в мироздании.

– Ладно… – Я попытался сосредоточиться. – Сохранить жизнь графу Шувалову?

– Кто это?

– Тот, с кем я буду стреляться.

– Тогда ты нашел суть. Сохланить чужую жизнь – самое важное! Нет ничего важнее жизни.

Китаец начал рассказывать про карму, про то, как легко испортить себе посмертие.

– Это все, конечно, очень интересно. – Я посмотрел на часы, извинившись, прервал лекцию. – Но что мне делать прямо сейчас? Дуэль через три дня, а я не умею хорошо стрелять из пистолета. Граф же настоящий бретер, укладывает пулю в монету на двадцати шагах. Сам имел возможность наблюдать.

– И ты укладывай!

– Как?

– Медитация в движении.

Последний месяц мы очень много времени посвятили боевому трансу. Страх, боль, лишние мысли… Я научился избавляться от любых эмоций, которые мешали мне в постижении ушу. Но все это было в статичных позах, стойках.

– Плишло влемя учения кинхин!

Ли объяснил мне, что медитировать, входить в боевой транс можно и в движении. Надо только сделать себе «якорь», то есть любое слово, звук, которые вызовут мгновенное погружение в измененное состояние сознания. Начали мы с ходьбы по кругу, когда шаг делается после каждого полного вдоха. При этом одна рука сжата в кулак, а другая рука сжимает или прикрывает кулак. Все это я делал, погрузившись в первый медитативный слой – Дада Садананда. Он еще назывался «центральная струна». Я прямо нутром ощущал ее позитивную вибрацию, которая поднималась снизу вверх.

– Тепель пистолеты!

После того как я освоил боевой транс в движении, Ли Хуан попросил меня купить дуэльный пистолет. Сделать это оказалось несложно – никаких препятствий или разрешений. Приходи в оружейную лавку, плати и получай лаковую коробку – пистолеты продавались парами.

Все три дня до дуэли, забросив дела скорой, я только и делал, что учился входить в транс в движении, после чего поднимал пистолет и целился в круг, нарисованный на другом конце каретного сарая углем. Каждый день китаец стирал старый круг и рисовал новый. В два раза меньше предыдущего. На третий день он поставил просто точку. И я ее видел, как будто она была прямо перед глазами. Я говорил сам себе свой «якорь» – слово «чок»; прищелкивая языком во рту, погружался в состоянии невесомости и полного умиротворения. Поднимал пистолет. Картинка становилась полностью расфокусированной, ненужные детали пропадали. Только точка. Щелчок спускового крючка, удар курка.

Теперь я, кажется, готов!

* * *

Перед самой дуэлью я все-таки вернулся к делам скорой. Коллеги смотрят удивленно, шепчутся. Наверное, о поединке каким-то образом узнали. Моровский прямо спросил, в чем дело. Чириков завел туманный разговор с намеками на каретный сарай. Пришлось всех загрузить работой, чтобы в отсутствие вызовов народ был занят делом, а не сплетнями. Моровского я посадил разгребать почту, что пришла из Европы после публикаций статей про реанимацию и лечение спины (кто-то сделал перевод на немецкий, пошла корреспонденция от германских врачей). Вику придал поляку написать и выслать в «Дойчес Эрцтеблатт» статью о стрептоциде: пора уже познакомить с лекарством международную общественность. Сам же метнулся с манжетой и тонометром к знакомому стряпчему. Надо уже закончить с бумагами. Яков Иванович быстро оформил все документы на привилегию, обещал в кратчайшие сроки подать их в медицинский комитет для регистрации.

За всей этой суетой время летело незаметно, тревожные мысли отошли на второй план. Чтобы окончательно успокоиться и переключиться, я решился даже пособачиться с властями. Ничто так не способствует душевному равновесию, как ругань с чиновниками. Нет, у кого-то это, конечно, вызывает изжогу и дурное настроение, но только не у меня. Ах, как приятно макнуть иного начальника в нужную статью закона. И смотреть за цветом его лица.

Своей жертвой я выбрал не кого-нибудь, а самого московского обер-полицмейстера Сан Саныча Власовского. Пожарное начальство, похоже, восприняло нашу службу как бесплатное приложение к своим подчиненным и повадились вызывать нас на каждый пожар, даже если горел какой-то сарай. Понравилось. Им, а не мне. Приятно, конечно, что нас ценят до такой степени, но когда пожаров с десяток за сутки, да еще и в разных концах города, это перебор. А когда за это еще и не платят, весело вдвойне. В итоге я запретил бригадам выезжать на «красных петухов» до того, как власти разберутся с оплатой. Но город почему-то не торопился.

Поехал разбираться к московскому обер-полицмейстеру, которому подчинялись все огнеборцы. Ожидая в приемной, сказал сам себе «чок», помедитировал. Ибо ждать пришлось долго: посетителей было много, некоторые особенно именитые шли «вне очереди». Наконец, ход дошел и до меня.

Сан Саныч Власовский оказался как с картинки: пушистая борода, бакенбарды. Лысина на голове была весьма удачно компенсирована волосатостью нижней части лица. Характер у полицмейстера тоже был на удивление добродушным. Никакого начальственного рыка.

Хозяин кабинета встал, демократично пожал мне руку, пробормотал как бы про себя:

– Наслышан, наслышан. – И уже громче спросил: – Чай или кофе?

Позвонил в колокольчик, тут же нарисовался секретарь, коий и был отправлен за чаем и баранками.

– Что нынче медицина говорит насчет чая? Полезен, вреден? А может быть, кофе? У меня повар отлично его варит.

– Медицина этот факт установила совершенно точно.

Я решил пошутить и рассказал про шведского короля Густава Третьего, который был так озабочен вредностью чая и кофе, что даже решился на научный эксперимент длительностью двадцать с лишним лет. Густав освободил двух преступников-близнецов из тюрьмы. Назначил к каждому по доктору. И заставил одного преступника пить только чай. Другого – только кофе. Смертельные дозы. Врачи должны были фиксировать все изменения в организмах бедолаг. Натуральный близнецовый эксперимент из будущего, правда, на совсем маленькой выборке. Сначала умер доктор первого близнеца, потом – врач второго. Затем и самого Густава застрелили в Шведской опере. А близнецы все жили и в ус не дули.

Анекдот заставил Власовского засмеяться и окончательно расположил полицмейстера ко мне. Мой рассказ про «скорую» был выслушан со всем вниманием, стоимость выезда бригады на пожар была тут же оценена в три рубля. Это при любом раскладе, хоть с пострадавшими, хоть без. Власовский даже не торговался, тут же написал записку в бюджетную комиссию Думы, которая распределяла «пожарные» деньги.

Ну что же, теперь я за будущее московской «скорой» спокоен. Дали «пожарные» деньги, дадут и за сбитых на дорогах прохожих, за утопленников… Тут главное начать.

* * *

Место то же самое. Разве что температура воздуха чуть выше. И местные птички каркают погромче. Уж не на мои ли похороны? От нервов все. Успокоиться надо, привести мысли и чувства в гармонию, а потом… как шарахнуть, чтобы места мокрого не осталось! Я улыбнулся. И правда, что расстраиваться? Очень скоро исход поединка станет известен всем выжившим, и мы отправимся кто куда.

Доктором, так как самообслуживание запрещено, я пригласил Данилкина. А что, Адриан уже в курсе, это раз. Ну и тридцатка в хозяйстве ему не помешает. Так что в итоге я получил все удовольствие за половину стоимости. Почти как ковбои в анекдоте.

Прибыли мы чуть загодя, минут за десять до назначенного времени. А как же, опоздаешь на пятнадцать минут – объявят уклонистом, и никакие пробки оправданием не послужат. За последнее время я стал просто спецом по дуэлям. Радулов рассказал. Со вторым секундантом, поручиком Сенкевичем, я только познакомился и второй раз увижу его сейчас. Точно так же, как и секундантов графа. Хотя нет, первый раз был, когда эти два брата-акробата не удержали своего милого дружка от необдуманного поступка, второй – когда все секунданты заявились ко мне на работу уточнять условия, а сегодня – уже третий. Надеюсь, последний.

Выяснилось, у нас еще вполне не кровожадное мероприятие. потому что есть варианты стрельбы чуть не в упор, да еще и с последующим поединком между секундантами. Дичь и средневековье. Утверждение справедливо для всех вариантов.

Согласно правилам, все участники должны приветствовать друг друга поклоном. Я изобразил облегченный вариант вежливого, не дотянув до стандарта градусов пятнадцать. На грани хамства, но без перехода таковой.

Оказывается, до рубашек надо раздеваться только при дуэли с использованием холодного оружия, поэтому мне на красоту жеста плевать. Прохладно на улице, начну дрожать, а это сильно мешает сосредоточиться. Перетерпит модник.

Распорядитель предложил примирение, и я отказался вслед за графом. Тогда нам подали пистолеты, до этого лежавшие в футляре из полированного темного дерева. Тяжелый, собака, у меня вроде чуть легче был. В последний момент я добавил Шувалову капельку беспокойства, взяв пистолет, на который он смотрел. Вряд ли они чем-то отличаются, у нас не роман Понсон дю Террайля со злодеями в масках, тем более что мой противник в победе уверен.

Настроиться по рецептам древних удалось необычайно быстро, будто я каждый день этим занимался часов по пять на протяжении последних ста лет. Команда распорядителя донеслась как через слой ваты, и я тут же поднял свой пистолет.

Глава 4

Арестовали меня ночью. В прихожей раздался какой-то шум, ругань Кузьмы. Дверь спальни открылась, внутрь вошел мой старый недобрый знакомый Емельян Федорович Хрунов с керосиновой лампой в руках, наплевав на все нормы приличия – в мокрой шинели и даже не сняв галоши. За ним толпились полицейские чины в форме, какой-то пожилой мужчина в очках, с тростью. Я очень порадовался, что отговорил Вику переезжать и предложил сначала провести подготовительную работу с маман, иначе мы не вытерпели и эту ночь явно спали бы в одной постели. А тут такая «представительная» делегация. Скандал на всю Москву.

– Что за бесцеремонное вторжение?! – Я сел в кровати, изобразил гнев на лице.

– Баталов Евгений Александрович? – усмехаясь, спросил Хрунов.

– Знаете же, кто я. Мы знакомы. И что вы тут делаете?

– Порядок такой. – Прокурор прошел в комнату, поставил лампу на стол. – А делаю я тут свою службу.

– Вы же районный прокурор…

– Повысили до товарища городского. – Емельян Федорович ласково улыбнулся, оперся на стул. – Не соблаговолите ли одеться, господин Баталов?

– Может, скажете, для чего вы тут?

– Произвести задержание преступника.

– За что?

– За поединок, коего последствием будет смерть, или нанесение увечья, или тяжкой раны, виновный в том, если обида, давшая повод к сему, или же в случае, когда того узнать с достоверностью нельзя, – Хрунов, подняв глаза к потолку, явно цитировал какой-то документ, – если вызов на сей поединок сделан им, подвергается заключению в крепости на время от четырех лет до шести лет и восьми месяцев. Статья одна тысяча пятьсот три Уложения о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи.

Надо было видеть, с каким торжественным выражением лица произнес это прокурор. Имеет повод. Десять граммов свинца отправились прямиком в плечо Шувалова. Графа развернуло на месте, после чего он закричал и упал лицом в талый снег. Я дошел до барьера, встал как положено: может, Шувалов владеет левой и сделает ответный выстрел. Но нет, боль оказалась слишком сильной, секунданты позвали врача. Дуэль была завершена.

– Судить вас будут. И в крепость.

Лицо Хрунова просто светилось от счастья. Как же… Укатал удачливого конкурента в тюрьму. Теперь может заново подкатить к Виктории. Только вот Талль такого никогда не простит – я уже успел немного изучить характер девушки. Твердый как сталь. Если чего-то решила, добьется.

– Ну, мы это еще посмотрим. А вы кто? – Я повернулся к седому с тростью.

– Судебный следователь Бринн, – представился чиновник. – По министерству юстиции.

– Прямо опасного преступника задерживаете, – усмехнулся я. – Вызвать надо было, сам бы явился.

– Ироды…

Я услышал, как ругается Кузьма, потом голос доктора Горбунова, который снимал квартиру у «Русского медика» на нашем этаже. Он спрашивал заспанным голосом, что случилось.

– Вот и вызываем. Не смог отказать себе в удовольствии, хоть и не обязан участвовать, – снова усмехнулся Хрунов. – Вы ведь, Евгений Александрович, будете вести себя смирно?

– Я буду вести себя по закону. И потребую адвоката. А сейчас, господа, выйдите, мне надо одеться. Не думаете ли вы, что я выпрыгну с третьего этажа?

Хрунов заколебался, глянул в окно.

– Хорошо, только быстро!

* * *

Привезли меня не куда-нибудь, а в знаменитую Таганскую тюрьму.

– Таганка, все ночи полные огня, – напел я негромко, удивляя конвоиров. – Таганка, зачем сгубила ты меня?..

В «приемном» обыскали, удивляясь, почему доставили прямо сюда, а не в арестантский дом при полицейской части. После чего проверил врач. Ну как врач… Косматый мужик в заляпанном сером балахоне. Смотрел, разумеется, вшей и прочую живность. Тюремный чиновник зачитал мне правила нахождения в Таганке, после чего повели фотографировать. Анфас и профиль.

Ослепленный вспышкой, я пал духом, сдал под опись часы – больше ничего ценного у меня при себе не было. Никакой арестантской одежды мне не выдали, лишь тюфяк, ложку с железной тарелкой и кружку. На этом процедура была закончена, меня определили в одиночную камеру. Типа карантин. Я развернул скатку матраса, внутри которой оказалось тоненькое одеяло и подушка, завалился на нары. Камера три метра на два, привинченный стол и стул, вонючая донельзя параша с крышкой в углу камеры в качестве туалета, высокое окно с решеткой, из которого неимоверно сквозило.

Лег на нары, попытался заснуть. Получалось плохо – сильно себя жалел. А это, как известно, занятие саморазрушительное. Поэтому попытался переключиться на сочувствие другим людям.

Кого бы пожалеть? Вику? Совратил невинную девушку, испортил ей судьбу. И хорошую партию с Хруновым, кстати. Сейчас бы уже, поди, была женой самого товарища городского прокурора. Я засмеялся. Этот товарищ, если его в пятом году не пристрелят, в семнадцатом первым делом отправится прямо на мое место. Возьмут вместе с женой в качестве заложников. А потом расстреляют. Это если не сбежит в Париж, где он в лучшем случае устроится работать таксистом, а супруга – проституткой.

Нет, жалеть Талль категорически не получилось, я ей, выходит, выдал путевку в жизнь. В будущем вся медицина будет стоять на женщинах-врачах, как земля на слонах. Да и не совратил я Вику, все у нас случилось по взаимному желанию и… любви? Тут я крепко задумался, пытаясь разобраться в своих чувствах. С ходу не получилось. Опять вернулся к сожалениям.

Винокуров? Нет, этого тоже не жалко. Все, что мог, я для него сделал. Славка отвез семью с вокзала на свидание, на словах ему все инструкции передали. Он теперь сам хозяин своей судьбы. Здесь я опять засмеялся. А ведь Емельян, вполне быть может, сидит где-то тут рядом, по соседству. Можно даже перестукиваться. Или что там делают порядочные арестанты? Пускают «дорогу» через решетки с малявами? Хотя последнее, наверное, из криминального опыта будущих сидельцев.

А может, мне графа пожалеть? Десять граммов свинца в плечо – это, вполне возможно, раздробленные кости, которые тут сращивать правильно еще не умеют. С полноценной правой рукой можно попрощаться, инвалид на всю оставшуюся жизнь. Это если еще не загноится рана и Шувалов не отправится на кладбище. Это Неверова я отвез к Боброву и стрептоциду, а графа-то, небось, отправили к военным хирургам. Нет, жалеть Шувалова тоже не получалось. Он выбрал свою судьбу сам.

О! Власовский! Вот кому можно посочувствовать. Я только сейчас осознал, что на милого, доброго обер-полицмейстера повесят Ходынку. Ну а кого еще делать виноватым? Не царя же и не великих князей. Эти прямо по пословице: жена Цезаря вне подозрений. Так что козлом отпущения точно сделают Сан Саныча. Недосмотрел, прозевал. Вот кому бы помочь! Съездить, что ли, на Ходынское поле и осмотреться, что там можно сделать?

И в третий раз я горько засмеялся. Ездок из меня сейчас – три метра вперед и сколько же назад.

* * *

Мое самоедство прервал стук ключа по железу в коридоре. Откинулась кормушка в двери, зычный голос произнес:

– Завтрак!

Еда не поражала воображение: перловка на воде и кусок серого хлеба. Никакого чая – в кружку налили кипятка, и радуйся. Думал, что после завтрака меня отправят на допрос, но, увы, никто судьбой приват-доцента Баталова не интересовался. Никаких прогулок, душеспасительных бесед. Обо мне просто забыли. Чтобы не вернуться к самоедству, выполнил малый разминочный комплекс у-шу, помедитировал. Потом потренировал вход в боевой транс, который меня уже один раз так здорово выручил.

После обеда, который представлял собой постные щи с таким же, как и на завтрак, серым хлебом, я собрался начать качать права. Мне даже не предложили за свои заказать доставку еды. Что там делают правильные сидельцы? Объявляют голодовку? Требуют встречи с начальником тюрьмы? Но рушить режим не пришлось – за мной пришел тюремщик, объявил «на выход с вещами».

Голому собраться – только подпоясаться. Завернул все свои нехитрые пожитки обратно в матрас, вышел в коридор. Привели меня обратно в «приемный покой», где осматривал доктор и обыскивали. И тут было шумно. На бледного Хрунова кричал полный краснолицый господин в пенсне, явно военный, потому что в форме, чью принадлежность я затруднялся узнать. В сторонке сидел уже знакомый мне следователь Бринн, меланхолично курил в потолок.

– …вам что, Высочайшее утверждение особых правил разбирательства ссор в офицерской среде не указ?

– Правила касаются только офицеров. – Хрунов суетливо вытер со лба пот платком. – Господин Баталов не служит в армии!

– На сей счет есть третий параграф. – Красномордый вытащил тоненькую книжечку из портфеля, открыл по закладке: – «В случае столкновения офицера с лицом гражданским, если это лицо правоспособно для удовлетворения, то дело мало чем разнится от столкновения между военнослужащими, в этом случае командир части передает дело на рассмотрение суда общества офицеров, которое и разрешает вопрос как и о правоспособности гражданского лица, так и о необходимости вызова на дуэль этого лица…». Я вам официально заявляю: господин Баталов признан правоспособным. Его судьба будет решаться генерал-губернатором, в штате которого служит граф Шувалов!

– Я протестую!

Хрунов затравленно посмотрел на меня, я же, игнорируя его взгляд, сбросил матрас прямо на пол, прошел к рукомойнику, с наслаждением умылся.

– Что вы молчите, господин Бринн? – Прокурор попытался вызвать подмогу в лице следователя.

Тот тоже достал какую-то книжицу, процитировал:

– Циркуляр номер семьдесят дробь шесть по Военному ведомству. «Следственное производство о поединках между офицерами, по роду своему подлежащее судебному рассмотрению, препровождается с заключением прокурорского надзора подлежащему начальнику, от которого, вместе с бывшими по данному случаю постановлениями Судов общества офицеров, представляется по команде военному министру для всеподданнейшего доклада государю императору тех из сих дел, которым не признается возможным дать движение в установленном судебном порядке».

Я, честно сказать, вообще ничего не понял из прочитанного, но присутствующие прониклись упоминанием государя императора. Лица стали торжественные, даже Хрунов перестал киснуть.

– Значит, дело будет рассмотрено в полку графа Шувалова, а затем поступит на апробацию великому князю и военному министру?

– Именно это я вам и сказал сразу, когда вы собрались арестовывать господина Баталова, – покивал Бринн. – Но нет же пророка в своем отечестве. Боюсь, господин приват-доцент теперь может требовать с вас извинения.

Все посмотрели на меня. Я же, продолжая игнорировать «почетное собрание», выглянул в соседнюю комнату, где за столом сидел знакомый мне тюремный чиновник и делал вид, что не греет уши.

– Часы отдайте! Которые по описи.

Мне тут же вернули брегет, который я завел и с большим удовлетворением запихнул в наружный карман пиджака. А жизнь-то налаживается. Ну попостился чуток, так ведь диета полезна для здоровья. Ну и меня слегка вернули с небес на землю.

– Господин Баталов, меня зовут Петр Григорьевич Свищов, – представился красномордый, когда я вернулся к «почетному собранию». – Военный прокурор московского округа. Имею поручение генерал-губернатора доставить вас для разбора дела.

– Ну раз имеете поручение… – Я повернулся к Хрунову. – Что же касаемо вас, Емельян Федорович, то готов выслушать ваши извинения завтра в двенадцать пополудни при сотрудниках скорой помощи. Раз уж вы арестовывали меня при них.

Лебедев видел, как меня сажали в тюремную карету? Видел. Небось уже вся клиника в курсе моей беды, а Вика так и вовсе на стенку лезет от тревоги.

– Не слышу ответа! – надавил я на прокурора.

Все присутствующие смотрели на Хрунова с интересом. Прогнется или нет.

– Дождусь разбора дела генерал-губернатором, – тихо произнес Емельян Алексеевич, опуская глазки.

– Очень на это надеюсь, – я повернулся к Свищову. – К вашим услугам, Петр Григорьевич.

* * *

Поехать не получилось. Ибо пришлось «плыть». Весна совсем вступила в свои права в Москве, и город начало заливать. На улице было по щиколотку воды, шел мелкий противный дождь. За сутки, что я провел в тюрьме, снег практически везде исчез, резко потеплело.

– Ох, беда, беда, – жаловался потом по дороге Свищов. – Теперь жди утопленников по всему городу.

На Тверской воды пока было мало, наша карета подъехала к центральному входу дворца генерал-губернатора. Тут же к нам бросились слуги в ливреях, приняли верхнюю одежду. Появилась возможность себя разглядеть у огромного, в человеческий рост, зеркала, что стояло недалеко от парадной лестницы. Зарос немного, но вид бодрый, глаза горят. Да, решается моя судьба, но я почему-то спокоен и уверен в себе. Интересно, почему?

– Сергей Александрович уже был в госпитале у графа Шувалова, – прошептал мне на ухо Свищов. – Тот повинился в поединке, просил прощения, что подвел великого князя.

– Два раза!

– Простите, что?

– Повод к первой дуэли был тоже ерундовый, уж поверьте мне. Я расспрашивал Неверова, пока вез его в университетскую клинику.

– Слышал, слышал, – покивал военный прокурор. – Это дело тоже поступило на рассмотрение Офицерского собрания Екатеринославского полка.

– Господин Баталов, прошу вас, его императорское высочество ждет вас. – К нам подошел высокий дворецкий с такими огромными бакенбардами, что им позавидовал бы любой генерал.

А как же Свищов? Я посмотрел на прокурора, но тот только покивал мне в сторону лестницы. Придется идти без него.

Принимал меня великий князь в небольшой гостиной, где буквой П стояло несколько диванов. Выглядел губернатор точно так же, каким я его запомнил на выставке фонографов: высокий дядька, будто аршин проглотил. Аккуратные усики и бородка, надменный вид: вы мне все давно и много должны. Ну и всякое золотое шитье, аксельбанты и прочая броская бижутерия на мундире. Глаза слепит, да.

– Что же, господин Баталов, – начал первым разговор великий князь после моего поклона. – Расскажите мне о случившемся.

Стоя напротив губернатора, коротко поведал о причинах дуэли. Указал на то, что защищал свою честь и в целом меня бы устроили извинения графа, но тот отказался.

А чего это Сергей Александрович так неуловимо морщится, когда меняет позу? Вот прям легкая, еле заметная тень на лице появляется. И когда встал пройтись возле камина, тоже все слегка неловко выглядело? Ба… Да у князя, похоже, проблема со спиной! Отсюда и такая странная осанка. Корсет на нем, что ли?

– …дела у скоропомощной клиники?

Тут я понял, что прослушал последнюю фразу губернатора и надо наверстывать.

– Москвичи весьма довольны, ваше императорское высочество. – Я попытался вспомнить цифру пациентов, которых мы обслужили, но с ходу не смог. – Имеем благодарственное письмо от двух пожарных инспекторов и участкового пристава.

Последнее было от Блюдникова, которого я попросил дать бумагу по симулянту. Приставу не трудно, а мне можно блеснуть перед князем. Который, похоже, просто не знал, какое решение принять по дуэли, и поэтому тянул время. С одной стороны, ранен его адъютант и просто так дело спускать на тормозах не комильфо. С другой стороны, граф Шувалов явно неправ, о чем уже успел признаться и наверняка даже получил прощение.

– Что же мне, господин Баталов, с вами делать? – как бы про себя произнес губернатор, усаживаясь обратно на диван.

– Позволить мне осмотреть спину вашего императорского высочества, – внезапно для себя брякнул я.

Брови князя взлетели вверх: я сумел удивить дядю царя.

– Простите, что вы сказали?

– Полгода назад я, так же, как и вы сейчас, – я решил рискнуть и пошел ва-банк, – страдал от сильных болей в спине. И даже был некоторое время парализован ниже пояса, но сумел вылечиться благодаря иглоукалыванию и особому китайскому массажу. О чем вышла статья в медицинском журнале.

Про растяжку рассказывать сразу не стал – долго и муторно объяснять. Экзотический китаец – это броско и цепляет.

– И в каком же журнале?

Великий князь явно заинтересовался.

– «Практическая медицина».

Сергей Александрович позвонил в колокольчик, в гостиной тут же нарисовался слуга.

– Пошлите за моим секретарем, пусть принесет последний… – Романов посмотрел на меня, и я слегка поклонился, соглашаясь, – номер «Практической медицины».

– И что же… Эти методы так быстро подействовали? – Великий князь внимательно на меня посмотрел, после того как слуга закрыл за собой дверь.

– Прошу поверить. – Я наклонился вперед, легко достал пальцами рук носки ботинок. – Могут помочь и вашему императорскому высочеству.

Глава 5

Звать на помощь Сергей Александрович никого не стал. Сам начал расстегивать пуговицы на мундире, и когда я шагнул вперед, только мотнул головой в сторону, не соглашаясь и на мое участие.

– Ваше императорское высочество, разрешите помыть руки перед осмотром, – сообщил я о своей нужде и удостоился кивка в сторону двери в углу комнаты.

Очень пристойно тут: без излишней роскоши, золотого крана нет, но мрамор присутствует. И полотенец висит штуки четыре, чтобы повторно не использовать. Вытерев руки одним из них, я поискал глазами какую-нибудь корзину для грязного белья, но на виду такой не имелось. Положил полотенце на край мойки – не на пол же бросать, как в отеле.

Пока я мыл руки, мундир уже повис на спинке стула, а великий князь снимал рубашку – медленно и местами печально, потому что действие сопровождалось гримасами боли.

О, да тут целый бронежилет! Корсет знатный, со стальными вставками, ничего не скажешь. Сделан по фигуре, не ширпотреб какой, старались люди. Но очень жесткий, не предполагающий никаких движений ни по одной оси. Ясен пень, это будет причинять страдания. Но я ни разу не ортопед, никакого трехмерного моделирования у меня в кармане нет, так что корсет по технологиям двадцать первого века прямо сейчас на коленке не сварганю. Посмотрим, что там под этим сооружением.

Ну вот, справился великий князь со всеми застежками. Стоит, держится одной рукой за спинку стула.

– Ваше императорское высочество, пожалуйста, сядьте лицом к спинке, – показал я на его точку опоры. – Мне надо оценить состояние позвоночника.

Так, что тут у нас? Сколиоз, обзовем его грудо-поясничный, вершина дуги примерно на десятом-одиннадцатом грудных позвонках, искривлен вправо. Угол… Да градусов двадцать пять, ближе к тридцати, пожалуй. На глазок все, конечно, у меня тут даже школьного транспортира под рукой нет. Да и без рентгена эта оценка не очень точная, так, плюс-минус пол-лаптя. Но степень проблемы оценить можно.

Ладно, поехали дальше. Мышцы… Слабенько, на грани атрофии… А что есть, так задеревенело… А ведь травматологию с ортопедией я очень давно изучал, эта часть медицины у меня в почти зачаточном состоянии. Полезу сам – обязательно накосячу. В ста случаях из десяти возможных. Особенно на великокняжеской спине. А тут и массажиком пройтись, и гимнастику соответствующую…

– А вы из каких Баталовых? – вдруг поинтересовался великий князь.

– Из тамбовских, ваше…

– Наедине разрешаю называть меня по имени-отчеству, – оборвал меня Романов.

– Благодарю за доверие… – пролепетал я, снова кланяясь.

Ошарашил меня князюшка, что и говорить. Это я, получается, не только прощен, но и приближен? Насчет мужской дружбы я даже не думал: судя по фактуре адъютантов, даже если слухи верны, тут в чести двухметровые здоровяки. Но в целом болячка как бы не располагает к постельным утехам. Хоть с мужчинами, хоть с женщинами. Согнуться – проблема. Лечь самому – целый квест.

– Что скажете, Евгений Александрович? – спросил Сергей Александрович, когда я предложил ему одеваться.

– Случай, конечно же, от моего отличается, и сильно… – Я помог застегнуть корсет. – Но кое-что сделать можно. Уж облегчить ваше состояние так точно.

Послышался стук каблучков, и в гостиную вошла высокая статная женщина со сложной прической. Красивая, прямо глаз не отвести! Правильные черты лица, осанка, фигура… Очень породистая. А глаза как у лани… С большими ресницами, грустные. Видеть ее до сегодняшнего дня мне не доводилось, но на столе стоит фотография в рамочке, на которой присутствуют Сергей Александрович и прильнувшая к его плечу дама, точь-в-точь та, что зашла в гостиную. Это, значит, у нас Елизавета Федоровна, великая княгиня и супруга генерал-губернатора, в девичестве – принцесса Гессен-Дармштадтская.

– О, ты не один, – с едва уловимым акцентом заметила она и начала разворачиваться, чтобы уйти.

– Ваше императорское высочество, – поклонился я.

– Останься, дорогая, ты нам нисколько не мешаешь, – сказал великий князь. – Это доктор Баталов. – Тут я еще раз поклонился. Прямо заводной болванчик. – Я тебе рассказывал, он основал скорую помощь в Москве. Евгений Александрович любезно согласился осмотреть мою спину.

А про дуэль-то молчком!

– И какое заключение вы дали, господин Баталов? – спросила великая княгиня, мило мне улыбнувшись. – Скорая помощь? Я помню, вы подавали прошение.

Я вздохнул про себя. Какая же она все-таки симпатичная. Но не нашего поля ягода, с ней даже легкий флирт может привести к печальным последствиям. И неуклюжий комплимент тоже, наверное. Так что кланяемся и улыбаемся.

– Ваше императорское высочество, произошедшее с его императорским высочеством совсем не похоже на случившееся со мной. Будучи после травмы длительное время прикован к постели, лишь посредством специальной гимнастики и других средств смог снова встать на ноги…

Никаких уточняющих вопросов не последовало, только Сергей Александрович кивнул, предлагая поскорее перейти к основной части.

– Не являюсь специалистом в ортопедии, поэтому хотел бы для лечения предложить другого человека, с помощью которого, собственно, и смог излечиться.

– Да, конечно. И кто он? – с интересом спросила великая княгиня.

– Есть небольшое затруднение, ваше императорское высочество… Он китаец.

– Не вижу препятствий, – чуть помедлив, ответил Сергей Александрович. – Если поможет… Мой адъютант свяжется с вами.

Великий князь начал одеваться, а я, пятясь задом и пару раз изобразив поклон, покинул гостиную и почти столкнулся с Власовским, ожидающим приема.

– Здравствуйте, Александр Александрович, – поприветствовал я обер-полицмейстера.

– А, Евгений Александрович, – грустно ответил он и тут же повернулся к секретарю. – Немедленно доложите обо мне! Скажите, затопило хлебные склады братьев Сапожниковых! Беда!

* * *

Мое возвращение на «скорую» вызвало если не кратковременный митинг, то многолюдную торжественную встречу. Все, кто только в это время присутствовал на работе или рядом с ней, сочли своим долгом показаться на глаза и сообщить что-то из области сочувствия и поддержки.

Собравшихся я волевым решением разогнал по рабочим местам, а то нашему народу только дай почувствовать праздник, вмиг начинается стихийная сервировка стола в стиле «соседи по гаражу на капоте». Минутой спустя появляется алкоголь в количествах, явно превышающих физиологические потребности, а через пятнадцать минут среди присутствующих непременно обнаруживается гармонист и объявляется конкурс исполнителей частушек. Так что всем работать, а то солнце еще высоко.

Ясное дело, сначала я пошел в разоренную прокурорским произволом квартиру. Помыться, побриться, переодеться в чистое. И только после этого – обедать. Потому что в результате всех этих злоключений хочется уже не есть, а жрать.

Только наивным людям кажется, если на дворе Великий пост, то все питаются преимущественно воздухом и водой. Извините, но если нельзя есть мясо и животные жиры, то остаются рыба со всякими морепродуктами, да и овощи тоже. А жареную картоху я вообще предпочитаю на подсолнечном масле. На крайний случай – на оливковом. Оно хоть и полезнее, но не такое вкусное. К тому же я сейчас отношусь к категории больных, странствующих и кого-то там еще, кому можно все. И вообще, пост в душе, а не на столе, поэтому Кузьма вполне одобрительно отнесся к заказанному куску ветчины и гренкам со сливочным маслом и красной икрой, которая сейчас предметом роскоши быть не может даже теоретически, равно как и черная. И картошечки той самой, с хрустящей корочкой! И рыбки жареной! Осетринки, чтобы костей поменьше! Мечи на стол всё! И гармониста, гармониста…

Возомнивший себя дворецким Кузьма моментально передал ценные указания младшему по званию – Алексею, и тот помчался в ближайший трактир, заказывать то, чего нет у нас в кладовой. Я тут пока соберусь, все на столе будет.

В самый разгар гастрономических терзаний пришла Вика. Глаза, как и положено, на мокром месте, крылья носа покраснели, подрагивают. Переживала. Но вытерпела целых двадцать минут, чтобы соблюсти приличия и не мчаться за мной стремглав. И ведь хватило ума не бросаться при всех на шею. Ставлю плюс. Жирный.

Вот чуть до конфликта не дошло. Тут я весь в кулинарных фантазиях, а потому, конечно же, эмоционально туповат. И приходит девушка, к которой я неровно дышу, и вообще, у нее на меня далеко идущие планы, а мысли дальше той самой картошечки с румяной, повторюсь, хрустящей корочкой, с лучком и даже зубчиком чесночка, прожаренным исключительно для придания вкусу особой ароматной тонкости. Вика почувствовала, что как-то не так происходит встреча, и начала допрос. Естественно, я сослался на усталость и пережитую эмоциональную бурю, но заподозрила что-то. А нечего к голодному мужику подходить и чувства показывать! Это все от неопытности, со временем пройдет.

И вот в момент, когда влага начала копиться в уголках глаз Виктории Августовны, примчался Алексей-спаситель и приволок кучу еды. В том числе и понятно что, до сих пор шкворчащее в судке.

– Садись, будем пировать, – пригласил я Вику.

И она согласилась. За что получила краткую версию моих приключений. История с великим князем, а заодно и великой княгиней привела ее в священный трепет, перед которым померкло даже возмущение проступком негодяя Хрунова. И я был вынужден повторить всю историю в мельчайших подробностях: кто во что одет был, чем пах и так далее… За исключением сведений, составляющих врачебную тайну, естественно. Не хватало еще стать источником сплетен о состоянии здоровья такой особы. Тогда Сахалин мне обеспечен до конца жизни. А Чехов оттуда уже уехал, перемолвиться не с кем будет.

* * *

В мое отсутствие, хоть и весьма непродолжительное, руководство осуществлял следующий по должности. И сейчас старший врач держал ответ в моем кабинете. Кстати, за мой стол он залезть не успел, что, несомненно, говорит о том, что сообразительность у него есть. Или это такт? Неважно.

– Евгений Александрович, за время вашего отсутствия обслужено девять вызовов, из них три по просьбе пожарной охраны. Как вы и распорядились, сведения собираются отдельно. Доставлен в стационар один мужчина с подозрением на острый аппендицит. Сейчас его состояние…

– Потом, – оборвал я поляка. – Это терпит? Продолжайте.

– Все сотрудники на рабочем месте, подвижной состав без особенностей.

Вот уж не думал, что шуточное название лошадиного парка так приживется. Наверное, Моровский нашел в этом особый бюрократический изыск.

– Что же, посмотрим аппендицит. – Я начал подниматься из-за стола.

– Есть еще кое-что, – с видом заговорщика произнес Моровский.

Ого, что-то новое. Какая-то дружественность промелькнула в его словах. С чего бы это?

– Говорите.

– Вот, посмотрите. – Он открыл папку, которую я завел для входящей корреспонденции, и достал газету.

«Московский листок», желтая газетка. Если бы не заметки самого Гиляровского, в руки брать противно было.

– И что здесь? – иронично спросил я. – В Люберцах родился двухголовый теленок, а Матрена из Алтуфьево сообщает, что земля скоро налетит на земную ось?

– На второй странице посмотрите, Евгений Александрович, – не прореагировал на явную издевку граф.

Я развернул газету. И что здесь? Пожар, кража, еще пожар… Вот о чем Моровский говорит! «…апрѣля с.г. произошелъ поединокъ между графомъ Ш. и приватъ-доцентомъ Б. Причиной послужило недостойное поведеніе графа Ш. Дуэлянты стрѣлялись на пистолетахъ. Б. получилъ удовлетвореніе. Происшедшее разсматривается въ особомъ порядке».

Теперь понятно, почему Моровский изменил отношение ко мне. До этого постоянно создавалось впечатление, что у нас тут вынужден скрываться принц в изгнании, которого нагрузили грязной работой. И вот что десяток слов в дешевой газетке делают! За своего принял! Ничего, я еще сделаю из Вацлава настоящего хирурга.

– Благодарю, – сказал я, складывая газету. – Оставлю на память.

– И еще. – Моровский вытащил из кармана листик. – Вот список тех, кто пытался с вами связаться или выразил участие…

– С этого и начинать надо, – нетерпеливо прервал его я. – Давайте. За это – отдельное спасибо. Извините, Вацлав Адамович, мне надо сделать пару звонков.

Ну, Сеченов само собой. Бобров с Руссолимо. Калашников тоже понятно. Считай, родственники. Блюдников с Серафимом. Ой, вдова! Ну, ее интерес понятен. Пропадет в застенках «зятек» – «Русскому медику» конец.

– Евгений Александрович! – В кабинет заглянул растрепанный Славка. – Там Винокуров пришел!

– Выпустили?!

Вот еще один сиделец вышел на свободу.

– Под надзор.

– Ну, зови его сюда. И сам заходи. Это дело тебя тоже касается.

Появился мрачный, заросший Емельян. В руках он теребил кепку, переступал с ноги на ногу. Сесть я ему не предложил, сам же встал.

– Спасибо вам, Евгений Александрович, – вздохнул Винокуров, опустил глаза в пол. – Спасли меня. Если бы не ваш разговор с Зубатовым…

– У меня для тебя, Емельян, плохие новости.

– Это какие же?

– Ты уволен.

– Что?!

Винокуров покраснел, открыл рот что-то резкое сказать, но тут же после тычка Славки, что стоял рядом, закрыл, даже зубы стиснул.

– Все, что мог для тебя сделать, сделал. Но рисковать всеми моими начинаниями ради твоих увлекательных, не спорю, революционных затей… Извини, подвинься. Ты ведь с этим рабочим кружком не остановишься, так?

Емельян молчал, зло поглядывая на меня.

– Опять понесешь каким-нибудь агитаторам деньги. Начнете таскать нелегальную литературу. А то еще и прятать ее в здании клиники. Нет, нам такой балет не нужен, – перефразировал я известную фразу комментатора Озерова про хоккей. – Не задерживаю.

Винокуров резко развернулся, вышел, хлопнув дверью.

– В лаборатории теперь ты главный, – я повернулся к Антонову. – Нанимай двух студентов, а лучше трех. Дальше будет много работы. Я Федора Ильича предупрежу: начнут сюда революцию тащить, гнать в шею.

– Зачем же вы так с Емелей? – Славка расстроенно покачал головой.

– Не ты ли первым мне сообщил о его художествах?

Я сел за стол, полистал газету с новостью о дуэлях. Боже, какую ерунду пишут! «Состоялся смотр всем пожарным командам. Местом для смотра была избрана Театральная площадь. В связи с наводнением команды были пропущены по площади шагом». Хотя нет, есть что-то человеческое: «По примеру прежних лет к предстоящему празднику Святой Пасхи в Московской мещанской управе будет произведена выдача пособий беднейшим и многосемейным московским мещанам. Пособия эти, в размере 5, 3, 2 руб., 2 руб. 35 коп. и 2 руб. 25 коп., выдаются из процентов с благотворительных капиталов, пожертвованных мещанской управе специально на этот предмет разными лицами».

– Я сообщил, – шмыгнул носом Славка. – Выходит, я доносчик?

– Нет, выходит, что ты дал шанс Емельяну. А он им не воспользовался. Ты не должен терзать себя угрызениями совести. Вся вина на нем. Я его предупредил, он не прислушался.

– Он не остановится. У него батьку гайдуки помещика запороли насмерть. И ничего им не было. Хотя даже судебный следователь в поместье приезжал.

– Это, разумеется, печальная несправедливость. Но несправедливо и наше дело рушить из-за его увлечений.

– Тяжко ему будет. Из университета нынче погонят.

– Подумаем, как помочь. Пока займись лабораторией. Ты же не все приборы купил?

– Микроскопы есть, – начал загибать пальцы Антонов. – Автоклав заказал, спиртовки, колбы, все купил…

– Ищи лаборантов, это твое теперь первое дело.

Славка ушел, а я взял перо, сел писать записку Ли Хуаню. Китайца надо было вызвать срочно в клинику и заинструктировать до посинения. Все-таки дядю царя лечить придется, а не какого-то приват-доцента.

Глава 6

Что делает главный врач для придания работе нового импульса и возбуждения волны любви и симпатии среди подчиненных? Правильно, созывает врачебную конференцию. А если врачей мало? Приглашает всех, кроме истопников. По себе знаю, что все присутствующие считают это филиалом товарищества «Напрасный труд», но другого способа хоть как-то поддерживать уровень тревожности среди сотрудников не вижу, потому что пистон в кабинете с глазу на глаз – это одно, а среди коллег – совсем другое.

Естественно, я сам подготовкой мероприятия заниматься не планировал. У хорошего руководителя что? Правильно, работа поставлена так, что даже его отсутствие на месте не приведет к пагубным последствиям длительное время. Мне до такого далеко, но ручной цербер у меня есть. Кстати, часть своей работы, касающуюся ловли косяков подчиненных, он делает с удовольствием. Поэтому у нас на скорой я – добрый царь, при котором плохой боярин Моровский.

Тезисы доклада старшего врача я прошерстил и пометочки себе сделал. Будем карать, чтобы людям не казалось, что хорошее жалованье им за красоту помыслов платят. Штрафы за неудовлетворительные результаты работы предусмотрены договорами. И я собрался показать начальственный гнев. И повод хороший. А уж откладывать из-за вчерашних неурядиц так и мысли не было.

Формат собраний коллектива здесь внове. У нас так точно еще не проводилось. Поэтому все и притихли, ждут чего-то. Им же не объяснили, что произойдет. Но народ у нас понятливый, сообразили, что о внеочередной премии объявлять не будут.

Сидели строго по кастам. Конюхи – в одной стороне, телефонистки дружно заняли первый ряд, чтобы оказаться к начальству поближе. Фельдшера – плотной кучкой.

Я поговорил сначала о космических кораблях, бороздящих просторы Большого театра. Недолго, минуты три. Порадовал выраженным удовлетворением нашей работой со стороны великого князя. Вот никак не привыкну, подобной реакции народа на упоминание высших чинов. Я так точно в приближенные к небожителям пробился, судя по усилившемуся блеску в глазах у нашей телефонно-диспетчерской команды.

– Но имеются в нашей жизни и не совсем светлые моменты, – закончил я радовать население, взял в руки тот самый листик с кратким описанием грехов. – Начнем с подвижного состава. Гаврилов здесь?

– Тута я, – поднялся водитель кобылы, мнущий в руках головной убор.

– Второго апреля вы прервали выезд бригады на вызов под предлогом, что лошадь расковалась. Было такое?

– Так а я что? Расковалась, стало быть, надо было…

– Следить за животными до выезда. Вы смену как принимали?

– Кого?

– Когда на дежурство заступили, осматривали лошадей?

Гаврилов резко посмурнел. Начал чесать в затылке, потом полез в бороду.

– Ну так оно ить… подумал, что тавоечки…

– Федор Ильич, – повернулся я к директору. – Решите вопрос.

– Уже, – ответил Чириков. – Штраф полтора рубля.

Вот тут кислые лица стали у всех сотрудников. Народ резко понял, что тут вам не здесь, синекуры не будет. А что грядет? Ежедневная пахота с большой ответственностью. Я на это смотрел так: если со скорой выгорит, то все присутствующие сделают в ней стремительную карьеру. Включая конюхов. Ведь служба 03 в других городах также возможна только с гужевым транспортом, а поэтому не только пахота, но и учеба. Она же возможна только, увы, методом кнута и пряника.

– Конюхи могут быть свободны, – сказал я, и означенная категория граждан дружно поспешила к выходу. – Дальше. Малышев Андрей Германович, встаньте, пожалуйста. К вам вопрос. Третьего апреля на вызове в Кривоколенном переулке были?

– Были, – кивнул доктор, побледнев. – А что произошло?

– Вы пациентку осматривали?

– Да там и осматривать некого было. Сказала, что не болит ничего, мы и уехали. Прислуга сказала, что вызвал племянник купчихи, а его дома не было, вот мы…

– …и не догадались под одеяло заглянуть, – закончил я за него. – А там гангрена стопы. А купчиха по старости головой слаба, не сказала. Племянник вернулся, а хваленая скорая ничего не сделала. На своих в больницу повез. Ко мне потом пришел и рассказал, что думает про нас. Вацлав Адамович, проследите, чтобы коллега Малышев подготовил материалы для конференции, посвященной осмотру больных на вызове.

Я взял список грехов, но тут пришел служитель и тихо сказал мне, наклонившись к самому уху:

– К вам господин Филатов, спрашивает, можете ли принять сейчас?

Я попросил старшего врача продолжить и вышел. Пусть Моровский с Чириковым сами коллектив жизни учат, тем более что штрафные санкции я уже расписал. Там всего хватает, от выезда всей бригадой во время работы на крестины до лечения острого аппендицита посредством клизмы, сопровождаемой прикладыванием грелки к животу. Вернее, бутылки с теплой водой. Кстати, а почему нет резиновых грелок? Не делают еще, что ли?

Нил Федорович сидел на стуле в моей приемной и о чем-то размышлял, да так крепко, что не обратил внимания на шум, произведенный мною при появлении.

– Господин Баталов! – Он встал и поклонился.

– Да что вы, Нил Федорович, договорились же в прошлый раз! – Я взял его под руку и завел в кабинет. – Располагайтесь. Может, чаю?

– Благодарю. Не откажусь. Мне нужна ваша консультация.

– С удовольствием. Все, что в моих силах…

– Что вы скажете об операции по перевязке незаращения боталлова протока в сердце?

– Что ее никто не делал.

– А вы бы… взялись?

Вот так с ходу… Теперь уже моя очередь лезть в затылок чесаться.

– Хм, огорошили вы меня. Давайте сразу чисто теоретически порассуждаем. Операция на сердце – это раз. Я не сомневаюсь в диагнозе, если вы его поставили, хотя нужен будет консилиум, сами понимаете. В первую очередь надо разработать сам ход проведения, подготовить персонал, найти операционную бригаду. И провести опыты на трупах, желательно не раз и не два.

– Но вы согласны? – Филатов повздыхал. – Может быть, в архиве профессора Талля есть что-то на эту тему?

Вот пошла молва в народ! У Талля же были волшебные средства и методы на все случаи жизни!

– Нил Федорович, вы что, ездите по больницам в поисках достаточно сумасшедших хирургов, которые взялись бы за это? Я «нет» не говорю. Просто для «да» нужна серьезная подготовка. План операции, как я сказал. Инструментарий и оборудование, которые, возможно, надо придумать. И прочее, что всплывет при обсуждении. Кого вы еще пытались подбить на… это дело?

– Вы первый.

– Сколько лет ребенку?

– Мальчик, восемь лет. Его родители…

– Даже слушать дальше не хочу. Степень недостаточности кровообращения?

– Выраженная. Одышка в покое, слабость, синюшность кожных покровов…

– Но возникло это не вчера и не сегодня. Давайте так. Если профессор Бобров согласится, то будем обсуждать дальше. Нет – не обессудьте.

Филатов почаевничал да и уехал. А я сидел и думал. Напрасно говорят, что это не больно. От такой задачи у кого угодно голова раскалываться начнет. Во-первых, я не кардиохирург. Во-вторых, не детский. В-третьих, я только приблизительно понимаю, что там вообще можно сделать. Зато прекрасно знаю, чего у нас нет. Аппарата искусственной вентиляции легких. Без него я в грудную клетку не полезу. Даже подобия мешка Амбу нет. Хотя для скорой они тоже нужны. Так что дорога мне на московский резинотехнический завод. Где-то визитка лежит.

Хорошо бы интубационный наркоз, но чего нет, того нет. А придумать ларингоскоп, хоть и самый простой… Потому что никаких нет. Вроде ничего сложного: фонарик да клинки разного размера… Но кто это сделает? Интубационные трубки – из той же серии задумка. Начни я сейчас опыты, даже с нужным финансированием, сколько времени пройдет до вменяемых результатов? Мне только этим осталось заниматься…

Ранорасширители толковые есть? Это не живот, где можно обезьяну с крючками поставить, лишь бы не мешали. Даже перевязывать чем, и то думать надо. А не приведи господь, во время операции полезут неизбежные не только на море случайности? Остановка сердца, дыхания, кровотечение, повреждение крупных сосудов? Там, на секундочку, с одной стороны – аорта, с другой – легочная артерия. Что в одну, что во вторую только ткни иголкой. А родители? Стал бы Филатов ради неизвестного ребенка искать тех, кто решится на первую в истории медицины такую операцию? Престиж велик, а при неудаче что?

Я встал, открыл специальный главноврачебный шкафчик, в котором хранилось самое нужное для работы, налил в серебряную рюмочку тридцать капель коньяка, выпил его как воду, вернулся за стол и начал писать пункт за пунктом необходимое для операции. Филатов знал, к кому обратиться. И что Бобров согласится, я ни капли не сомневаюсь. Как говорил тот смешной парень в фильме «Маска»? Вжарим рок в этой дыре? Вот именно.

* * *

Когда Кузьма постучался и доложил о господине Хрунове, я даже встрепенулся немного: так погрузился в дело Филатова, что предстоящий визит вежливости прокурора напрочь вылетел из головы. А я ведь ждал!

Прокурорский выглядел не блестяще. Как-то его за время, прошедшее с нашей последней встречи, жизнь изрядно потрепала. Сдается мне, начальство от его кунштюков в восторг не пришло, и Емельян Федорович немного пострадал от их гнева.

– Не будем тянуть кота за яйца. – Я даже и не думал подавать руку прокурору, сразу кивнул в сторону лестницы. Лекционный зал у нас располагался на втором этаже, и конференция еще не закончилась. – Пройдем?

– Кота? Остро… Может быть, тут можно уладить наш вопрос? – промямлил Хрунов, растерянно моргая.

– Ну уж нет! Арестовывали при сотрудниках, извольте извиняться при них же!

Мы поднялись на второй этаж, зашли в зал. Моровский уже отпустил телефонисток, остались только люди в белых халатах. На трибуне стояла раскрасневшаяся Вика, которая что-то объясняла почтенному собранию про беспорядок в укладках и наркотиках. О да, больная тема. Отношение к морфию тут поверхностное, я себе поставил галочку в памяти при возможности поговорить с кем-то из корифеев, что пора заканчивать свободный оборот лекарств на основе кокаина и морфина в аптеках. Это вполне можно «продать» властям, подкрепившись разными заключениями.

– Виктория Августовна! – Я слегка поклонился. – Извините, что прерываю. Пожалуйста, уступите трибуну господину Хрунову. Ненадолго, буквально на минутку.

Талль удивленно посмотрела на прокурора. Еще больше покраснела. А тот совсем пал духом, смотрит в пол. На секунду даже неудобно стало за эту экзекуцию. Впрочем, Емельян Федорович справился. Поднялся на трибуну, что-то промямлил про досадные недоразумения, извинился. Последнее у него вышло совсем тихо, без души.

– Вот, господа. – Я встал рядом с Хруновым, решив воспользоваться оказией для небольшого внушения. – Все это нам полезное напоминание об ответственности за нашу работу. Власть бдит и дальше будет смотреть за нами еще строже. Не дай бог оступиться, что-то не так сделать. Прокурор тут как тут. В компании судебных следователей, ревизоров и прочей правоохранительной братии.

– Евгений Александрович! – Вика сострадательно смотрела на топчущегося у трибуны Хрунова. – Зачем же так строго?

Вот сказал бы девушке пару ласковых о том, как в будущем у медиков разные проверяющие будут пить кровь литрами, да не могу. Но кое-что заложить в головы все-таки есть шанс. Врачи – это особая каста в обществе. С которой много чего спрашивается, но и дается тоже немало. Например, некоторый иммунитет перед правоохранительной системой. Поди осуди хирурга, который ошибся на операции и убил пациента! Ни один другой хирург не даст показаний на суде. Я поймал себя на мысли, что заранее придумываю оправдания в случае возможной неудачи при операции на боталловом протоке. Ведь убей я ребенка, тот же Хрунов мигом вцепится в меня.

– Вы правы, Виктория Августовна. – Спорить с девушкой я смысла не видел. – Давайте отпустим Емельяна Федоровича и продолжим наше совещание.

Облегченный вздох прокурора услышали почти все собравшиеся в зале.

* * *

Вода в Москве начала спадать. Перед самой Пасхой мальчишка-курьер принес записку от Бестужевой. Приглашает зайти. Есть повод. Эпопея со зловещими инъекциями закончилась, Антонина Григорьевна списалась с киевскими светилами и теперь ждала очереди на операцию, но по своей суетливой сущности все искала чего-то еще лучшего. А у меня к ней тоже разговор есть, но я сам не навязывался – эта дама должна считать, что инициатива исходит от нее.

Встретила меня та же служанка. А чего ждать нового? К такой хозяйке прислугу еще поискать надо, рисковать своим здоровьем каждый день многократно не все желают, даже за деньги. Ну ничего, получит Бестужева новый нос, жизнь наладится.

А сама Антонина Григорьевна была полна энтузиазма. Наконец-то поверила в светлое будущее и перспективы нормальной жизни, потому что удивить сейчас кого-то дефектами внешности очень трудно. Даже в среде аристократов. Оспа, системная красная волчанка, гнойные осложнения и прочие напасти уродуют население не хуже сифилиса. Писаной красавицей моей пациентке не стать, но при желании даже замуж выйти сможет. Особенно при ее капиталах.

Ну и разговор завела из серии «спасибо мне, что есть я у тебя». Я дождался конца словоизлияния (а если его не поддерживать, то фонтан быстро иссякает).

– У меня есть предложение, Антонина Григорьевна, – осторожно приступил я к своей части беседы.

– Слушаю вас, Евгений Александрович.

– Вы же понимаете, что ваш случай имеет огромное значение для науки. Не только отечественной, но и мировой. – С этой дамой лести много не бывает.

– Да что я, – легкомысленно отмахнулась Бестужева. – Если бы не вы…

– Предлагаю вам сфотографироваться. У вас будут фотокарточки до и после выздоровления. А мы сможем их использовать, конечно же, на условиях полной анонимности, для демонстрации метода.

Я уже прицеливался на научную статью в «Ланцете». А чего стесняться? Это открытие уровня лечения чумы и оспы.

– В фотоателье? С этим? – Вдова коснулась вуали. – Ни за что!

– Никуда не надо идти и показывать нынешнее состояние вашего лица, – начал успокаивать ее я. – Моя помощница Виктория Августовна, да вы видели ее у меня на приеме, – и я дождался утвердительного кивка, – приедет к вам с портативной камерой… Тайна гарантирована… При демонстрации мы не только скроем ваше имя, но и закрасим глаза, чтобы никто даже подумать не мог!

– Только ради вас! – с пафосом воскликнула Бестужева.

* * *

Вика увлеклась фотографией внезапно, после наблюдений за работой специалиста в этом в буквальном смысле слова нелегком деле. Фотограф таскал за собой тяжелую камеру, штатив, упаковку с пластинами, еще какое-то добро, включая магниевую вспышку. Впору нанимать специального мальчика, как у игроков в гольф. Но оказалось, что есть и более портативные решения. Для этого времени, конечно же.

Зараза подействовала моментально. Вика ездила по магазинам фототоваров, посещала всяких самоделкиных, которые на волне фотолюбительства начали изготавливать аппараты собственной конструкции. На меня, соответственно, хлынул вал информации о пластинах, объективах, штативах, фокусировке на точке съемки и прочий мусор, который меня волновал крайне мало, а потому воспринимался исключительно как звуковой шум. Но временами я кивал, говорил «угу» и в паузы между рассказами вставлял «ничего себе!». Не промахнулся ни разу. Такой опыт пропить невозможно.

Дальше – больше. Виктория Августовна записалась на занятия фотографов. А когда я спросил, не будет ли это в ущерб ее курсам при обществе естествоиспытателей, она только отмахнулась:

– Климент Аркадьевич разрешил. Он сам очень увлекается фотографией и поддержал мое жела…

– Тимирязев, что ли? – Такие имя с отчеством могут быть только у одного человека.

– А вы знакомы? Да, он у нас ботанику ведет.

Вот это да! Мастодонтов от науки в моем окружении все прибывает и прибывает. А я думал, что курсы эти – шарашкина контора какая-то. А тут сразу такая глыбища!

– Нет, слышал только, не представлен, – ответил я. – А еще кто у вас ведет?

– Ну много… По зоологии – Александр Андреевич Тихомиров. Физиологию – Мороховец Лев Захарович читает. По химии – Сперанский. Преображенский еще…

– Филипп Филиппович? – улыбнулся я.

– Нет, Петр Васильевич. Это по математике.

Кончилось все приобретением фотографического аппарата фирмы «Кодак» с пленкой на сорок восемь кадров. Тридцать семь рублей за «мыльницу»! Натуральный грабеж! А пленка по три рубля? А проявка и печать? Первые дни мы переживали настоящее стихийное бедствие. Только и слышал «Внимание, снимаю!», пока кадры не закончились. Ужас, к тому же пипец какой дорогостоящий.

* * *

Вернувшись от Бестужевой, начал разбирать почту. Первичный фильтр в лице Моровского вроде отсекал большинство спама в виде рекламных листовок с обещанием вечной молодости, красивой груди, мужского здоровья, а также избавления от всех возможных болезней – и все с помощью волшебных пилюль. Но ко мне на стол все равно попадало немало. Вот официальное, предписывается прибыть завтра к трем пополудни на совещание в Историческом музее по поводу холеры. Там, правда, сейчас Московская городская дума, но место не изменилось.

Так, приглашения прочитать лекцию в Казанском университете… в Харьковском… Одесском… Спасибо, коллеги, но нет. Пока никак. Уж лучше вы к нам. Чиркнул резолюцию «пригласить к нам».

Надо срочно заводить секретаря, без него уже никак. Я встал, выглянул из кабинета и крикнул в неизвестность:

– Чирикова ко мне пригласите!

Сейчас кто-нибудь сбегает, позовет.

А здесь у нас что? От Романовского! Что же пишет Дмитрий Леонидович?

«Дорогой Евгений Александрович!

Помня наш разговор, я по возвращении в Санкт-Петербург немедленно начал опыты по определению содержимого посева из твердого шанкра. После некоторого количества попыток мы получили при посеве на кровяном агаре в анаэробной среде культуру, которая не окрашивалась методом Грама, но зато мой метод окрашивания дал результат! Спирохета имеет от восьми до двенадцати витков. Конечно же, я буду неоднократно проверять результат, но и сейчас почти уверен, что это и есть возбудитель сифилиса!»

Ура! Шампанского сюда, шампанского!

Глава 7

Все нормальные люди на Пасху чем занимаются? Правильно, разговляются, ходят христосоваться к соседям и родным. А что делает приват-доцент Баталов? Водку пьет? Яйцами стукается? Нет, он сидит на бессмысленных заседаниях медицинского комитета городской думы, куда согнали всех самых значимых врачей Первопрестольной, чинов из МВД, отвечающих за медицину, и прочую околоврачебную публику. Говорильни очень много, и все больше бессмысленной. Ну да, наводнение нарушило водоснабжение Москвы, размыло скотомогильники, выгребные ямы, коих еще полно по частным дворам. Зафиксирован первый случай холеры у хитровской семьи: отец, мать, мальчик двух лет. Их срочно доставили в барачную больницу. Ребенок уже успел умереть.

Напуганное МВД в лице уже знакомого мне взяточника Назаренко настаивало на срочном повальном обыске во всех хитровских ночлежках, для чего, собственно, и нужна мобилизация московских врачей. Сеченов и прочие наши мастодонты резонно отвечали, что одна семья – это еще не эпидемия, а надо заняться в первую очередь очисткой воды, починить водопроводные фильтры, а если надо – поставить новые. Ну и с нечистотами что-то делать. Короче, всячески отпихивались от чести шляться по Хитровке и выискивать холерных. Максимум на что было готово медицинское начальство – расконсервация холерных корпусов больниц. Да и то после того, как будут зафиксированы новые случаи.

Я же сидел, никого не трогал, рисовал на бумажках Вику. То в брючном костюме, то в купальнике-бикини. Делал это, разумеется, на галерке думского зала для совещаний. Оно мне надо – будоражить общественность смелыми рисунками? Получалась Вика плохо. В той, прошлой жизни я увлекался рисованием, даже ходил на курсы живописи, купил специальный планшет со световой ручкой. Вместо того чтобы бухать, как некоторые коллеги, я после тяжелых операций садился и рисовал, что придет в голову. В основном всякую мистику. Кладбища, ведьм… Отличная психотерапия. Но руки Баталова были слабо приспособлены к рисованию, так что Виктория Августовна выходила у меня какой-то угловатой, без столь любимых женских округлостей, к которым я уже так привык и считал почти своей собственностью.

– …молчит господин Баталов? – как гром с ясного неба раздались слова Назаренко. Вот же мерзавец! Разглядел меня, вспомнил.

– А что говорить?

Я перевернул рисунки с госпожой Талль, встал. Чувствую себя будто на экзамене. Сейчас надо тянуть билет и отвечать.

– Какие у вас есть предложения? Вы же, кажется, возглавляете новый госпиталь скорой медицинской помощи? Ну так вот вам скорая врачебная беда у нас в городе. – Назаренко усмехнулся.

– Город ни рубля не тратит на нашу больницу, – возмутился я. – Только пожарные оплатили за апрель дежурств на двадцать семь рублей. И все! А у меня сейчас в найме третья бригада. Знаете, какой бюджет на оплату труда сотрудников? Больше полутысячи рублей в месяц!

Теперь ко мне повернулся весь зал. Слушают внимательно, на лицах коллег сочувствие.

– Хотите содействия? Платите! Поди не обеднеете. – Я кинул в Назаренко убийственный взгляд. Самый возможный из существующих.

Проняло? Как бы не так. Назаренко покачал головой, произнес:

– Такой вопрос может решить только великий князь. Брать частные клиники на городской кошт? Пфф… Потом к нам придут Елизаветинская больница, Голицынская… И что же получится? Клиника возьмет деньги с больного, а потом еще с города? Хорошо устроились, господа! Нет, нет. С такими идейками – к генерал-губернатору.

Начался громкий гвалт недовольных врачей: судя по репликам, в зале были как раз представители упомянутых больниц. И куда их пошлет губер, они примерно понимали.

– А мы и не берем деньги с пациентов! – Мне пришлось почти перекрикивать присутствующих. Председатель схватился за колокольчик, раздраженно зазвенел им. – Мы бесплатно обслуживаем экстренных больных и гордимся этим! Что касается холеры… Вы для начала запретите продавать в городе амулеты от болезней. Это же шарлатанство!

Врачи мне начали кивать, и зря. Я вдарил и по ним тоже:

– Наша, господа, касторка, представляете, не помогает от холеры! Я перед этой встречей посмотрел научные публикации в медицинских журналах. Нет ни одной статьи про пользу касторки, про эффект, который она оказывает на больных.

– Как же вы предлагаете лечить холерных? – поинтересовался повернувшийся ко мне Сеченов.

Кажется, он приехал сюда вовсе не заседать, а встретиться с Федором Федоровичем Эрисманом, главным гигиенистом университета, рядом с которым они и сидели. И вообще, где председатель четвертой санитарной комиссии? Санитарным врачам сейчас и карты в руки, а не скорой.

Придется опять звать на помощь палочку-выручалочку – архив профессора.

– Доктор Талль изучал вопрос холеры. Кроме морковного супа, о котором мы рассказывали на съезде медиков…

– Да, да, эффект от него точно есть, – добавил кто-то с места.

Народ в зале явно оживился.

– …так вот, профессор Талль исследовал вопрос и пришел к выводу, что помогает подсоленное питье…

– Ну, это не новость, – протянул Иван Михайлович.

– …и активированный уголь.

Упс… Судя по вытянувшимся лицам, про активацию угля азотом и паром тут и не знают еще. Вот же попал!

Спас меня председатель. Он опять зазвонил в колокольчик:

– Господа, прошу вас! Все вопросы насчет лекарственных средств можно обсудить и потом. Давайте решать, что делать с Хитровкой! Евгений Александрович, вы и ваши сотрудники готовы подежурить на санитарных заставах? Думаю, город сможет эту работу оплатить.

– Деньги вперед! – буркнул я, чем вызвал улыбки в зале.

Ох… В городской бюджет надо обязательно залезать. Вот только совсем не хотелось дежурить на заставах возле Хитровки… Но как себя иначе зарекомендовать? Я пока еще никто и звать меня во врачебном сообществе «господин никак». Вышла пара статей в медицинских журналах, еще пара про сифилис и стрептоцид только готовятся. А деньги на скорую нужны прямо сейчас. Да, пришел первый большой транш от Келера по патентам – восемь с половиной тысяч. Но если за свой счет открывать вторую подстанцию… Один дом в полтинник обойдется. Минимум. Московские цены я уже хорошо себе представляю и заранее боюсь.

– Деньги вперед, – настойчиво повторил я, вспоминая первые признаки холеры. Которых просто нет. Суток пять инфицированные никаких симптомов – жидкого стула, рвоты – просто не имеют. Как их ловить на заставах, совершенно не ясно. Разве что следить, чтобы не вывезли из города лежачего. Придется просить солдат на заставы.

* * *

Обратно ехал в самом мрачном расположении духа. На выходе из думы на меня насели коллеги. Хотели всего и сразу. «Джонни, сделай мне монтаж». Сейчас, сию же секунду. Сеченов требовал срочно статью про стрептоцид в «Дойчес Эрцтеблатт» – застолбить приоритет отечественной науки и выступить на июньском съезде российских медиков в Питере по теме измерения давления. Большой доклад, демонстрация на разных группах больных. Рекомендации. И разумеется, сразу пятьдесят комплектов манжет. Ведь надо будет послать в земские клиники, которые курировал Иван Михайлович. На какие шиши? Что-нибудь да найдется. Как говорят некоторые, «будет зайка – будет и лужайка». Но я что-то этой лужайки не наблюдал. Основных московских толстосумов мы обошли; можно, конечно, сходить еще к еврейским банкирам и промышленникам, многие из которых, кстати, страдают полнокровием и будут рады возможности себе лично измерять давление. Тут надо крепко думать.

Россолимо осторожно намекал, что неплохо бы опубликовать архив Талля. Его интересовала система блоков и растяжек для лечения травм спины. Хирург Дьяконов с кафедры топографической анатомии просил срочно подготовить статью с детальным описанием холецистэктомии через мини-разрезы. И все хотели знать про активированный уголь. Оно и понятно. Большая часть врачей местные, живут в Москве с семьями. Начнись холера – хоть как-то можно лечиться. Ибо насчет касторки народ иллюзий не испытывал, хоть и прописывал ее направо и налево. Хотя при холере этот уголь…

Пообещал сразу, не откладывая в долгий ящик, переговорить с Келером: технология создания активированного угля очень проста, внедрить в производство можно быстро. Буквально летом. И патентовать это… даже не стоит. Такие лекарства, они из разряда супа Моро.

И можно только представить, если бы еще и Склифосовский здесь был, который бы, зуб даю, потребовал отчета по скорой и об имеющихся результатах. А их не только надо собрать, но еще и обработать. Там у меня, что называется, конь не валялся. Это думским и министерским чиновникам можно задвигать про эффективность бригад, спасенных жизнях… Коллеги же потребуют цифры: во что обходится один выезд, процент смертности, и так далее и тому подобное.

* * *

В клинику я вошел совсем черный: в пролетке забыл папку с рисунками, а номер жетона извозчика даже не потрудился глянуть. Теперь раздавленная бабочка нарушит ход всего мироздания. Найдет какая-нибудь дама откровенные изображения – и привет, начался российский суфражизм лет на двадцать раньше. Хотя это я, конечно, себе льщу. От идеи бюстгальтера никакой феминизм не рождается, да и в целом влияние идей, людей на историю сильно преувеличена.

В приемном отделении стоял дикий женский крик. Я открыл дверь, увидел две спины, что склонились над кушеткой. Одна принадлежала Вике, другая – доктору Лебедеву. Наш эрудит пытался приладить на голову… полуоторванное ухо. Дородная женщина в пышном платье сопротивлялась, вопила как резаная. Вокруг все забрызгано кровью, халаты обоих скоропомощников тоже были в красном. А еще на полу хрустели какие-то осколки и стоял запах сивухи.

– Наркоз, скорее наркоз!

– Дорогу!

Это Вацлав Адамович тащил склянку с хлороформом. Спустя несколько минут женщина была усыплена, Лебедев начал шить ухо.

– Фу-ух. Еле угомонили. – Вика чуть не сползла по стенке, пришлось взять ее под локоток. – Евгений Александрович, нужны еще бригады. Сегодня было больше тридцати вызовов!

Моровский ассистировал Никите, я повлек девушку в умывальню. Оглядываясь, помог снять халат, вытер кровь полотенцем с лица.

– Почему без очков?

– Не успели надеть. Это Авдотья, кухарка из соседнего дома. Упала на большое зеркало, осколок ей ухо почти отрезал. И представляешь! – Теперь уже Вика подхватила меня, повлекла обратно. – Она пьяная!

Тоже мне номер. В скорой бухих – через одного. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что Вика смело откинет подол платья Авдотьи и на ее панталонах окажутся нашитые по кругу карманы. В которые – я присмотрелся и обалдел – были вложены бутылки с каким-то бесцветным пойлом, нынче большей частью разбитые. Осколки поранили через панталоны ноги, капала кровь.

– А почему здесь не обрабатываете? – возмутился я, хватая чистый халат, перчатки.

Врачи растерянно переглянулись, даже перестали пришивать ухо.

– Моя вина, – вздохнула Талль. – Пока господин Лебедев бегал за шовным материалом, я осмотрела пациентку, и… Нам показалось, что ухо важнее.

– Если осколки перерезали ей какую-то артерию… – я пощупал пульс Авдотьи: еле-еле, – она ваше «показалось» не оценит.

Крови на полу вроде не много. Вздохнув, стащил панталоны, начал осматривать ноги. Порезы мелкие в основном, нет, вроде нигде не хлещет кровушка, так, слегка сочится. Шить ничего не надо, достаточно повязки. Вика принесла салфетки, я начал обрабатывать раны, поглядывая на порозовевших врачей.

– Что, красны девицы? Женский лобок не видели?

Моровский и Лебедев резко склонились над головой. Продолжили шить. М-да… Учить и учить. В первую очередь – сортировке и внимательности. А во вторую – терпимости к запахам, а то у пьянчуги… чуть глаза не щиплет…

После того как зашитую, перевязанную Авдотью отправили в Екатерининскую больницу, я смог помыться и тяпнуть кофе в столовой, затем вышел на крыльцо вдохнуть свежего воздуха. Бригады были в разгоне, рядом со входом курил наш директор Чириков.

– Что это вы такой мрачный, Евгений Александрович? – Федор Ильич добил папироску одной затяжкой, выкинул бычок в урну. Аккуратист!

– Забыл папку с документами в пролетке, а номер извозчика даже не посмотрел.

– Ну, если осмотрит пролетку перед новым клиентом, привезет. У них нынче с забытыми вещами строго.

– Если бы осмотрел, уже привез бы. – Я достал часы, прикинул время. Да, пошли гулять рисунки по столице.

– За кухарку управляющий графа Воронцова отказался платить. – Директор вздохнул. – Вызывала дворня, дескать, граф ни при чем. С Авдотьи еще и за зеркало вычтут.

– Не вздыхайте, Федор Ильич, так горестно. – Я рассказал Чирикову про заставы вокруг Хитровки, про то, что город оплатит работу наших врачей. Которых надо еще набрать поскорее.

* * *

Загрузив сотрудников работой, я отправился к Боброву. У нас очередная репетиция на трупе. Ранорасширитель нам сделали быстро, хоть пока и в одном экземпляре. И снова, как и в прошлые разы: разрез, доступ, перевязка условного артериального протока, который у этого клиента, естественно, закрыт. Третий раз подряд получается без сбоев. Вроде и готовы, но я вижу, с каким настроем делает все Александр Алексеевич. Да и я в сомнениях. Переоделись, пошли пить чай.

Сели, начали вертеть ситуацию так и эдак, листать анатомические атласы. И вдруг Бобров сказал:

– Не получится ведь, да?

– Скорее всего, нет, – подтвердил я. – Слишком много препятствий. Ребенок, а не взрослый, а ведь мы и на большом объекте еле справляемся. Сейчас не сможем. И риск осложнений слишком велик. Удачная операция, но пациент погибнет.

Идея операции на сердце ребенка уже не выглядела столь оптимистично: вероятность возникновения сепсиса была слишком высокой, а как с ним бороться без антибиотиков, я представлял слабо. Массовое развитие детской кардиохирургии началось как раз в сороковые, когда наступила эра антибиотиков. До этого успешные операции носили единичный характер. Можно было рискнуть с пациентом Филатова, но если мы его убьем… а там еще какие-то непростые родители…

По всему выходило, что мне придется заняться и пенициллином тоже. Только беда была в том, что массово производить его на оборудовании Келера просто невозможно. Самое узкое место – жидкое концентрирование и технология глубинного брожения. А значит, сначала нужна техническая база. Для нее же нужны инженеры-медтехники, которым я должен поставить задачу. А я и сам понимал ее очень и очень приблизительно. И у меня есть один Славка, который не микробиолог, а теперь преимущественно фармаколог. То есть надо взять большое количество специалистов… да хоть человек пять для начала… Снабдить их самым передовым оборудованием при обильном финансировании. А над ними – фельдфебеля со свистком, чтобы не отвлекались. И ждать результат. Это само по себе занятие не на один год.

– Отказываемся? – оторвал меня от дум Бобров.

Он допил чай, со вздохом поставил чашку на блюдце. Я задумался, потом помотал головой:

– Нет. Пока нет. Надо еще подумать… Может, и получится… Но пусть Филатов возьмет у родителей письменное согласие, что понимают все риски.

– Так и поступим. – Хирург побарабанил пальцами по столу, произнес: – Евгений Александрович… Дело такое деликатное. Меня попросила поговорить с вами… Елена Константиновна.

Тут я напрягся.

– О чем же?

– О ком! Речь о Виктории Августовне. Девушка она очень талантливая, неординарная. Я имел возможность видеть ее в работе, она явно имеет способности к медицине.

– И в чем же вопрос?

– Мать очень переживает по поводу ее… хм… рода занятий. Она постоянно наедине с мужчинами…

– У нас в штате есть медсестры!

– И тем не менее… – Бобров весь сморщился. – Понимания у вас она не встретила, с дочкой находится в конфликте, та слушать ее не хочет. Надо что-то решать.

– Что?

– Прошу отчислить ее из штата скорой помощи! – Хирург умоляюще сложил руки. – Ради ее блага, ради ее будущего! Ну что она может увидеть в нашей среде? Эта нежная роза! Курящих, пьющих горькую циников, которые каждый день встречаются со смертью?

– И куда ее после отчисления? – поинтересовался я.

– При университетской клинике открываются курсы пишбарышень. Как вы знаете, документации все больше, писари в канцелярии не справляются. Университет приобрел две новейшие пишущие машины, скоро прибудут.

Я задумался. Вика буквально горела работой. Вся корреспонденция, банковские счета и переводы… Очень многое держалось на девушке. Плюс Талль помогала в клинике, не чуралась грязной медицинской работы, вроде сегодняшней. Нет, даже если отставить в сторону наши чувства – а они были! – я не готов расставаться с Викторией. Но тут надо осторожно. Прямо отказать Боброву я не могу, со вдовой тоже все по тонкому льду. Надо аккуратно.

– Профессор перед смертью просил меня позаботиться о его близких. – Дождался кивка хирурга, продолжил: – Я поговорю с госпожой Талль. Постараюсь наставить ее на путь истинный. Ее врачебные увлечения понятны и даже закономерны, памятуя историю ее батюшки. Что же… пишбарышня? Вроде бы новая профессия. Не знаю. Ломать волю Виктории Августовны… Увольте! Захочет сама, отпущу. Ну а нет…

– Поверьте, я тоже против патриархата и принуждения! – Бобров подскочил на стуле. – Прогресс общества не остановить, лет через двадцать-тридцать женщины будут делом обыденным в нашей профессии. Но сейчас… Столько пересудов идет по Москве. Женщина-врач у Баталова! Нет, каково, а?

– Женщины-акушерки могут же быть. К тому же Николай Васильевич рассказывал, что в Санкт-Петербурге планируют открыть женский медицинский институт. И в Москве несколько женщин уже практикуют…

– Я не спорю! – Хирург забегал по кабинету. – Но ведь Елена Константинова страдает! Переживает! Ее чувства мы тоже должны понять…

– Несомненно, – покивал я и откланялся.

Мне еще надо было тащиться на перекресток Трехсвятительского и Подкопаевского переулка, осматривать холерную заставу, где нам надо будет работать.

* * *

Застава представляла собой несколько рогаток из перекрещенных и скрепленных между собою деревянных бруса и кольев. Проход был открыт, а вот проезд отворялся двумя солдатами, которыми командовал усатый фельдфебель с густыми бровями а-ля Брежнев. Отрекомендовался он Авдеем Сергеевичем Пуговкиным, и нас, «актеров», сразу стало двое, что мне здорово подняло настроение. А вот что мигом опустило, так это появление Зубатова, который прискакал на лошади, кинул поводья солдату. Поманил меня к телеге, что была придана нам в качестве временного пункта дислокации.

– Ну и как вам тут?

Сергей Васильевич сочувствующе мне улыбнулся. Я оглянулся. Трущобы, кабаки с пьяницами, дома с разбитыми окнами и покосившимися ставнями. Здания в основном деревянные и ветхие, с узкими и грязными переулками между ними. Воздух пропитан зловонием от мусора и нечистот, которые никто не убирал.

– Это вы изволите так шутить?

– Упаси бог! – всплеснул руками Зубатов. – Я искренне интересуюсь.

– Социальное дно, – коротко ответил я. – И никакими заставами вы тут эпидемию не остановите. Хотите мой совет?

– С удовольствием выслушаю.

– Езжайте к купцам за гашеной известью. Нужно купить пару сотен пудов и засыпать ею местные выгребные ямы. – Я кивнул в сторону ближайшей во дворе. Там копошились какие-то люди, ибо местная яма выполняла еще и роль мусорки. – Санитарная станция вполне с этим может справиться при помощи полиции.

– Зачем?

– Затем, что холера распространяется через человеческие испражнения. Я не знаю, бывают ли тут золотари…

– Обязательно!

– Но если они вывозят и сливают все в реку…

– Это строжайше запрещено!

– Се-ергей Васильевич! – протянул я. – В нашей стране все, что запрещено, все равно разрешено. Просто за взятку. Ладно, это все лирика. Вы по поводу Винокурова?

Как выяснилось, нет. Но сначала Зубатов с удовольствием обсудил со мной психологический портрет Емельяна, много чего интересного рассказал про его революционные похождения. Похоже, удалось ему нащупать струнку в душе человека.

Потом заместитель главы городской охранки вытащил из сумки папку, открыл ее. В ней лежало несколько листков бумаги на немецком. Я присмотрелся. Это была статья для «Дойчес Эрцтеблатт» про стрептоцид.

– Ваша?

– Допустим…

– Вот по поводу нее я срочно и приехал. Еле успели перехватить на почте.

Глава 8

Снился мне замечательный сон. Из прошлой жизни. Первый раз, кстати; до этого если и было, то я не запомнил. Я сидел на лекции по фарме, значит, дело происходило на третьем курсе, и мы все уже числились порошками по студенческой иерархии. Читал записной зануда доцент Марфин в старой аудитории на втором этаже. Мы с Мишкой Дубининым сидели на самой верхотуре и рубились в морской бой. И я даже увидел, как только что выиграл раунд с оставшимися двумя однопалубными и расчерчиваю новый квадрат, надписывая слово «республика» на верхней грани.

А Марфин заунывным голосом вещает о пенициллине. Что-то там про Флеминга, Ермольеву, какого-то Полотебнова с Манассеиным и о первоначальных трудностях получения продукта. Мишка стреляет на Б3 и первым выстрелом рубит мой однопалубник. Доцент рассказывает о разработке американцев, которые придумали, как делать пенициллин буквально на кухне с выходом сто миллиграммов препарата с сотни миллилитров исходного раствора. Мне вдруг становится интересно, и я отталкиваю Дубинина, чтобы послушать, а он в ответ начинает дергать меня за плечо и вопить благим матом: «Проснитесь же!»

Сволочи, какой сон обрубили! Сейчас бы досмотрел, проснулся, записал – и готово.

– Что там? – проворчал я, не открывая глаз.

Ощупал вокруг себя «кровать». Да, я все еще лежу на телеге с соломой, над которой натянут полог. Рядом лошадка меланхолично жует овес из торбы. На дворе ночь, недалеко от нас горят два костра. Один – у рогаток, другой – перед телегой. Сидят, курят трубки солдаты.

– Господин Баталов, там какой-то шум! – Надо мной навис Авдей Пуговкин.

Усы «актера» топорщились, изо рта пахло водкой. Ну ясно, пока я спал, охрана приняла по сто граммов. А может, и поболее.

– Встаю.

Я сел в телеге, потянулся. И зачем я только подписался на этот блудняк с холерными заставами? За сутки мы не нашли ни одного больного! Наверное, из-за городских денег. Ну и ради уважения в глазах Зубатова, который вдруг воспылал антишпионажным рвением, затормозил статью о стрептоциде в немецкий журнал. Дескать, это же военно-медицинский секрет, сколько раненых может себе вылечить наш потенциальный противник… Конкретных имен названо не было, как и не было ответа на банальное возражение: вся формула прописана в патенте, который уже два месяца как зарегистрирован. Бери и записывай себе в шпионскую тетрадку.

Так и не переубедив Зубатова, я плюнул, махнул рукой. Опубликуем в отечественном медицинском журнале, а там редакция пусть с охранкой сама разбирается, если появятся иностранцы. Мне же гораздо интереснее, кто стукач. Ведь кто-то набарабанил на Мясницкую насчет статьи. Моровский? Я его припряг для оформления. Или от Келера утекло?

– Где шум? Я ничего не слышу.

Треск костра, вопли пьяных у трактира… Хитровка оказалась не столь страшна, как ее описывали. Ну, нищие и бомжи, какие-то криминальные персонажи вдалеке бродят. Но у нас были солдаты с ружьями, вокруг заставы царили тишь да гладь.

– Да вон стоит, стонет. Смотрите!

Понятно, что чудесный сон ушел безвозвратно. Помню, англичанину какому-то приснились стихи необычайной красоты, он проснулся, сел записывать, тут приперся какой-то крендель и начал стучать в дверь. Поэт пошел открывать, оказалось, ошибочка. Вернулся, а стишки тю-тю. Уже ничего не помнит. До сих пор не понимаю, как он того урода не пошел убивать.

Я взял головню из костра – фонари на Хитровке были все разбиты, – подошел к рогаткам. Поднял выше. Ага, и правда какой-то мужик стоит. Огромный, косматый, бородатый. Через все лицо багровый шрам. Одет в штаны, черную рубаху. Держится лапищами за грудь возле сердца. И покачивается так с ноги на ногу. Ой, да он еще и босой!

– Ты кто? Как тебя звать?

– Жиган я. С-с… румянцевского дома. Ножом меня пырнули, бл… дети!

Мужик открыл руки, и за моей спиной охнул кто-то из солдат. Фельдфебель – вслед за ним. В грудь в районе сердца был по рукоять воткнут нож.

– Как же ты еще жив-то?

Ответа мне никто не дал. Жиган, оставляя за собой кровавый след, подошел к рогаткам. Покачнулся. Мы с Пуговкиным его подхватили под руки, всем коллективом уложили на телегу. Рубаха была вся мокрая от крови, дышал бородатый с какими-то булькающими хрипами. Скорее всего, у него еще до кучи гемопневмоторакс.

Фельдфебель схватился за нож, я оттолкнул его:

– Ни в коем случае! Сразу изойдет кровью. Впрягайте лошадь, повезем ко мне в клинику.

Упускать такую возможность проверить моих врачей в настоящем деле? Да ни за что на свете!

* * *

По приезде крикнул дворника, велел будить докторов. В приемный покой внесли и положили на кушетку Жигана. Скоро возле него собрался местный микроконсилиум: Моровский, Малышев и примкнувшие к ним медработники среднего звена. Народ выглядел помятым и не торопился просыпаться.

– Доклад! – рявкнул я, надевая халат и перчатки.

Я их выучу настоящей дисциплине. Зверюга-сержант из кино про цельнометаллическую оболочку покажется замечательным парнем. Увидели главврача – стойка смирно, выпучил глаза – и доклад. Не иначе.

Моровский ожил первым. Пощупал пульс, надел манжету, измерил давление. Потом послушал легкие, постучал.

– Давление восемьдесят на тридцать, пульс сто тридцать, температура тридцать пять и девять, частота дыханий – тридцать! Уровень жидкости в левом легком примерно до средней подмышечной линии!

– Срочно готовить к операции! Бегом! Шевелимся! Кто операционная сестра?

– Давыдова, – шагнула вперед дежурная.

– Стол накрывайте! Реечный ранорасширитель обязательно! А вы, Вацлав Адамович, готовьтесь ассистировать. Посмотрим, чего вы стоите в деле!

Если Жиган до сих пор жив, значит, не все так у него и плохо. Сколько было случаев, когда не только сердце нож не задевал, но даже пуля мозг не находила.

– Андрей Германович, вы тоже с нами, – распорядился я. – Будьте готовы установить дренаж плевральной полости.

Пока мы готовились, пострадавшего уже раздели, помыли и даже побрили грудь. А как же, у нас все по высшему классу. Вон, перед входом висит афишка с расценками, мимо не пройти. Зашел в операционную без холщовых бахил – рубль. Забыл маску – два. Волосы не прикрыты – тоже пара целковых. И так далее. Главное, никому объяснять не надо! Сознательные все поголовно стали.

– Ну что, Вацлав Адамович, приступим помолясь, – пригласил я ассистента, когда анестезистка дала наркоз, и мы все дружно перекрестились. – Надеюсь, успеем. Вы только запоминайте все, статью не мне писать.

Разрез у нас простой, по пятому межреберью. И нечего считать, вон, ориентир есть – сосок. Начинаем от края грудины и, не стесняясь, ведем до передней подмышечной линии. Нам тут нужен широкий доступ, а шрамы… говорят, украшают мужчину. Хотя по лицу этого Жигана не скажешь. Образина еще та… Ладно, главное, чтобы живым остался.

Кожа сначала, сосудики перевязали, теперь мышцы… плевра… Готово. Ранорасширитель ставим рукояткой к подмышке, мешаться не будет. Края разводим – и вот оно, искомое! Лезвие торчит в сердце, не ошиблись. Да и трудно в таком месте во что-то другое попасть.

– Рассекаем перикард, господин Моровский, – показал я скальпелем. – Диафрагмальный нерв видите?

– Д-да, – промычал граф.

– Три вдоха, глубоких, полной грудью! Быстро! Готов?

– Никто… – прошептал ассистент.

– Пафос потом, – оборвал я его. – Некогда сейчас, работаем! Разрез перикарда параллельно нерву. – Я рассказывал и резал. – Тут у нас ожидаемо имеется кровь. Сушим! Обратите внимание, как нож шевелится при сердцебиении!

Зрелище было еще то! Народ в операционной конкретно так побледнел. Зато фотограф Вика щелкала кадр за кадром для истории. А я и не догадался.

– Лезвие в левом желудочке, рана примерно три сантиметра. Готовим четыре… нет, лучше пять круглых иголок с нитью! – скомандовал я Давыдовой. – Сейчас все будем делать очень быстро. Все поняли?

Про операцию я только читал. Много раз. Технически ничего сложного. В Великую Отечественную простые врачи в медсанбатах ушивали ранения миокарда, и процедура чем-то выдающимся не считалась. Поэтому, наверное, у меня никаких сомнений сейчас не было. Просто сделаю – и все. Выживет? Хорошо. Ну а нет, так нет. Все, как говорится, в руке Божьей.

– Салфетку, – протянул я руку, и искомое оказалось там в тот же миг.

Рукоятку обмотали сверху, конечно, нечего нам над операционным полем грязь сыпать. Но лишнее не помешает.

– Так, внимание. Я тяну лезвие, вы, – кивнул Моровскому, – зажимаете рану. Здесь и здесь, – показал я. – И в моей правой руке уже иглодержатель, а в левой – пинцет. Поняли? Давайте!!! Так… На рану три шва… Смотрите, Вацлав Адамович, чтобы эндокард не вовлекать. Затягиваем в диастоле… Все! Контроль!

– Сухо, – отозвался ассистент.

– Ставим дренаж в перикард… накладываем на него редкие швы… Не частить, господин Моровский! Андрей Германович, готовимся устанавливать дренаж по Бюлау! Показатели!

– Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать, – доложил Малышев.

– Господа, поздравляю всех с успешной операцией. Ушивайте рану, Вацлав Адамович. Стул мне дайте, что-то устал я.

А все-таки здоровый мужик этот Жиган, метра два, небось. Кулаки, наверное, как голова моя. Лицо простое, не злое. Из крестьян, что ли? Кто ж его так? Известное дело, позарились на заработок или на вещи. Ох, Господи, дай силы изменить, что я могу, дай мужество и душевный покой принять то, что изменить не в силах, и мудрость отличить одно от другого…

Премию, что ли, выписать участникам? Первый раз ведь в истории, тут граф прав был. И Вика кстати со своим фотоаппаратом, сейчас всей операционной бригадой вместе с ножом…

* * *

Не иначе как в ознаменование столь выдающегося события нас порадовали грядущим посещением высочайшего лица. А как же, проходя мимо такие люди визитов не наносят. Все должно быть подготовлено. Все на местах, в чистом, выбритые и празднично одетые. А то вот так решит посетить это самое лицо внезапно – а начальства на работе нет, дворник пьяный, на крыльце нижние чины ругаются матом, а потом этими же руками махорку курят! Поэтому мне телефонировали из канцелярии и предупредили, что в завтра в десять утра нас посетит великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга генерал-губернатора, и сопровождающие ее лица.

Ну разумеется, все подорвались. Носились как наскипидаренные, выполнили пятилетку в три года и сразу четыре субботника. Все отскоблено и отмыто до блеска, даже окна как новые. Косынки и фартуки медсестер постираны и открахмалены до синевы, как и халаты и шапочки у врачей. Наглажены так, что о складки порезаться можно. Траву бы еще в зеленый цвет покрасить, но, жаль, не успеем.

Пациентов у нас было немного, всего десять человек. Три женщины и семеро мужчин. Их, конечно же, привели в порядок, помыли и причесали. По совету Чирикова на стены повесили хвойные ветки. Атмосферно и запах приятный. Говорят, даже бактерицидный. Только гривы кобылам в косы не заплетали.

Делегация заявилась с небольшим опозданием. Я построил весь персонал – за исключением двух врачей, что дежурили на заставах, – во дворе в линеечку. Надо понимать политику! Сегодня приехала жена губера, завтра – он сам, послезавтра дума отсыпала «Русскому медику» денег на новые подстанции. Ну это я так, витаю в эмпиреях.

Елизавета Федоровна вышла из роскошной кареты, запряженной сразу четверкой лошадей, поздоровалась. Охрана, секретари, какие-то непонятные женщины – фрейлины? – окружили ее, словно защищая от чего-то. Великая княгиня выглядела на все сто. Муаровое платье с небольшим шлейфом, шляпка с вуалью, перчатки. Из-под вуали на меня пристально смотрели все те же огромные глаза лани. Только сейчас они были не грустными, а изучающими.

Мы поздоровались, я представил врачей.

– Женщина-доктор? – удивилась Елизавета Федоровна, разглядев в строю Вику.

Вот тут я тоже обалдел. Талль должна была встретить нас в палатах. Вместо этого она нацепила белый халат, встала сразу за Горбуновым. И тут зашипела вспышка фотоаппарата – княгиня привезла с собой еще и репортера. Ой, ой, ой… Неимоверным усилием я сохранил на физиономии благожелательное выражение лица. Скандалу будет… На всю Москву. А я только-только Боброву всяких обещаний надавал. Ага, про машинистку пишущей машинки.

– Это Виктория Августовна, ваше императорское высочество. Моя… хм… ученица. Дочь ныне покойного профессора Талля.

– Что-то слышала. – Елизавета Федоровна несмело улыбнулась.

– Разрешите сопроводить ваше императорское высочество для показа первой в мире больницы скорой помощи.

Княгиня явилась с подарками, поэтому осмотр клиники мы совместили с одариванием пациентов. В основном всякое разное съестное: балыки, свежий белый хлеб, пасхальные яйца, даже вина. Все было разложено по корзинкам, так что с вручением проблем не было.

– Что ты творишь?! – шипел я на ухо покрасневшей Вике, пока Елизавета Федоровна переходила от кровати к кровати.

– А что такого? Я же почти как доктор тут работаю.

– За полгода врачом не стать! И у тебя нет диплома и степени!

– Это потому что женщинам их нельзя получить!

Била прямо не в бровь, а в глаз. Но нет, вот надо ей втравить клинику в скандал. Завтра какие-нибудь «Московские ведомости» выйдут с передовицей про женщину-врача – и все, тушите свет. Нас на следующий же день закроют! Может, как-то засветить фотографические пластины у репортера? Черт, тоже скандал.

Я оглянулся. Другие врачи клиники вились вокруг княгини, все такие деловые, услужливые.

Наконец мы дошли до Жигана.

– Какой огромный, – удивилась Елизавета Федоровна, повернулась ко мне. – Откуда он?

– С Хитровки.

Я поднял одеяло здоровяка, потрогал повязку. Вроде не мокнет, кровотечения нет. Даже удивительно.

– Как себя чувствуешь?

– Все слава богу, ваше сиятельство, болит, но не сильно.

– Я не сиятельство – благородие, – поправил я Жигана.

– Мы люди темные.

– Что же вам подарить? – задумалась Елизавета Федоровна, позвала одну из фрейлин, та ей подала толстую книгу в красивом переплете. – Вот Псалтырь. На память вам от меня.

– Неграмотные мы, ваше благородие!

– Обращайся к княгине ваше высочество, – опять поправил я Жигана, который от всех этих эпитетов впал в ступор. – Научим грамоте. Даю слово.

Княгиня приподняла вуалетку, мило мне улыбнулась. Какое же у нее точеное лицо, мраморная кожа…

– Хочу, Евгений Александрович, поблагодарить за вашего китайца. Сергей Александрович будто ожил. Боли в спине почти прошли, сон значительно улучшился.

Я заметил, как пристально нас обоих разглядывает Вика. Девушка закусила губку, постукивала раздраженно пальчиками по изголовью кровати Жигана.

– Это был просто мой врачебный долг, ваше императорское высочество. – Мячик светского пинг-понга отправился обратно.

– О, нет! – Княгиня покачала головой. – Вы проявили истинное благородство! Я знаю, зачем вас вызывал муж. И в этой тяжелой ситуации вы повели себя по-настоящему великодушно!

Вся клиника смотрела на нас открыв рты. Я никого особенно не посвящал в историю с великим князем, так что мое участие в излечении генерал-губернатора стало для всех сюрпризом. Ну, теперь и Ли Хуаня порвут на британский флаг любопытствующие врачи. Стоит ему прийти на тренировку, чую, будет аншлаг вокруг него. Может, кто-то решит заниматься ушу? Мне бы пригодился спарринг-партнер.

– А что же вы, Виктория Августовна, думаете об излечении этого больного?

Елизавета Федоровна живо повернулась к Талль, улыбнулась ей по-доброму. И ведь запомнила имя и отчество! Хотя вроде бы великих князей и княгинь специально учат с первого раза выучивать все о собеседнике.

– Настоящий подвиг – это вынуть нож из сердца больного так, чтобы он остался жить, ваше императорское высочество! – Вика провела рукой по бинту, который закрывал мощную грудь Жигана.

Тут же вперед пропихнулся репортер, начал устанавливать треногу.

– Вы не ошиблись? – Елизавета Федоровна приподняла брови. – Нож был в сердце, и больной выжил?

– Именно так, ваше императорское высочество! Об этой операции станет известно во всем мире!

Вика с такой страстью это сказала и посмотрела на меня такими влюбленными глазами… Ох, как палится.

– Вот этот нож. – Талль достала из тумбочки слегка изогнутый клинок, показала всем.

Реквизит произвел впечатление, репортер забрал нож, начал его разглядывать. Черт, да он же по-прежнему окровавленный, никто даже не потрудился его толком отмыть. Пухлые губки княгини приоткрылись, голубые глаза уставились в меня не моргая.

– Что же… Первый экспонат музея скорой помощи у нас есть, – неуклюже попытался пошутить я.

Но все молчали, будто воды в рот набрали. Один только репортер суетился, наводя камеру на Жигана. А тот лишь ухмылялся, пугая всех своим огромным шрамом через все лицо.

Глава 9

Ну все, начальство довольно, пора приступать к финальной части мероприятия – когда гостеприимных хозяев одаривают ответными плюшками. И я, с поклонами и прочими проявлениями, повел великую княгиню в свой кабинет. Наших уже не было, им в такие интимные моменты вникать нечего, потом получат пресс-релиз о единственно верных действиях самого лучшего в мире главврача. Один Чириков мелькал на заднем плане, потому что без него никак.

Собственно, сделанное накануне директором тянет на премию в размере месячного оклада, потому что я никогда в небесных сферах не вращался, тонкостей тамошних хороводов не знаю, и все ритуалы встреч с большими начальниками в моей голове сводились к банальному «встретить – проводить, выпить – закусить».

Когда я Федора Ильича накануне «обрадовал» сегодняшним визитом, он моментально развил кипучую деятельность. Ясное дело, к купцам Лапиным никакие князья, ни простые, ни тем более великие, не захаживали. Но у нормального старшего приказчика есть знакомые, у которых имеются свои приятели, знающие тех, кто даст верные сведения. К обеду Чириков знал, какой сорт чая предпочитает Елизавета Федоровна и какими пирожными любит закусывать.

К тому же он притащил выглядящий безумно дорого фолиант в переплете из тисненой кожи, с приделанной отполированной медной табличкой, на которой была выгравирована строгая надпись «Больница скорой помощи общества „Русский медикъ“, основана въ 1895 году. Гостевая книга». К гроссбуху прилагался специальный витринный ящик для хранения. Глядя на эту великолепную показуху, я на пару минут выпал из реальности. Я о таком даже не думал, если честно. Без директора мы бы сели в лужу с первого шага.

И вот в присутствии нашей гостьи Чириков достает из ящика это чудо канцтоварного бизнеса, предварительно отомкнув декоративный замочек, и передает мне.

– Ваше императорское высочество! – начинаю я заранее отрепетированную речь. – Нижайше прошу оказать честь и открыть гостевую книгу первой записью.

– С удовольствием, господин Баталов, – ответила великая княгиня и запросто села у стола, пододвинув чернильницу с пером. Тоже, кстати, предусмотренную Федором Ильичом.

Естественно, все кланяются как болванчики, а Елизавета Федоровна легким и красивым почерком пишет, что навсегда запомнит посещение больницы, и выражает восхищение трудом медицинских работников, которые тут не покладая рук, и так далее.

Не удовлетворение, а восхищение! Да! Нам только что дали такое… Трудно переоценить! Это карта старше козырного туза, господа!

На этом аттракцион невиданной щедрости не кончился. Великая княгиня встала, вызвав очередной вал поклонов, и пригласила меня на званый вечер, к ее сожалению, без танцев, который состоится в начале июня.

– Приезжает великий князь Константин Константинович…

Тут я сильно порадовался, что это вечер без танцев, а не бал. Танцевать я так пока и не выучился. Мазурка и прочие полонезы для меня – темный лес.

– Почту за честь, ваше императорское высочество! – Я поклонился, заметил, что Елизавета Федоровна меня пристально разглядывает.

– Евгений Александрович, нет ли в чем нужды у вашего госпиталя?

И я, не задумываясь, брякнул:

– Электричество для операционной. Срочных больных привозят и ночью, ваше императорское высочество. Наша первостатейная нужда.

– Господин Баталов. Пусть ваш управляющий обратится в Елисаветинское благотворительное общество, я дам распоряжение.

Чириков в ответ на мой взгляд чуть заметно кивнул. Уверен, он с них постарается вытрясти самую шикарную динамо-машину в Москве. Скоро к нашему зданию будут экскурсии водить, чтобы полюбоваться иллюминацией. И лампа бестеневая… Озолотимся на сдаче операционной в аренду!

* * *

Ли Хуань теперь занятой человек. Первый китаец, который лечил в этой стране дядю царя. Но старик не загордился и тренировки со мной проводит с той же частотой. О спине великого князя я не спрашиваю, а он не рассказывает. Врачебная тайна! После занятий мы беседуем на отвлеченные темы и пьем зеленый чай.

Со своей просьбой я долго не решался к нему обратиться. Дело щепетильное. При попытке вспомнить забытое могут всплыть ненужные подробности. Обратись я к профессору Павлову, который большой специалист в гипнозе, и попроси об услуге, Иван Петрович наверняка коллеге поможет, не откажет. Но потом поинтересуется: а что за лекарство такое? Где этот ученый, обремененный столь необычными знаниями, преподает? И все, кончился приват-доцент Баталов. Заберут в поликлинику на опыты.

А китаец если и удивится чему, промолчит. Мне кажется, что наше общение уже дало ему немало поводов для удивления или даже для подозрения. Там оговорочка, тут еще языком ляпнул по мелочи, а умному достаточно. Так что попробуем.

– Уважаемый Ли. – Я склонил голову в поклоне. – У меня возникло затруднение, требующее помощи.

– Слушаю внимательно, – кивнул в ответ китаец.

– Я знаю, что человек почти ничего не забывает, просто вспомнить не может, – высказал я очередную житейскую мудрость. – И мне очень нужен тот, кто сможет мне вернуть воспоминание.

– Можно поплобовать, – подумав, сказал Ли. – Какого лода воспоминания?

– Когда-то давно я слушал лекцию. Рассказ ученого. Мне надо вспомнить все, что он говорил.

– Вечелом у вас. Чтобы никто не мешал.

Обеспечить полное уединение – это просто. Кузьме дать выходной, отправить вместе с Алексеем в цирк Саломонского на Цветном бульваре. Объявить в приемном, что меня ни для кого нет, а беспокоить можно только при пожаре, да и то если доберется до третьего этажа и начнут выпрыгивать люди. А Вика очень кстати отправилась выполнять дочерний долг, а заодно убеждать маму разрешить ей уйти в свободное плавание. Насчет последнего я сильно сомневался. Не та женщина вдова, чтобы отдать судьбу дочери в ее собственные руки. Елена Константиновна из тех, что сама любит все контролировать.

Ли Хуаня у нас уже все знали, так что в мою квартиру он пришел без помех. Я тоже подготовился – надел свободную одежду, положил рядом с собой стопку бумаги и несколько карандашей.

Китаец прошел со мной в спальню и запросто уселся на пол у двери, кивнув, чтобы и я располагался напротив. Пока я мостился в попытках сесть поудобнее, Ли расставил свечки, зажег парочку. Благовония какие-то, никак не пойму, что, хотя запахи вроде и знакомые.

– Ласскажите о том случае, – предложил он мне.

– Я молод, сижу на лекции со своим товарищем, – начал я, вспоминая подробности, принесенные сном. Китаец чуть заметно хмыкнул, услышав слова о молодости, но ничего не сказал. – Нам рассказывают о лекарстве, но я обращаю мало внимания, так как занят игрой. Вроде вашего Го. Мне кажется, что эти знания не очень важны, а потому…

– Ваши мысли надо очистить. Вспомните, как мы это делали пелед поединком… – прервал меня Ли.

А ведь и правда, в голову лезет встреча с великой княгиней. Особенно тот момент, когда она подала мне руку на прощание. Я склонился изобразить поцелуй, почувствовал аромат духов, исходящий от ее перчатки, и задержался непростительно долго.

– Хорошо, – ответил я, вдохнул поглубже и постарался вспомнить тот самый боевой транс.

– Говолите об игле. Что это?

– «Морской бой». Надо расчертить бумагу на два квадрата по десять клеточек, пометив сторону по высоте цифрами, по ширине буквами. Таким образом, у каждой клетки есть свой адрес. Надо поставить…

Мой собственный голос звучал все глуше, и я вдруг увидел перед собой тот самый листочек с выигранной партией. А в руке – простую шариковую ручку за тридцать пять копеек с синим шестигранным корпусом и белым капроновым колпачком, уже деформированным под воздействием многочисленных укусов. Вот мои однопалубники, на Б2 и С8. Тот, который внизу, нарисован неровно, левая боковая грань кривая. Наверное, попал на ямку в доске, когда…

– Смотлите на учителя, – говорит голос где-то снаружи.

Я поднимаю глаза на доцента Марфина, который стоит у доски, скрестив руки на груди и вставив каблук левого ботинка в ямку, образовавшуюся в стене за многолетнюю карьеру лектора. Рубашка у него старая, воротничок истрепан, практически на грани протирания до дыры. Галстук, черный в белых квадратиках, тоже старый, неровно завязан, зацепился за третью пуговицу…

– Слушайте! – повторяет голос.

Я наконец-то хватаю карандаш и начинаю записывать:

– Американцы готовились к ядерной войне всерьез, а потому придумали множество инструкций на все случаи жизни, чтобы граждане смогли выжить и после атомных бомбардировок, когда промышленность, в том числе и фармакологическая, будет разрушена. Сейчас я вам прочитаю рецепт изготовления пенициллина в домашних условиях. Мы повторили его на нашей кафедре. Да, антибиотик получается не очень чистый и в небольших дозах. Итак, шаг первый, получение пенициллиновой плесени. Возьмите кусочек хлеба, дыню или цитрусовый фрукт…

– Вы здесь! – Тот самый голос заставил меня открыть глаза и осмотреться.

Рядом со мной лежали в беспорядке несколько листов бумаги, исписанных моим почерком. Китаец внимательно смотрел на меня.

– Я не буду сплашивать, где это было и кто этот учитель. От таких тайн холошего не будет. Но вот эта игла, «Молской бой». Вы должны меня научить.

* * *

Весь следующий день крутил со Славкой в лаборатории тему пенициллина. Решили выращивать плесень сразу на нескольких носителях, а потом перебором искать наиболее продуктивные споры. Труд не на один месяц, может, даже не на один год. И разумеется, без гарантий. Эффективная против бактерий плесень может оказаться малопродуктивной в плане стабильности и плохо размножаться. И наоборот.

Пока записывали план исследований, убеждал Антонова в правильности выбранного направления, взывая к успешным результатам со стрептоцидом и зеленкой. И тут примчалась Вика, которая привела несколько кандидатов на должность лаборантов. С курсов, где она и провела по нашей просьбе рекламную кампанию. Ну как кандидатов… Кандидаток. Все пришедшие были девушками в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти, из хороших семей, некоторые пришли с родителями. Целый цветник: брюнетки, блондинки, шатенки. Вот только рыжих не было.

– Что мне делать? – запаниковал Славка, оглядываясь на меня.

– Сразу показать родителям лабораторию: все сидят в общем помещении, – начал я инструктаж. – Потом объявить о неплохом жалованье. Можешь рассказать о визите великой княгини, мол, наше начинание благословили в княжеском семействе, все прилично. Покажи книгу почетных гостей. И главное! – Я выделил голосом «главное»: – Храни все записи в сейфе! У тебя все валяется на столе: подходи, читай… Проходной двор.

На Славку надежды мало: не организатор, исполнитель. Но, во-первых, руки зудели – вдруг получится. А во-вторых, пусть нарабатывают базу. Чтобы на будущее задел был.

* * *

Гостевая книга почти сразу пригодилась еще в одном деле. В клинику заявился «попечительский совет» от купцов: Морозов, Калашников и еще парочка негоциантов из первой сотни, из тех, что давали деньги. Пришлось по второму кругу устраивать экскурсию, хвастать достижениями. У нас прошел найм врачей и фельдшеров для третьей бригады, прямо во время визита попечителей привезли пациента. Совершенно случайно, конечно же. Какому-то извозчику конкуренты в ходе конфликта порезали лицо ножом. Просто прекрасно: кровь хлещет, врачи суетятся. И показывают класс: нам продемонстрировали, как накладывать жгут через шею, да так, чтобы не задушить больного.

Зато каков эффект! Кровь на халатах, да и вся экскурсия купцам понравилась. Сразу понятно, куда деньги делись. И я доволен: не напрасно потратил вагон душевных сил, муштруя медиков. Верный Федор Ильич бухгалтерские книги демонстрировал по первому требованию, квитанции готов был раскопать хоть на пятак, все рядом в папках лежало.

Походили, покивали. Случаем с Жиганом впечатлились, но не так бурно. Наверное, волшебство с ножика выветрилось немного после извозчика. Да и что там, разве почтенные купцы в своей жизни мало мордобоя с поножовщиной видели? Бизнес, он такой, не для слабонервных.

Повел в кабинет, где ждал накрытый стол. Тут пирожными и фруктами не обойдешься, надо кормить основательно, лучше, если до легкой осоловелости взгляда. Но не тут-то было. Поели, конечно. Выпили, но так, чтобы только хозяина не обидеть. Чаю всего ведерный самовар выдули. Можно сказать, легкая разминка.

Опасаются. И правильно делают. Ведь позвали их исключительно для исполнения одной песни, которая начинается словами «Не прячьте ваши денежки по банкам и углам, несите ваши денежки – иначе быть беде». И вот тут я вытащил ту самую карту, что старше козырного туза. Отпер замочек и пригласил полюбопытствовать. Если кто почерк великой княгини не знал, для тех голубоглазая красавица внизу страницы начертала полный свой титул.

Проняло. Понимают, чего такое стоит. Как минимум благосклонность. Щеки надули, ждут.

– Господа почетные граждане, прошу оказать честь и оставить свои записи в этой книге. Они там будут по праву, ибо только ваша помощь помогла состояться…

Сладкую для ушей говорильню я освоил, когда работал медпредставителем. Главный завет – не молчать. Это с небожителями надо знать, под каким углом согнуть поясницу и на какое расстояние дозволяется подойти, чтобы не оскорбить. А тут ребята попроще, им шарканье по паркету не очень надо. Главное, лишь бы денежки шли. А они идут. «Русский медик» сразу показал уверенный рост, и тенденций к снижению прибылей не видно. Отсутствуют таковые. Потому что стрептоцид – он один. Да и зеленка тоже.

Но для лечения сифилиса я другое товарищество создам, извините. Подумать надо, как назвать. Да это и не важно. Вот туда никого не пущу. Романовского одного. Ему я, кстати, уже написал, чтобы тщательно проверил чувствительность микроба к температурным воздействиям. А как пройдут первые публикации, так и запустим лечение от чумы девятнадцатого века. Хороший лозунг для рекламной кампании.

А купечество, пока я думал о грядущих заработках, совещалось втихаря. Вроде и хочется, и сделать надо так, чтобы не обидеть своими каракулями Елизавету Федоровну. И тех, кто, возможно, после нее захочет написать что-то – тоже.

И вдруг служитель пришел. Срочно зовут в приемное. Можно подумать, государь-анпиратор ногу подвернул у нас на крыльце. Но придется, я сам такой порядок установил: есть что-то сложное или непонятное, звать меня для принятия решения.

Я извинился и предложил гостям продолжить чаепитие.

– Извините, – приятным баритоном спросил молчавший до сих пор купец Бахрушин, самый молодой изо всех, лет тридцати, наверное. – А можно посмотреть… одним глазком? Ну как с извозчиком.

– Ну разве что одним глазком, – чуть улыбнулся я. – Но только близко не подходите и не мешайте никому.

А пошли, как оказалось, все. Любопытство заиграло в известном месте.

Зашел в приемный покой. Лежит на кушетке дама неопределенного возраста и социального статуса. Одета во что-то серенькое, демократическое, из серии «бедненько, но чисто». Хрипит, задыхается, лицо синюшно-багровое. На шее – огромная опухоль в форме яйца. Да уж, на это стоит посмотреть. Надо срочно фотографа пригласить, такие случаи даже в это время не очень часто встречаются.

Мое появление вызывает ускорение действий всех участников. Доктор Горбунов лихорадочно накладывает манжету тонометра, не попадая крючками за скобу, фельдшера суетятся рядом. Стараются, создают имитацию бурной деятельности.

– Доставлена с улицы, вызов из полицейского участка, – докладывает Михаил Александрович. – При поступлении жалобы на затрудненное дыхание, чувство удушья. Анамнез собрать пока не удалось. Артериальное давление… сто пятьдесят на девяносто пять, пульс сто двадцать, частота дыханий – тридцать шесть. Температура в процессе измерения.

– Что видим, доктор? – спросил я. – Давление у нас и истопник скоро будет уметь измерять. Что, по-вашему, привело к такому состоянию, и каковы наши действия по устранению случившегося?

– Опухоль в области шеи, больших размеров, возможно, произошло сдавление дыхательных путей…

– Про большие размеры, Михаил Александрович, невесте расскажете, – грубовато оборвал я его. – Нам сантиметры подавай, четкие размеры. Что за опухоль? Однородна ли структура, какова плотность, спаяна ли с кожей, подвижность определить, состояние окружающих лимфоузлов. Быстрее, она у вас синяя уже!

Черт, надо интубировать, но как? Ничего для подобной процедуры сейчас нет, и не предвидится.

– Пригласите доктора Моровского. И Викторию Августовну с фотоаппаратом, – скомандовал я фельдшеру, держащему в руках термометр. – Что там, кстати?

– Тридцать шесть и девять.

– Спасибо. Не задерживайтесь.

Линейка нашлась, куда бы ей деться? Вместе с портняжным рулончиком по смене передается.

– Размеры опухоли двенадцать сантиметров в ширину, пятнадцать в высоту и… примерно девять в глубину. Плотная, однородная, с кожей не спаяна, границы четкие. Периферические лимфоузлы без изменений, – через минуту сообщил Горбунов.

– Предварительный диагноз?

– Доброкачественная опухоль, скорее всего, липома. Показано срочное удаление.

– Полностью согласен. Ага, вот и Вацлав Адамович подошел. Готовьте пациентку к операции и начинайте. Я закончу с нашими гостями и подойду. Оперирует Моровский, ассистирует Горбунов. Виктория Августовна пусть сфотографирует шею с приложенной линейкой.

Раздаю ценные указания и смотрю краем глаза на столпившихся поодаль купцов. Если бы этой дамочки не было, ее стоило бы придумать. В старых мультфильмах изображали удивление упавшей до колен нижней челюстью. Вот и у гостей моих примерно такое выражение лица.

– Господа, прошу прощения, работа такая, пройдем в мой кабинет, продолжим. – Лучших сынов московского купечества пришлось немного подтолкнуть.

– А как же она это?.. – удивленно спросил Калашников. – Что теперь вы?..

– Удалим опухоль, будет дышать свободно, – спокойно объяснил я.

А сам думаю, что масочный наркоз у пациентки будет затруднен, и как бы она дуба не дала в процессе подготовки. Но лицо надо держать, дескать, у нас тут и не такое случается, на такую ерунду и отвлекаться не стоит.

– А посмотреть операцию можно? – вдруг воспылал любовью к хирургической науке Морозов.

– Увы, нет, – развел я руками. – На операции могут присутствовать только лица с медицинским образованием. Сами понимаете: женщина будет раздета, да еще и введена в наркоз. Ваше присутствие может привести к урону чести. Нам же не нужны судебные иски и разгневанные мужья, правда?

Купцы согласно закивали. Теперь, когда они впечатлились в приемном, можно и денег попросить. На вторую подстанцию.