Привыкнув, глаза различили груду тел на цементном полу. Места было много, но холод жал людей в кучу, и каждый стремился залезть в середину. Только тяжелораненые поодиночке лежали в разных местах котельной, бесформенными бугорками высясь в полутьме.
– Гра-а-ждане-е-е! Ми-и-лаи-и… не дайте поме-ре-е-еть!.. О-ой, о-о-ох, а-а-ай! – тягуче жаловался кто-то, голосом, полным смертной тоски.
– Това-а-рищи! О-ох, дорогия-а… один глоточек воды-и… хоть ка-а-пельку-у… роди-и-имаи-и!
– Прими, говорят тебе, ноги, сволочь, ну!
– Эй, кому сухарь за закурку?…
– …и до одного посёк, значит… вот вдвоем мы только и того… без рук… попали к ему…
– Хто взял тут палатку?
– В кровь исуса мать!..
– Земляк, оставь разок потянуть, а?
Разнородные звуки рождались и безответно умирали под мрачными сводами подвала, наполняя сырой вонючий воздух нестройным, неумолчным гамом.
Сергей, постояв еще минуту, медленно направился к груде угля и, аккуратно подстелив полу шинели, сел на большой кусок антрацита. Волнение первых минут как-то незаметно улеглось. На смену явилось широкое и тупое чувство равнодушия ко всему да голодное посасывание под ложечкой.
