Михаил Викторович Сафронов

Небо Аустерлица

Рассказы

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Михаил Викторович Сафронов, 2017

Первая книга неизвестного саратовского писателя и философа Михаила Сафронова включает в себя рассказы периода с 2000 по 2010 год, посвященные проблеме сознания, которая тесно связана с темами смерти, любви и одиночества. Предназначена для чтения в автобусах, метро, очередях и т. п. Для широкого круга читателей.

18+

ISBN 978-5-4490-0567-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Небо Аустерлица
2. От скриптора
3. Не задавай лишних вопросов
4. Под небом Аустерлица
5. Вечер на Ибице
6. Девушка без головы
7. Опыт фундаментальной топологии. город-сознание
8. Внутренняя Япония
9. История одной смерти
10. Курортный роман
11. Пролог к роману, который будет написан неизвестно когда. и неизвестно кем
12. Рассказ про любовь, которой больше нет
13. Наш Лев Толстой
14. Правда о Саратове
15. Из глубины мира (радиопостановка)

От скриптора

Тексты, которые ты держишь в руках, этот бесконечный черно-белый лабиринт, где теряется всякая самотождественность, не могут быть инкриминированы какому-то определенному лицу. Их автор, если таковой и существовал на просторах мироздания, давно умер, и его начатый труд завершили время, общественное сознание и коллективное бессознательное, так что теперь они скорее мифы или легенды, которые, как ты знаешь, очень любили рассказывать друг другу эллины, сидя у домашнего очага долгими зимними эллинскими вечерами.

Видимо, такова участь большинства текстов, что возникает и исчезает в нашу неспокойную эпоху — переживать свою молодость, уподобляясь тому, что предшествовало им в веках. Единственное отличие теперь в том, что домашний очаг ныне — прерогатива или очень богатых, которые могут позволить себе камин в своем холостяцком особняке, или очень бедных, что коротают свои вечера около пылающих мусорных баков. А нам с тобой, несуществующему среднему классу, лишь изредка выпадает удача видеть воочию горячие языки пламени — в те редкие случаи, когда мы собираемся вместе у костра посреди ночного леса под необъятным и тревожным звездным небом, таким же древним, как и мы сами.

Так что не думай о нарративной инстанции. Считай, что эти истории, наивозможнейшие в нашем наивозможнейшем из миров, ты услышал в одну из таких ночей, сидя с друзьями вокруг костра, когда выпито еще слишком мало для того, чтобы кто-то, преодолев застенчивость, взял в руки гитару, но уже достаточно, чтобы нестерпимо захотелось поговорить о наболевшем. И ты, конечно, великодушно простишь рассказчику, если он что-то забыл или перепутал, потому что был немного пьян, или что-то прибавил от себя из желания понравиться — ты знаешь, кому.

Привет.

Не задавай лишних вопросов

Эту самую поучительную историю из тех, что вообще возможны, сообщил нам как-то в один из теплых и ясных сентябрьских вечеров проводник Смирнов. В тот раз мы сидели у меня на даче за большим некрашеным столом под желтыми яблонями и за бутылью вишневого вина обсуждали древнюю как мир проблему навязчивых страхов. Вопрос стоял в том, чтобы решить дилемму: должны ли навязчивые страхи, да и вообще многие неприятные эпизоды нашей небезгрешной жизни, вытесняться из памяти для того, чтобы забыть о них и не портить себе нервы, или же мы должны пытаться осознать их корни и причины и затем включить их в свое дальнейшее существование как вполне понятную и объяснимую вещь. И вот тогда в качестве разящего как меч аргумента проводник Смирнов привел свою историю. Он сказал нам следующее.

«Вы знаете, господа, в этом мире мне довелось увидеть и пережить многое, так что скажу вам без лишней скромности, что мало осталось вещей, которых бы я по-настоящему боялся. По-правде говоря, по-настоящему меня пугают всего две вещи. Первая — это предстоящая смерть. Смерти я боюсь с самого детства, и говорить об этом страхе мне, как, наверно и вам, слишком мучительно, и вытеснить навсегда его нереально, а осознать его корни — неподвластно человеческому рассудку. А второе — это зомби, которых я стал бояться совсем недавно, после моей последней встречи с Хосе Антонио Эбанисто, одним бывшим летчиком кубинских авиалиний. Познакомились мы с ним давно, в те счастливые времена расцвета советско-кубинской дружбы, когда я был еще молод, полон сил и энергии, и все у нас получалось. И вот, спустя много лет я встречаю моего дорогого Хосе Антонио в Москве. Конечно, мы оба довольно состарились с тех пор, и здесь ничего не попишешь, но все-таки меня неприятно задело его высохшее лицо, и, главное, его тревожный пристальный взгляд, обращенный ко мне, словно он был не всегда уверен, понимаю ли я его. К моему сожалению, я понимал его настолько глубоко, что продолжаю понимать и сейчас, мои милые друзья. За парой банок «Ягуара», пока мы гуляли, любуясь обновленной столицей, он рассказал мне свою историю. Это история любви.

Знакомство их состоялось достаточно давно, и в их встрече не было абсолютно ничего романтического: она работала стюардессой на его самолете, и все случилось как-то само собой, как оно обычно и бывает. Мне посчастливилось видеть ее пару раз, и это было что-то. Я не буду называть ее имени, вы поймете потом, почему. Эта девушка, а она была на одиннадцать лет моложе Хосе Антонио, она была самая красивая девушка в городе, она была там лучшая. Казалось, ее выразительное тело состояло из особой текучей субстанции — она никогда не бывала одинаковой, и глаза ее, только сейчас еще самые блудливые на планете, через секунду становились точно легированная сталь. Только вы не подумайте, что она была как жидкий робот из Терминатора-2. Просто вот, например, сейчас она горяча и подвижна, словно плазма, и говорит всякие глупости, но вдруг какая-то мысль приходит ей в голову, и она становится холодна и недоступна, и вопрос, который собирался ей задать, будто примерзает к глотке. А затем она могла сделать что угодно: заорать в полный голос любимую песню или предложить всем поехать кататься к побережью. Короче, Хосе Антонио был в полном восторге, он выглядел помолодевшим ровно на одиннадцать лет, и глаза его светились, как бриллианты.

Конечно, страсть их была настолько безмерна, что многие соседи по дому смогли навсегда избавиться от ночного храпа, и даже сам Хосе Антонио начинал понемногу утомляться такой любовью, но нельзя также и сказать, что у них там все было гладко, и счастье их длилось всего два месяца. Он был ревнив, как и большинство людей его породы, и лишь строгие порядки Фиделя помешали ему несколько раз устроить поножовщину, а стиль ее поведения, скажу я вам, очень и очень провоцировал мужчин, хотя, возможно, это была вовсе и не ее вина. Она же, в свою очередь, была своевольна, она знала себе цену и могла позволить себе все что угодно, любую выходку или каприз, отправиться вместе с ним в баре в мужско