Глава первая
Там, где начинается дорога
Посёлок начинался с тишины.
Не с таблички, не с остановки, — а с тишины, в которой по утрам слышно, как петухи перекликаются через огороды, а вечером — как поезд далеко-далеко вздыхает в темноте.
Асфальт здесь был только на центральной улице. Дальше — пыльная дорога, утоптанная тысячами ног, велосипедных колёс и детских босых пяток. По весне она превращалась в вязкую глину, по лету — в мягкую, тёплую пыль, а осенью — в бесконечные лужи, отражающие серое небо.
На самой окраине, где посёлок словно сдавался природе, жила Любаша.
За её домом начинался луг. Настоящий — широкий, шумный, живой. Травы там росли выше колен, ромашки прятались между стеблями, а васильки смотрели прямо в небо, будто знали какую-то важную тайну. За лугом стоял лес — тёмный, серьёзный, пахнущий хвоей и грибами.
Любаша любила это место.
Ей казалось, что, если долго сидеть на пригорке и смотреть, как ветер гоняет траву, можно услышать, как жизнь разговаривает сама с собой.
Она росла подвижной девочкой — с вечными ссадинами на коленях, растрёпанными косичками и глазами, в которых всегда было больше мыслей, чем слов. Друзей у неё было много — и мальчишек, и девчонок. С мальчишками она бегала по лугу, играла в войну, строила штабы из веток и умела командовать так, что её слушались даже самые упрямые.
С девчонками они играли в школу. Любаша была учительницей — конечно же. Она сажала кукол в ряд, строго поправляла им «осанку» и выводила мелом буквы на маленькой деревянной доске.
Эту доску ей сделал папа.
Он долго строгал дерево, потом покрывал его лаком, аккуратно, как будто делал что-то очень важное. Доска пахла свежей древесиной и чем-то надёжным — папиным. Любаша берегла её как сокровище.
Папа вообще был человеком, рядом с которым мир казался прочным.
Он сделал и песочницу — большую, с ровными бортиками. Там Любаша строила замки. Не просто горки из песка — а настоящие дома с башнями, окнами и «двором». Она могла часами сидеть, прищурившись, и мысленно достраивать крошечные лестницы и залы.
«Это будет большой дом», — говорила она подружкам.
— И там все будут работать вместе. Семьёй.
Слова были странные для того времени. Тогда не говорили «семейный бизнес», не мечтали о своём деле. Но Любаша не знала, что «так не принято». В её голове уже жила другая жизнь.
Она рано научилась читать. Буквы складывались в слова легко, будто сами тянулись друг к другу. Книги она проглатывала одну за другой, и каждая оставляла след — тонкий, но прочный.
Летом они с друзьями устраивали концерты для родителей.
Девчонки пели, читали стихи, мальчишки изображали героев. Любаша выходила первой — уверенно, с прямой спиной. Ей нравилось, когда взрослые смотрели на неё внимательно. Когда кивали. Когда аплодировали.
Зимой жизнь менялась. Луг засыпало снегом, лес становился тише, а дети строили снежные крепости и катались с горки до темноты. Любаша мёрзла, но не уходила домой первой. Она не любила быть последней — ни в чём.
В школе она училась легко. Цифры слушались, слова складывались правильно, задачи решались быстрее, чем у других. Учителя хвалили, ставили в пример. Любаша привыкала к этому взгляду — одобрительному, внимательному.
Она не сразу поняла, что этот взгляд ей нужен как воздух.
Дома было по-другому. Мама много работала. В доме часто звучали голоса — резкие, уставшие, напряжённые. Любаша не всегда понимала, из-за чего спорят взрослые, но чувствовала: здесь нельзя быть слабой. Здесь надо держаться.
Иногда, лежа вечером под одеялом, она вдруг ощущала странное чувство — будто внутри неё есть что-то лишнее. Что-то не такое, как у других.
Она не могла это назвать, но точно знала: чтобы её любили, нужно быть лучшей.
И она старалась.
