автордың кітабын онлайн тегін оқу  Мир сказок грустных, веселых, ироничных и печальных

Наталия Небылицкая

Наталия Небылицкая

Мир сказок грустных, веселых, ироничных и печальных

Я предлагаю для публикации книгу моей покойной сестры — литератора и сценариста Небылицкой Наталии Ильиничны (1937–2008 годы жизни). Собраны произведения, законченные в 1990-2000-е годы, не изданные в условиях «лихих» лет. Это два сценария о благородных людях, участниках войны (1941–1945). Сценарий «Эй грымза!» о жизни в 90-е годы двух боевых подруг заканчивается событиями на Дубровке. В пьесе «Среди зимы» переплетаются судьбы участников войны, современной молодёжи и властей. В этих произведениях рассматривается конфликт благородства, страдания и подлости. В статьях критикуется мораль современной интеллигенции. В последнем разделе представлены избранные стихи 1970-х лет.

Биографическая и библиографическая справка

Небылицкая Наталия Ильинична моя сестра, родилась 13.04.1937 в Москве в семье молодых кинематографистов киностудии «Мосфильм» Войтоловской Лины Львовны (1908–1984) и Вайсфельда Ильи Вениаминовича (1909–2003). Ушла из жизни 29 марта 2008 года.

Во время войны с осени 1941 года в возрасте 4 и 8 лет мы с сестрой и с мамой были отправлены из Москвы в Алма-Ата в составе эшелона, эвакуировавшего сотрудников Мосфильма. Отец был на войне до 1945 года. Из его фронтовых писем, сдержанных в виду военной цензуры, всё же видно, насколько трудно в тылу жилось нашей матери с детьми, хотя город был относительно благополучным. В городе Алма-Ата нас приютил казахский писатель Тажибаев и его семья, за что мы ему всегда благодарны. В середине 1943 года мы вернулись в Москву. Наши комнаты в квартире были заняты и разграблены. Пока мама восстановила жильё мы жили у друзей — в комнате литератора Дранова Бориса.

После окончания школы в 1955 году Наталия поступила во Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК). В 1959 году вместе с группой будущих сценаристов с ее курса была исключена из ВГИКа по «идеологическому» обвинению. Об этом ниже чуть подробнее.

В 1958 году газета «Комсомольская Правда» опубликовала фельетон «Крамольный ВГИК». Событие подробно описано Н. И. Небылицкой в «Новой газете» (06.11.2013. № 124), где опубликовано ее письмо, написанное где-то в 2000-е годы к дочери Фриды Абрамовны Вигдоровой Александре Раскиной. Ф. А. Была тогда известна как журналист, депутат (вспомните суд над Иосифом Бродским). Сейчас многие наши граждане поняли то, о чём тогда писала о ней моя сестра: «…Ф. А. была из той редкой породы людей, которые не выбирают «нужных» для защиты, понимают, что правду необходимо обнародовать, неважно, большая беда случилась с человеком, или маленькая. И ещё — власть боится света. Она гадит, душит, убивает в тени. …Вигдорова была тем лучом, который не давал власти безнаказанно и в безмолвии творить свои чёрные делишки. Газеты не печатали её разоблачений, но Ф. А. говорила — и этот тихий голос слушали и слышали, а потом передавали от одного к другому открытую Фридой Абрамовной правду». Были такие бывшие друзья и даже поклонники Н. И., которые при встрече с сестрой в нашем дворе быстро скрывались, лишь бы «не замарать» себя любимых контактом с «прокаженным».

Изгнанных из ВГИКа талантливых студентов пытался защитить даже Сергей Аполлинариевич Герасимов (профессор ВГИКа. Академик АПН СССР. Герой Социалистического Труда. Народный артист СССР. Лауреат Ленинской премии, трёх Сталинских премий и Государственной премии СССР). Он ходил просить за студентов к комсомольским «боссам». Где теперь они, эти бывшие «вершители судеб»? Пыль!

Через год (или два), когда страсти утихли, почти все «изгнанные» студенты были восстановлены во ВГИКе. Многие из них впоследствии стали известными сценаристами и актерами. Среди них вспоминаю теперь сценаристов Владимира Валуцкого (вспомните фильм о Шерлоке Холмсе), Дмитрия Иванова, Владимира Трифонова, актрису Даю Смирнову. Н. И. писала: «Мы не боролись с властью. Казалось нам: пришли новые времена, старое уж не вернётся».

Н. И. окончила ВГИК в 1963 году. Для полноты картины тех дней читайте сборник работ Н. И., опубликованный мной в электронном издательстве «Ridero» (https://ridero.ru/books/rasskazy_povesti_scenarii_i_drugoe/). Особенно полезно было бы читать тем молодым людям, которые не согласны с рабским строем в современной России.

Н. И. стала писателем и кинодраматургом. В литературно-художественных издательствах и журналах были опубликованы её художественные произведения: повести о «простых» людях, трудившихся и выживших в условиях после-сталинской советской власти: «Белка в колесе» (1988), «Автопортрет в розовом» (1983–1987), «Сквозняк» (1987, о только появляющихся в СССР наркоманах), серия рассказов о жизни в советское время (1973–1987), роман «Бал бесноватых» (1996 г.) и стихи. Н. И. была автором более 56 сценариев к художественным и документальным фильмам. Список цитирую с небольшими дополнениями по Анкете — см. ниже: «Золотой конёк», «Дымка» (1985 г.), «Зимовье на Студёной» (1986 г.) (режиссер И. Негреску); «Весна, война, любовь» (режиссёр А. Бланк); «Рождённые свободными» (режиссёр А. Дорман); «Тёплый дом», «Дитя моё!», «Мой утренний город» (режиссёр Е. Небылицкий); «Время собирать камни» (режиссёр Я. Назаров). Первая любовь (короткометражный фильм (1966 г.) (режиссёр А. Бланк). Некоторые сценарии были отмечены премиями и наградами. В связи со съемками сценариев и работой с материалом она много ездила по России, работала в Сибири, на Урале, в Грузии, Украине, Средней Азии, на Каспии, в Центральной России. Кстати, о Сибири: в упоминаемом выше издании «Ridero» опубликовано её воспоминание бараках в лагерях, приготовленных для евреев.

В предлагаемый сборник включены два художественных сценария, которые можно отнести к категории психологических триллеров. Сценарий «Эй, грымза!» описывает нравы после-ельцинского периода в России, характеры двух участниц последней войны, заканчивается событиями на Дубровке в Москве. В сценарии «Кошачий глаз» представлена настоящая поэма и личная драма времен новой России. Заканчивается как поэма. Поэтично заканчивается пьеса «Среди зимы», в которой переплетаются отношения к жизни и быту новых поколений перестроечных времен и участников и свидетелей военных лет. Сценарии и статьи Н. И. скорее не о событиях, а о психологии людей, человеческом благородстве и подлости. Но написанные ТОГДА, эти произведения удивительным образом вполне совпадают с нашей действительностью.

В продолжение темы репрессий в сборнике публикую пьесу Н. И. «Среди зимы», рассказы «Горсть песка», «Мартовский снег» и, на первый взгляд, казалось бы, не связанный с этим рассказ «Никитины кони».

Будучи тонким психологом, Н. И. в статьях отражает психологию современников, то есть «современное очумление общества», имеющее продолжение в нынешней жизни и близкое нам сегодняшним.

Н. И. писала стихи. Одно из них имеет название: «Я никогда не видела войны». Подборку ее стихов я публикую в конце книги.

Последние годы были трудными для Н. И.: ее муж — оператор, сценарист и режиссер Е. Б. Небылицкий во время съемки попал в автомобильную аварию и оставался инвалидом до конца дней. В этот тяжелый период моя сестра написала два художественных сценария, очерки, рассказы, статьи, закончила роман «Бал бесноватых», который был опубликован в 2010 году небольшим тиражом. Н. И. была «трудоголиком» и оставила большое литературное наследство. Кроме книги «Бал бесноватых», она не смогла в 90-е — 2000-е годы публиковать свои произведения. По согласованию с сыном Н. И., Никитой Евгеньевичем Небылицким, я скопировала из её компьютера произведения, которые не были еще опубликованы. Учитывая современные материальные соображения, я публикую их в международном электронном издательстве Стрельбицкого.

В 2012 году роман «Бал бесноватых» был переиздан Российским гуманистическим обществом в бумажном виде (при материальной поддержке Н. Е. Небылицкого). Этот роман, с одной стороны, можно назвать, приключенческим, описывающим быт и дух интеллигенции того нестабильного времени, с другой, — серьезным анализом взаимоотношений элиты и народа в перестроечные девяностые годы. К сожалению, данное издательство не занимается распространением книг. Кое-что я сумела распространить самостоятельно. Книгу можно приобрести у меня.

Н. И. предваряет книгу «Бал бесноватых» следующей моралью: «Роман о борьбе за честь и человеческое достоинство, о схватке с обстоятельствами и случайностями, о никогда не прекращающейся войне с собственными слабостями и ошибками. Герои книги не злодеи и не святые — это мы с вами. Читатель познакомится с Алёшей, Настей, Эльвирой, Генералом и его братом Степаном, с Женей и Никифором. Повествование начинается с конца эпохи Ельцина, но, как известно, настоящее и будущее не может существовать без прошлого. И потому характеры героев сплетаются из нитей, вытканных давным-давно. В начале Ельцинского периода, когда Президента окружали интеллектуалы, Н. И. принимала участие в становлении молодого государства.

Н. И. была членом Союза российских писателей, членом Союза кинематографистов России, вице-президентом Гильдии сценаристов кино и телевидения России, членом Общественной палаты при президенте России Б. Н. Ельцине. Нравы «политического олимпа», описанные в книге «Бал бесноватых», знала не понаслышке.

В Анкете «Кино, театр, ТВ. Золотой запас» Н. И. подробно изложила свои принципы. «Пройдя через горнило неигрового кино, объездив нашу страну вдоль и поперёк, я поняла, что зритель в любом фильме ищет и находит самого себя только в том случае, если автор сумел сочетать вымысел с достоверностью.»

Сентябрь 2018 г.

Вайсфельд Лариса Ильинична (liv11@yandex.ru)

Анкета «Кино, Театр, ТВ. Золотой запас»

Образование: ВГИК, мастерская Е. Габриловича.

Избранная фильмография: «Золотой конёк», «Зимовье на Студёной» (реж. И. Негреску), «Весна, война, любовь» (реж. А. Бланк), «Дымка» (реж. И. Негреску), «Рождённые свободными» (реж. А. Дорман), «Тёплый дом» (реж. Е. Небылицкий), «Дитя моё!» (реж. Е. Небылицкий), «Мой утренний город» (реж. Е Небылицкий). «Время собирать камни» (реж. Я. Назаров) и другие.

И ещё более 40 документальных, научно-познавательных сценариев фильмов, вышедших на экран, удостоенных призов на международных фестивалях короткометражных фильмов. Всего сценариев к фильмам художественным и документальным более 56.

Я постоянно пишу прозу и публикуюсь: Рассказы («Некрасивая», «Три дня», «Никитины кони», «Мегера», «Алло. Это я», «Жаркая улица», «Как делали нарты», «Аннушка», «Старая история», «Лагуна» и проч.) и мои стихи напечатаны в различных литературно-художественных журналах («Юность», «Литературная Грузия» и др.). Кроме того, вышли в свет повести «Автопортрет в розовом», «Сквозняк» и «Белка в колесе», роман «Бал бесноватых», а нынче завершается работа над романом «Фрукты на десерт».

Предпочитаю работать в жанрах: Трагикомедия, драма, детективы и ироническая мелодрама вне зависимости от формата (полный метр, сериалы). Более всего предпочитаю современную тематику.

Есть готовые заявки, сценарии. Синопсисы: «Тарантул» (детектив), «Розовый куст» (детектив), «Тараканьи бега» (приключение), «Платье от Шанель» (детектив), «Маникюрша» (детектив). Сценарии: «Эй, грымза!» (трагикомедия), «Кошачий глаз» (мелодрама в стиле фэнтези), «Попрошайка» (ироническая драма road-movie).

Посыл миру. Никто на свете не способен дать объективную оценку своим профессиональным возможностям, нам всегда чудится, что мы умеем всё и лучше всех. Любая история, придуманная и написанная сценаристом, — это шаг в ирреальный мир, в сказку, порой грустную, весёлую, ироничную, печальную, но никогда не кровавую и жестокую. Даже в детективах предпочитаю игру ума, сложные загадки, столкновения характеров, а главное, героя, человека со всеми его страстями, ошибками, страхами и радостями. Пройдя через горнило неигрового кино, объездив нашу страну вдоль и поперёк, поняла, что зритель в любом фильме ищет и находит самого себя только в том случае, если автор сумел сочетать вымысел с достоверностью. Любой залихватский, закрученный сюжет умирает, если он о чём-то, а не оком-то.

Сотрудничаю не с агентством, а с агентом, и под защитой профессиональной Гильдии сценаристов кино и телевидения.

Информация, предоставленная мною, достоверна. Я даю разрешение на публикацию информации о себе в журнале «Кино, театр, ТВ. Золотой запас». Подпись: Наталия И. Небылицкая. Дата: 24 августа 2006 г.

Послужной список. Писатель, кинодраматург.

Член Союза российских писателей

Член Союза кинематографистов России

Вице-президент Гильдии сценаристов России

СЦЕНАРИИ И ПЬЕСА

Эй, грымза!

«Cogito, ergo sum»

Рене Декарт

1. Интерьер.

Аэропорт Бен-Гуриона. Израиль.

 

— Мама, мама! Умоляю, останься.

— И не подумаю.

К стойке регистрации движется на приличной скорости странная процессия: впереди старая женщина в длинной, развевающейся на ходу юбке, в пёстрой кофте с нелепыми рюшами, на ногах её мужские, остроносые ботинки, которые были в моде лет тридцать назад — это Рахиль; за ней едва поспевает дочь Мара: парик съехал на левое ухо, на тёмном платье, застёгнутом под горлом, проступают на спине тёмные пятна пота; сзади в вприпрыжку несётся Йося — худой, долговязый молодой человек, на его макушке к копне кудрявых волос зажимами прикреплена белая кипа.

— Мама! Ты там погибнешь!

— Мне война надоела, я уже пережила одну, больше не желаю.

— В Москве тоже террористы, — басит зять Йося.

— Ха! По сравненью с палестинцами это сущие дети!

— Ты думаешь только о себе, ты просто эгоистка, — плачет Мара.

— Старуха останавливается, как вкопанная. Мара налетает на неё.

— Что ты сказала? Повтори.

— Хоть деньги-то возьми, — всхлипывает дочь, протягивая тощую пачку денег, перетянутую аптечной резинкой.

— Деньги тлен.

— Чем мы вам не угодили? — вопрошает зять.

— У вас в доме даже мухи перемёрли от скуки.

— Не век же веселиться! — возражает зять.

— И это называется учёный, раввин?! «Весёлость не может быть чрезмерной, но всегда хороша, и наоборот — меланхолия всегда вредна».

— Вы мне этого еретика Спинозу не цитируйте! — кричит зять.

— А кого мне цитировать? Сталина, что ли?

— Демагог!

— От такого слышу, — парирует тёща.

 

Паспортный контроль. Девица в форме. Бледное лицо с каменным выражением равнодушия.

— Документы, пожалуйста (говорит на иврите).

— Вот, детка, — по-русски отвечает Рахиль, потом переходит на иврит, — мой билет, мой паспорт.

— Мне не нужен билет. Вернитесь, снова пройдите под контрольной аркой.

Рахиль возвращается. Проходит. Звенит тревожный сигнал.

— Откройте сумку. Что у вас в карманах? Холодного, огнестрельного оружия нет? Покажите.

— Я тебе сейчас всё покажу, детка. — Рахиль открывает потёртую сумку, трясёт ею над столом, пусто. — А карманов нет. Зато есть кое-что.

— Предъявите.

— Минуточку. Йоська, отвернись.

Зять послушно отворачивается. Рахиль задирает длинную юбку, обнажая правое бедро. От колена и вверх — уродливый, неровный шрам.

— Это ещё что? — ни возмущения, ни гнева в голосе девицы. То же каменное выражение равнодушия.

— Там штырь. В госпитале один кудесник вставил, ещё в 45-м. Ранение, кости раздробило, а он мне ногу спас.

— Когда-когда?

— Во время войны с Гитлером. Ясно? Возьми ручной металлоискатель, сразу убедишься.

Девица проводит прибором по всему телу Рахили. Возле раненого бедра он даёт сигнал.

— Проходите.

Рахиль делает несколько шагов, потом возвращается, наклоняется к уху девицы (Рахиль выше её чуть ли ни на голову) и шепчет:

— Не переживай, детка, будь терпелива, к сентябрю, чуть раньше нашего Нового года уже беременная будешь, верно говорю.

Девица отшатывается, потом бесстрастное лицо озаряется улыбкой.

— Верь. Верь. Моя тёща — пророчица, — Йоська всё ещё стоит спиной.

— Тебе слухачом работать, ушки на макушке, — кричит тёща и уходит.

1. Натура. Ближнее Подмосковье.

Загородный дом. Сад. Голые чёрные ветви яблонь и вишен. Тонкие прутики кустов. Проплешины на земле, кое-где снег уже стаял. По двору носится огромный, лохматый пёс, лает, бросается на глухие ворота. Из дома выходит моложавая женщина в ватнике и джинсах. На голове косынка, прикрывающая цветные бигуди.

— Не бушуй, Герцог! Уже иду.

Женщина, это сторожиха дома Маша, с трудом проворачивает ключ в замке, открывает ворота, въезжает серый автомобиль. Останавливается. Из машины выходит муж Сергей.

— Я жду тут целую вечность.

— Электричества нет во всём посёлке. Автоматика — ёк.

— Звонила?

— Ага. После вчерашнего ветра провода оборвались.

Маша и Сергей заходят в дом.

2. Интерьер.

Холл с камином. Несколько ступенек ведут в кухню. Посреди кухни стол на 24 персоны, покрытый серой льняной скатертью.

— Что так рано? Садись обедать. Только плиту выключила, — жена Сергея Любаша обнимает мужа.

— Не могу.

— Почему?

— Устал.

— У тебя неприятности?

— Это как сказать.

— То есть?

— Букашкин предложил выкупить свой пакет акций.

— Замечательно! Ты станешь полновластным хозяином.

— Это-то меня и пугает.

— ???

— С чего бы, хотел бы я знать, мой компаньон решил избавиться от бизнеса? Этот типчик просто так ничего не делает, нюх у него, как у ищейки, хватка бульдога…

— Внешность ангела, а фамилия не может быть настоящая.

Оба расхохотались, видно, не в первый раз эта присказка их смешит.

— Есть одна идейка.

— Выкладывай.

— Нужен свой в доску «болван».

— Как в преферансе? Где ж такого возьмёшь?

— А говорят, мне повезло жениться на сироте. Была бы хоть тёща, сестра, брат, вопросы бы не возникали. Не поняла, зачем нужно подставное лицо?

— Отчего же, отлично поняла. Да только нет у нас с тобой таких. Оба мы сироты казанские, — вздыхает протяжно, притворно.

— Думай, Любаша, крути колёсиками. Ты у нас в семье самая умная.

— А сколько ты мне времени дашь? Когда ответ нужен?

— Вчера.

— Не-а, дай хоть недельку.

— И ни минутой больше. А теперь согласен и пообедать.

Но с обедом приходится подождать. Звонит телефон.

— Звягинцев у аппарата. Что? Как это таможня не пропускает? Всё, ждите, еду.

3. Натура.

Салон машины Звягинцева. Говорит по мобильному, закреплённому на «торпеде».

— Кто тормознул груз? Не может быть! С ним мы в полном расчёте, неужели мало? Как, как? Французы неправильно оформили накладные? Бред какой-то! Сейчас факс им отстрочу.

Звягинцев прижимается к обочине, снимает с «торпеды» мобильник, набирает по-французски текст. Он явно нервничает. Отправляет факс. Перезванивает кому-то:

— Анри, Сергей Звягинцев. Кто отправлял партию «Шанели» и «Мицуко»? А ты где был? Ах, отдыхал! Я тебе факс отправил, немедленно пришли кого-нибудь с правильно оформленными бумагами. Не-ме-дленно, я сказал! Я гневаюсь? Ты еще не знаешь, что бывает, когда я в гневе! Мёрд!

4. Натура. Москва.

Аэровокзал. Из автобуса выходит Рахиль. Шагает размашисто. Перескакивает через лужи. Переходит через Ленинградский проспект. У метро находит автомат, но карточки у неё нет, достаёт из своей допотопной сумки несколько шекелей, пытается просунуть в отверстие. «Фу, чёрт! — бормочет. — Подражатели хреновы, по-западному жить захотели? Ну, ничего, я вас перехитрю!» Рахиль из бездонного кармана своей нелепой юбки вытаскивает телефонную карточку, на одной стороне которой синяя звезда Давида, аккуратно втискивает карточку в отверстие телефона-автомата.

— Ха! Сработало! — шепчет сама себе и набирает номер. — Ксюша? Это я. Живы, живы пока. Ты дома долго будешь? Перезвоню, пока не могу долго говорить.

Вешает трубку, ухмыляется, быстро идёт от метро, свернув в переулок, подходит к жёлтому обшарпанному дому, заходит в подъезд.

5. Интерьер.

Квартира. Высокие потолки с лепниной, потрескавшиеся. Стены окрашены серой краской, но их почти не видно — всюду от пола до потолка картины. Пейзажи, портреты, натюрморты. Здесь всё вперемежку: работы известных мастеров в богатых рамах и картины, обрамлёнными скромными рамочками, написанные сильной рукой, тут же висят наброски, эскизы, пастель, гуашь, акварели. Старый, но ухоженный паркет, натёртый мастикой, блестит.

Раздаётся переливистый дверной звонок. Из глубины квартиры появляется худенькая женщина в джинсах, заляпанных краской и некогда белой футболке тоже в пятнах краски. Крашенные хной, с рыжеватым отливом волосы крупными кудрями обрамляют лицо. Только попав в полосу света, скупо струящегося из окна, становится понятно, что женщина немолода, однако, походка у неё лёгкая, летящая. Снова настойчиво переливается звонок.

— И кто там такой нетерпеливый? Иду, иду! — женщина, не заглядывая в «глазок», распахивает дверь. — Рашка! — вскрикивает она.

— Ха! — Рахиль счастлива, розыгрыш удался. Она стоит на пороге, ухмыляется. — Что, подруга, не ждала?

— Ну. Ну… — обнимает Рахиль.

— Пластинку заело? Пусти в дом-то. И что ты на мне повисла? Знаешь ведь, терпеть не могу телячьи нежности.

Рахиль умывается в ванной, кричит:

— Шмотки мои ещё не выбросила? Видишь, в каком я прикиде?

— Выходи, — кричит Ксюша, — оладушки приготовила. И кофе как ты любишь, с кардамоном.

В кухне стоит овальный стол, открыт настежь балкон.

— Холодрыга, — произносит Рахиль, — я отвыкла, закрой балкон.

— А мне всегда жарко, — Ксюша закрывает балкон, — рассказывай, зачем ты здесь и почему.

Рахиль ест оладьи, запивая кофе, жмурится и облизывается. Словно кошка.

— В целом мире никто так не готовит.

— Будет тебе, Рашка, увиливать. Отвечай прямо…

— На прямо поставленный вопрос! — продолжает фразу Рахиль. Закуривает. — Зачем — знаю. Деньги нужны. Почему? А почему я тебя, старая калоша. послушалась и родила Мару, когда уж у всех порядочных женщин давно климакс прошёл. А?

— Опять я виновата.

— А то? Кто в ногах валялся и уговаривал, не ты ли, подруга?

— Жалеешь нынче?

— Моя дурища забыла всё, чему мы с тобой её учили, надела парик, настрогала детишек, ходит в синагогу и преклоняется перед Йоськой. Это нельзя, то не угодно Богу, не сядет, не встанет без молитвы. Тоска и скука смертная! И самое смешное — счастлива, представляешь? Поёт, щебечет с рассвета до заката.

— Так что же тебе надо?

— Не такое мне грезилось для моей единственной. Да ладно.

— Все твои картины я продала. Не очень выгодно. Ну, из меня бизнес-леди не не больно получается. Деньги в банке.

— В каком?

— Сберегательном, коммерческие слишком часто прогорают. Вносила на твой пенсионный счёт. Сейчас принесу книжку.

Ксения выходит. Рахиль поднимается, сладко, с хрустом потягивается, делает несколько наклонов, охнув, хватается за поясницу. За овальным столом, в углу на этажерке стоят кулинарные книги, на нижней полке большой альбом в сафьяновом переплёте. Рахиль снимает его с полки, кладёт на стол, раскрывает. Рассматривает фотографии: дама с пышной причёской, в блестящем платье, обтягивающем высокую грудь, рядом на стуле сидит мужчина в котелке, при усах и бороде; Рахиль совсем молодая ей можно дать не больше 13 лет, но она в гимнастёрке, на плечи накинут белый халат, на буйных кудрях пилотка; Рахиль на костылях возле госпитальной койки; а вот она уже с кистью в правой руке, смотрит на картину, натянутую на подрамник; Ксения и Рахиль на ступенях института — улыбки от уха до уха, день получения диплома. Тюремная фотография Рахиль в фас и профиль. Сейчас она выглядит моложе, чем на этих снимках. Следующая страница — справка о реабилитации, выданная Рахиль Борисовне Смоль в 1956 году. Вход в роддом — Рахиль с ребёнком, Ксения и какой-то мужчина протягивает Рахиль цветы. Кладбище. Маленькая девочка держит Рахиль за руку, раввин стоит у могилы. Рахиль, Ксения и молодой человек атлетического вида в солдатской форме и краповом берете. Мара в выпускном платье. Мара и Йоська под свадебным балдахином. Рахиль на митинге, Манежная площадь. Рахиль возле могилы Давида в старом городе, Иерусалим. Вся жизнь в нескольких снимках. Длинная, путаная судьба.

Входит Ксения с банковской книжкой, на вытянутой руке несёт чёрный костюм и серую блузку.

— О! Я про этот костюмчик и забыла, — Рахиль берёт костюм, вертит в руках блузку, — блузка не моя.

— Нет. Купила, хотела к празднику тебе послать с оказией.

Рахиль выходит, Ксюша моет посуду, расставляет в сушке.

— Ну, как я тебе? — спрашивает Рахиль. Она успела соорудить причёску, забрав непокорные кудри в тугой узел. Узнать её теперь трудно — худенькая, с гордой, чуть откинутой назад головой, высокий, умный лоб, глаза на пол-лица. Только на ногах всё те же ботинки.

— Посмотри на ноги! Ужас. Возьми мои сапожки, они в шкафу и пойдём в салон краситься.

— Ещё чего!

— Ты похожа на курочку-пеструшку — клок чёрный, клок рыжий, клок седой. Так не годится.

— Деспот.

— Завтра я должна выйти на работу.

— Ты? Ты? Ходишь в присутствие?

— Нет, дорогая, я служу домработницей у одних нуворишей.

— Ты?

— Тебя заклинило. Именно.

— А как же твоя живопись?

— Раша, нет у меня таланта, нет, и не было. Это твои картины раскупались, как пирожки у метро, а мои брали в довесок. Это у тебя экспрессия, композиция, фантазия и смелость. А я просто хорошо обученный ремесленник, не более. И не надо меня успокаивать, никакой трагедии, никаких комплексов. Жаль, поняла это только на старости лет.

— И ничего не пишешь?

— Отчего же? Внукам письма в картинках. Они их обожают, да и как нам общаться? Они теперь ни слова по-русски, а я ни бельмеса по-английски, американизировались.

— Но зачем пошла в услужение? Не хватает денег? Жила бы на те, что выручала за мои полотна.

— Я и так живу в твоей квартире, ношу твои вещи, готовлю в твоих кастрюлях.

Чепуха какая-то! Мой долг тебе я никогда не выплачу, до конца света.

— Брось ты эту патетику, Рашка, не твой стиль! Ничего и никто никому не должен. Дети постоянно нудят, боятся, что я тут с голоду дохну, и ты туда же! А я ещё пока не развалина, я ещё о-го-го!

— Вот именно — о-го-га. Ладно, пошли уж, по дороге расскажешь, что за птички твои хозяева.

6. Натура.

Переулок. За фигурным металлическим забором трёхэтажный особнячок. Охранник у ворот. Подъезжает джип. Охранник спешит открыть ворота, нажимает кнопку на пульте. Джип останавливает у самого крыльца, из машины выпрыгивает миниатюрный человечек. Рядом со своей большой машиной он выглядит весьма колоритно. Это Егор Павлович Букашкин.

7. Интерьер.

Холл. Навстречу Букашкину идёт Звягинцев.

— Привет. Меня никто не искал? — чуть приостановившись, спрашивает Егор.

— В приёмной девица в последнем приступе молодости, её наша Клавочка развлекает кофейком. Кто такая?

— Понятия не имею. Меня «оттуда» никто не искал? — Букашкин поднимает палец куда-то в небо.

— Нет.

Оба врут напропалую.

8. Натура.

Приёмная — комната в серо-голубых тонах. Голубоватые стены, серые кресла, бра и люстра из металла. Царство дизайна, почерпнутого из новомодного журнала типа «Декор». Под стать обстановке референт — «удлинённая» девица, увешанная серебряными цепочками. Две двери, украшенные табличками: «Президент ОАО «Полёт фантазии» Е.П. Букашкин» и «Президент ОАО «Полёт фантазии» С.И. Звягинцев». При виде Егора Клавочка вскакивает:

— Егор Павлович, к вам посетитель. Давно дожидается. Говорит, ей назначено.

— Надеюсь, вы не очень сердитесь? — Егор старается быть галантным. — Простите, в думе задержали. Эти политики такие болтливые! Впрочем, это их профессиональный грех, не правда ли?

Девушка поднимается, она почти на голову выше Егора, хоть на ногах её туфли на низком каблуке. Да и Клавочку создатель тоже ростом не обидел. Впрочем, Букашкин любит крупных.

9. Интерьер.

Кабинет Егора. Здесь, как и в приёмной, та же холодная сдержанная гамма, только на стене висит большая фотография флакона духов «Мисс Диор». На столе тоже фотографии, только поменьше и в рамочках: Егор в обнимку с Пугачёвой, Егор рядом с Путиным, Егор здоровается за руку с Клинтоном.

Букашкин садится за свой стол и почему-то кажется выше ростом, видно, кресло повыше сделано, правда, ноги до пола не достают, но собеседнику-то это не видно.

— Присаживайтесь, Марина. Ничего, если я по-простому, без отчества?

— Ну, что вы, что вы!

— Слушаю вас.

— Наш журнал «Ракурс» планирует создать серию статей о бизнесе в России, вернее, о людях, которые стараются вести дело честно и чьи состояния нажиты не на оружии, наркотиках и крови.

— И много вы таких наскребли?

— Не много.

— Спасибо за откровенность. Вам ещё придётся побеседовать с моим партнёром.

— Да, надеюсь с ним встретиться. Вы не возражаете, если я включу диктофон?

— Само собой. Как построим беседу? В форме вопросов и ответов?

— У меня иной подход. Рассказывайте всё, что вам хочется. Потом выделим главное.

— Начнём от «печки»?

— Как угодно.

— Я родился в …

10. Интерьер.

Кабинет. На стене портрет Путина. Из окна виден памятник героям Плевны.

Звягинцев разговаривает с хозяином кабинета. Оба говорят очень тихо и какими-то недомолвками.

— Почему такая срочность? — спрашивает хозяин кабинета.

— Нужен твой совет.

— Проблемы?

— Пока нет, но Букашкин как-то странно себя ведёт.

— И всё?

— Нет. Начались неожиданные сбои. То поставщики неправильно оформят документы на товар, то забывают печати поставить.

— И?

— Может, совпадения?

— Нутром чую — нет. Что-то надвигается.

— Слушай, мы с тобой знаем друг друга тысячу лет, ты никогда не увлекался мистикой. От своей благоверной заразился?

— И Егор мне сделал предложение.

— Руки и сердца? Ну, что ты вскинулся, уж и пошутить нельзя.

— Отдать, вернее, продать мне.

— Понятно, — после некоторой паузы произносит хозяин кабинета, — всё?

— Да.

— Покупай.

— Сейчас, или подождать?

— Немедленно.

— Очень уж аппетит у него разгорелся. — Сергей жестом просит бумагу у хозяина: «У меня столько нет. Нужен беспроцентный кредит». Подвигает бумажку. Визави быстро пишет: «Сколько?» Сергей пишет: «2 000 000». Но они продолжают разговаривать. — Правда, дело его всегда не очень интересовало. Деньги любит до потери сознания.

— Так кто ж их не любит? — произносит хозяин кабинета, но одновременно пишет на бумаге: «Откат?».

Сергей чиркает небрежно: «10 %», хозяин в ответ: «25», Сергей: «15», хозяин: «20», хозяин: «25».

— Согласен. — Сергей накрывает ладонью исписанный листок. — Но не до такой же степени!

— До такой, — отвечает хозяин, зажигает листок, над пепельницей, пепел растирает металлической линейкой, что лежит на столе, в пыль, — ты курить ещё не бросил?

— Нет.

— Не бережёшь ты себя. Ладно уж, кури, только потом пепельницу вымой, ненавижу этот запах.

Сергей, кивнув, поднимается, заходит в соседнюю комнату, где расположен личный туалет хозяина кабинета. Возвращается.

— Спасибо за совет. Не забыл, что у нас в пятницу барбекю, мы с Любашей ждём?

— Помню, помню. Как мы нынче выражаемся! «Барбекю — ю-ю»! Нет, чтобы по-русски — шашлык!

— Ну, сказанул! Шашлык пришёл к нам из тюркского языка, кажется. — Рассмеялся Сергей.

— Иди, иди, грамотей, мне работать надо.

11. Интерьер.

Небольшая галерея. Вернисаж. «Клубится» самый разнообразный люд: от экзотически разодетых завсегдатаев околосветских раутов до настоящих ценителей живописи. Здесь же Рахиль и Ксения. Входят Любаша и Звягинцев. Оглядываются, берут бокалы с подноса, стоящего на столике у входа. Они чувствуют себя не очень уютно — мир не их, но таковы правила игры, необходимо время от времени появляться в обществе. Любаша замечает Ксению, и это её не просто удивляет — шокирует. Но всё же она решает подойти:

— Ксюша? Каким ветром сюда занесло?

— О! Рада вас видеть! — Ксюша говорит чуть громче, чем позволяют приличия. — Рахиль, хочу представить тебе мою хозяйку Любовь Александровну.

Многие оборачиваются, стихают разговоры.

— Очень приятно, — Рахиль протягивает руку, она сама любезность, — Ксюша о вас говорит с такой теплотой! — Рахиль явно веселит эта ситуация, приятно поиграть в кошки-мышки со снобами.

— Правда? А вот и мой благоверный, знакомься Сергей, простите, не расслышала вашего отчества.

— Ну, что за церемонии, можно и просто по имени. Успели посмотреть картины? Вы, конечно, знаете, что постмодернизм нынче уже вчерашний день, как, впрочем, и концептуализм Кабакова. Или вы поклонники нонконформизма Зверева и Плавинского? — ерничает Рахиль.

Любаша и Сергей совершенно ошарашены, но Любаша, как всегда, берёт инициативу в свои руки:

— Стыдно признаться, но нам с мужем больше по душе Шилов.

— Ну что же тут стыдного?! — Рахиль развлекается вовсю, надменность «хозяев» по отношению к подруге она никак простить не может. — Он очень знаменит. И нарасхват. Его любят заказчики, что естественно, ведь ещё Ницше заметил, что человек стремится стать произведением искусства, нежели его творцом. Кстати, Любовь Александровна, вам никто не говорил, что у вас совершенно необыкновенное лицо? И никто не предлагал писать вас? Странно. Я вижу вас в лиловой гамме.

— Спасибо, — бедная Любаша растеряна.

— Однако я вас совсем заболтала, простите, — Рахиль улыбается, — знаете что? Мы с Ксюшей устраиваем небольшое суаре в связи с моим приездом. В пятницу, часиков в семь, буду очень польщена. Приходите. Ксюша, объясни, как доехать.

12. Интерьер.

Квартира Ксюши и Рахили. Обе накрывают на стол.

— Куда ставишь фаршированную рыбу? — сердится Рахиль. — Надо в центр. Ты не забыла пригласить отца Иоанна?

— Конечно, без него никак.

— Это точно, иначе все будут говорить только о политике. Где посадим твоих работодателей?

— Они не придут.

— Ошибаешься.

— Снобы самого низкого пошиба.

— Спорим?

— На что?

— Дай подумать.

Некоторое время они расставляют нужные для трапезы предметы: тут нож, там вилка, здесь кольца для льняных, чуть накрахмаленных, салфеток. И всё это быстро, споро, ритмично, словно станцевавшиеся партнёры.

— Свечи? — спрашивает Ксения.

— Перебьются.

— Ты чего злишься?

— Неспокойно мне. — Рахиль расставляет свечи.

— Вечно у тебя так: сначала строгое «нет», а потом… — смеётся Ксения. — Ну, какие предчувствия тебя на этот раз терзают?

— А! Не обращай внимания!

— Так как на счёт пари? Придумала?

— Ага. Если Звягинцевы придут, с тебя фант.

— Какой?

— Любым способом уговоришь Мару с детьми и Йоськой приехать в Москву.

— Их надо уговаривать?

— Мою наседку с гнезда очень трудно сдвинуть.

— А зачем?

— Хочу, чтобы хоть чуть-чуть отдохнули от взрывов, горя и крови.

— Ну, так позвони сама.

— Как же, у неё затянувшийся девичий негативизм. Если я говорю «жарко», обязательно принесёт мне шерстяную кофту, если я говорю «холодно», врубит кондиционер.

— Я-то что получу в случае выигрыша?

Но тут раздаётся стук в дверь.

— Кто у нас никогда не пользуется дверным звонком? — снимая на ходу фартук, произносит Ксения.

— Я, — доносится из-за двери голос.

Входит человек атлетического вида, тот самый, что был на снимке в альбоме, который рассматривала Рахиль в первый день своего приезда. Только сегодня на нём не солдатская форма и не краповый берет: чёрная, длинная ряса, чёрные, начищенные до блеска, полуботинки, а голова не покрыта, и волосы стянуты сзади резинкой. Рахиль и Ксюша достают ему едва до плеча, целуют, приподнявшись на цыпочки.

— Ха! Во что ты превратился, Ваня? — притворно возмущается Рахиль. — Не о такой судьбе мы с Ксюшей мечтали, когда выцарапывали тебя… — но не заканчивает фразу, отец Иоанн перебивает.

— Из детского дома, больного, в чесотке и чирьях, — смеётся отец Иоанн, — ты, мама Раша, неисправима, ну, сколько можно повторять одно и тоже из года в год?!

— Мой руки и за стол, — вступает Ксения.

— И не забудь помыть уши, — вторит ей священник.

Иоанн выходит из ванной, садится к столу.

— А что, других гостей не будет?

— Придут, запаздывают, — Ксения садится напротив, подпирает ладонью щёку и смотрит на молодого человека с умилением.

— Где попадья твоя? — спрашивает Рахиль.

Ксюша под столом бьёт подругу по ноге.

— Чего толкаешься?

— Замолкни, — отвечает Ксения.

— Чегой-то ради?

— Неужели ты ей не сообщила? — обращается Иоанн к Ксюше.

— Бросила? Сбежала к другому?

— Замолкни, Рашка!

— Да что случилось, чёрт подери!

— Не ругайся, мама Раша, грех. — Иоанн встал, отвернулся к окошку.

— Ну-ка, немедленно говори!

— Умерла Маша при родах, — глухо, не оборачиваясь, — ещё в пошлом году.

— Мальчик мой! Почему от меня всегда всё скрывают? — Рахиль вскакивает, обнимает спину Иоанна. — Ребёнок тоже погиб?

— Слава Богу, с маленькой Машей всё в порядке.

— И где она, с кем?

— Одна послушница помогает, приходит, когда я должен отлучиться.

— Значит так, — Рахиль полна решимости, я заберу девочку с собой. Моя наседка обожает детей. Да и я ребёнка на произвол судьбы не брошу.

— Нет. Спасибо. Я сам.

— Ну, что ты можешь? Ты ещё совсем неопытный! Всё, вопрос решён.

— Умерь пыл, воительница, — вступает в спор Ксюша, причём, с несвойственной ей жёсткостью — Ваня давно уж вырос и в наших советах не нуждается.

— Не нуждается, — словно эхо, с тоской произносит Рахиль, — не нуждается…

— Ах, вы мои дорогие мамы! — Иоанн обнимает женщин, он уже вполне овладел собой. — Кормить-то будут сегодня?

— Будут, потерпи. А у вас, православных, сейчас не пост?

— Нет, у нас можно всё есть, а у вас, иудеев?

— Так я ж безбожница!

Раздаётся звонок в дверь. Рахиль вскакивает, бежит открывать. На пороге Звягинцевы.

13. Натура.

Польша. Небольшой приграничный городок. Ухоженный, словно умытый. Квадратное здание из гофрированного металла, раскрытые настежь ворота, внутри две фуры, погрузка картонными, большими коробками почти закончена. Водители в ладно пригнанной синей форме, подписывают документы.

— Янек, позвони на фирму, что мы выехали, — первый шофёр, отдавая документы, обращается к заведующему складом.

(Сцена на польском языке, с закадровым переводом).

— Обязательно. Из Вроцлава на склад везут ещё 2000 флаконов, у меня на стеллажах уже места нет, иголку и ту не втиснешь.

— Что-то мне всё это не нравится, — второй шофёр с кислой миной качает головой.

— Аналогично, — откликается завскладом, — Букашкин на звонки не реагирует, Анри из Франции шлёт факсы — остановите загрузку готовой продукции, а Звягинцев чуть ли ни матом посылает, где товар.

— Бардак, — ворчит первый шофёр, залезая в кабину.

— Скоро мы останемся на улице, — бесится второй шофёр, — говорил же, не связывайся с русскими, обязательно погоришь. Всё, мы поехали.

Взвывают моторы, фуры одна за другой осторожно выезжают из ворот.

Янек закрывает ворота, поднимается по металлической лестнице, заходит в свой кабинет. Садится за стол. Немного подумав, набирает номер на телефонном аппарате:

— Пана Егора попрошу, — с акцентом, но по-русски. — А когда могу его застать, наконец? Да, мобильный тоже не отвечает. И дома говорят, нет его. Вы передаёте, что я его ищу? Спасибо, — снова набирает номер, — пан Сергей? Янек беспокоит. Что происходит?

15. Натура.

Москва. Подъезд дома. Чета Звягинцевых входит в подъезд. Сергей говорит по телефону, он раздражён:

— Я знаю, что собираешь флаконы по всей Польше, я знаю, что ты забил склад под завязку. Почему же отправляешь во Францию? Как это? Поверить не могу. Нельзя останавливать налаженную цепочку! Цикл нарушаем, в конце концов! Егор велел попридержать?! Поверить не могу! Ладно, разберусь, тут какое-то недоразумение. Позвоню завтра. До видзенья, пан Янек.

— Что случилось? — спрашивает жена.

— Ничего, ничего.

16. Интерьер. Внутри подъезда.

Звягинцевы понимаются на лифте, Любаша, прежде чем нажать кнопку звонка произносит:

— Может, зря мы? Вернёмся домой, пока не поздно?

— Чепуха! Эта старуха такая забавная. И ещё мне одна мыслишка в голову пришла. Потом обсудим.

Любаша звонит. Через секунду распахивается дверь, на пороге отец Иоанн.

— Простите, — Сергей в недоумении, — мы к Рахили Борисовне. Ошиблись квартирой?

— Походите, проходите, — бежит к двери Рахиль, — мы вас ждали, за стол не садились. Ха! Я выиграла!

— Простите? — спрашивает Сергей.

— Пари. Ксюша, встречай гостей!

17. Натура.

Егор Букашкин во дворе своего дома. Запирает припаркованный «джип». Вместо того чтобы войти в подъезд, останавливается возле скамейки, стоящей возле детской песочницы, опускается на неё. Сидит, съежившись, отчего кажется ещё меньше ростом. И на лице его такая тоскливая мука! Поднимает голову, смотрит на окна второго этажа, где горит свет. Вздыхает, с трудом поднимается и идёт к подъезду. Медленно, чуть сгорбившись, словно на ногах его тяжеленные гири.

18. Интерьер.

Квартира Егора. На звук открываемой двери выходит Даша, жена Букашкина. У неё тусклые, явно давно немытые волосы, тусклые глаза, смотрит она как будто бы в бок, мимо Егора. Одета женщина в выцветший байковый халат. Трудно определить её возраст.

— Даша, иди к себе.

— Иди к себе, — словно эхо вторит жена.

Егор снимает ботинки, надевает тапочки, сразу проходит на кухню. В мойке и на столе гора немытой посуды. Егор надевает фартук, очищает посуду от остатков пищи, складывает в посудомоечную машину. Всё это в полной тишине. Затем он наливает себе сок, садится, забыв выпить, застывает. В кухню вбегает девочка, похожая на Егора. Ей около 12 лет, но одета она очень уж по-взрослому: длинное бархатное платье с глубоким декольте, в ушах бриллианты, на шее дорогое колье, на ногах туфли на «гвоздиках».

— Бон суар, папа, бон суар! — щебечет девочка, тянется к губам Егора, тот отшатывается.

— Прекрати, Катя.

— Ты меня разлюбил? Мой папусечка, мой золотой, единственный! — дочка повисает на шее отца, потом взбирается ему на колени.

Она ласкает его, но не как дочь, как женщина. Она расстёгивает пуговицы на рубашке, другая рука тянется к брюкам. Слышен скрежет молнии. Егор вскакивает, стряхивает с колен дочку, пытается сбросить её руки. Лицо Кати мутно-бледное, глаза чуть прикрыты веками. С трудом Егору удаётся высвободиться.

— Послезавтра вы с бабушкой и мамой уезжаете в Париж, собери свои вещи.

— Нет! Нет! Никогда, — девочка визжит и топает ногами, — я тебя не брошу, не брошу…

Её как будто заклинивает на этих словах. Она повторяет их и повторяет, потом звук сливается и переходит в истерические рыданья. Катя бросается на пол, обнимает колени отца, тот пытается освободиться. Катя падает на спину, бьёт руками и ногами об пол, визжит, изгибается. Откуда-то из глубины квартиры раздаётся вой, напоминающий рык разъярённого зверя. Егор ладонями затыкает уши, выскакивает сначала из кухни, а потом и вовсе прочь из квартиры. Бежит прямо в домашних тапочках по двору, оскальзываясь на прихваченном морозом тротуаре.

19. Интерьер.

Квартира Рахили и Ксюши. За столом только отец Иоанн, Звягинцевы, Рахиль, видно, все остальные гости разошлись. Ксюша собирает грязные тарелки, затем расставляет чашки, разливает чай.

— Давно я так вкусно не ела, — говорит Любаша, отправляя в рот здоровенный кусок пирога с яблоками, прихлёбывает чай. — Как у вас славно, покойно.

— Милости просим, захаживайте, — Рахиль говорит это вроде бы всерьёз, но в глазах бесы.

— И пахнет как, как, — Любаша не может подобрать слова, — как в детстве.

— Запах детства? — задумчиво произносит Рахиль, — у каждого он свой. Вон отец Иоанн помнит, как в нос шибает хлорка.

— Тебе всё хиханьки да хаханьки. Несерьёзная ты женщина, — смеётся отец Иоанн, — греховодница.

— Вот и зять мой, Йоська, тоже самое утверждает.

— А я помню острый аромат гвоздики, — вдруг произносит расчувствовавшийся Звягинцев, — мама всегда варила глинтвейн. Наши фабричные смеялись над мамой, но пили с удовольствием. Придут, бывало в гости, просят: «Дуся, свари свой пьяный компот!» Откуда она эту диковинку взяла? Представляете, в глухой тайге и глинтвейн!

— От ссыльных, небось, — произносит Ксюша.

— Да, ссыльные у нас почитай весь посёлок был. Одна-единственная фабрика валенки катала, одна школа, один магазин, одно отделение милиции, узкоколейка — паровозик раз в неделю таскал три товарных вагона. Турок посёлок назывался. И откуда в Сибири турки-то?

— Оттуда, откуда и гвоздика, — Любаша произносит это с набитым ртом.

— В нашем магазине был очень оригинальный ассортимент: две огромные бочки — одна со сливовым повидлом, другая с селёдкой, хлеб кирпичиками завозили раз в неделю, мыло вонючее хозяйственное по карточкам, а на полках «Солнцедар», портвейн № 17, чекушки с белой головкой, да ещё пакетики с гвоздикой и хмели-сунели.

— Сразу после войны? — спрашивает отец Иоанн.

— В конце шестидесятых. Вы, москвичи, уже карточек в глаза не видели, а мы…

— Ну! Запел свою песню, расцвёл пышным цветом комплекс провинциала, — фыркает Любаша.

С улицы доносится вой автомобильной сигнализации. Звягинцев вскакивает. Перемена в его облике поразительна — от сентиментальной «расслабухи» ни следа — челюсть вперёд, глаза бешеные, выскочил вон из квартиры, как ветром сдуло. Хозяйки и гости приникают к окнам.

— Ой, ой, ой! — Любаша мечется возле окна и голосит, — Убивают! Милиция! Помогите!

20. Натура.

Двор. Возле подъезда драка. Звягинцев дерётся с двумя парнями неумело, но яростно. Выбегает из подъезда отец Иоанн, за ним несутся Ксения и Рахиль. Любаша застывает на пороге, не переставая взывать о помощи, картинно заламывая руки. А вокруг — ни одной живой души. В окнах не торчат любопытные. С лавочек «сдуло» влюблённых. Хоть изорись — никто не поможет.

— А ну, прекратить, — орёт Рахиль.

Отбросив Звягинцева куда-то в кусты, парни в кожаных куртках и шнурованных до колен ботинках переключают своё внимание на «подкрепление».

— О! Глянь, брат, кто к нам пожаловал!

— Баба Яга!

Рахиль в этот момент и впрямь похожа на ведьму — буйные её волосы выбились из причёски, разметались во все стороны, глаза кажутся ещё больше и блестят, отражая свет фонарей. Она приближается медленно, чуть пританцовывая. Парни в чёрных куртках рассматривают Рахиль, словно диковинку, не замечая, как Ксюша за её спиной резким движением выдёргивает из кармана руку, на которой намотан широкий армейский кожаный пояс с большой металлической пряжкой.

— Цып, цып, курочка, — подзывает к себе один из парней Рахиль, — сейчас я тебе шейку сверчу, а потом зажарю.

— Не разжуёшь. — Рахиль прямо-таки шипит от ярости.

— Чего?

— Мясо старое.

Тут только второй парень замечает отца Иоанна, который стоит чуть позади, стоит тихо, неподвижно, только губы шевелятся, да рукой поглаживает крест, висящий поверх рясы.

— Да брось ты эту мочалку, глянь, мужик в юбке. А ну, давай сюда крест, педик гнойный.

Рахиль делает ещё пару шагов и попадает прямо под свет фонаря.

— Жидовка!? — истерически, прямо-таки восторженно вопит парень.

— Повезло тебе, свинья! — Рахиль делает ещё один шаг, подходит почти вплотную, парень делает шаг назад.

— Убью!

Рахиль подаётся назад, парень, уверенный, что она испугалась, замахивается. Рахиль поднимает колено и со всей силы бьёт его между ног, а Ксюша в этот момент опускает парню на макушку головы тяжёлую пряжку ремня. Из кустов выползает очнувшийся Звягинцев — костюм в клочьях, галстук в лоскутах, лицо в синяках. Любаша рыдает, но от подъезда не отходит. Второй парень приближается к отцу Иоанну. И секунды не проходит, как священник укладывает его прямо на грязный асфальт, носом вниз, руки хулигана высоко заломлены. Первый парень, свирепея от ненависти, унижения и вкуса собственной крови, достаёт из куртки нож. Отец Иоанн в два прыжка оказывается возле него, выламывает руку с ножом, ребром ладони ударяет хулигана по шейным позвонкам, тот «отрубается». Звягинцев, пошатываясь, приближается к парню, которого священник первым уложил носом в асфальт, с трудом стаскивает со своей шеи остатки галстука, связывает руки лежащего.

— Серёженька! Что ты наделал? Галстук от Гуччо, пять сотен баксов стоит! — Любаша бросается на шею мужу.

— Ага! — легко соглашается Звягинцев, обнимая жену.

— Тебе больно?

— Ага.

— И костюм на помойку.

— Ага.

— Тебя же могли убить! И зачем с ними связался? Чёрт с ней, с машиной, пусть бы они ею подавились!

Тут на Сергея нападает неудержимый смех:

— Любаша, ты неподражаема! Галстук пожалела, а машину, ох, не могу.

— А куда этих-то? — спрашивает Ксюша. — Тут нельзя оставлять.

— Идите домой, я с ними разберусь, — отец Иоанн наклоняется, хватает парней за воротники курток, тащит волоком по асфальту. — Нарочно они головы, что ли бреют? За волосы куда сподручнее тащить.

Почти сразу за углом дома опорный пункт милиции. Священник подволакивает хулиганов к входу, привязывает парней остатками галстука друг к другу и приваливает к ступеням, ведущим к дверям опорного пункта.

21. Интерьер.

Кафе. Приглушённый свет. Тихий голос французского шансонье доносится из динамиков музыкального центра. Метрдотель поводит Егора Букашкина и журналистку Марину к столику.

— Я вам принесла журнал со статьёй.

— Спасибо. Вы пока посмотрите меню, — Букашкин быстро листает статью, прячет журнал в кейс.

— Не надо, выберите по своему вкусу, только немного, я не голодна. Честно говоря, меня удивило ваше приглашение.

— Статья замечательно написана, у вас умное и лёгкое перо.

— Да, я среди коллег лучшая.

Егор, коротко взглянув на Марину, едва заметно улыбается:

— Только странно, вы не дали мне готовый материал перед тем, как отдать в набор.

— Я исказила хоть одно ваше слово?

— Нет.

— Всегда работаю без сбоев.

Подходит официант. Егор быстро делает заказ:

— Сен-юбер из дичи, паштет из зайца, на десерт суфле из каштанов, и обращаясь к Марине, — что будете пить?

— Ничего. Только минеральную без газа и кофе.

Официант отходит.

— И всё же, господин Букашкин, зачем вы меня пригласили?

— Давайте без официоза, по-простому, по имени.

— Хорошо Егор. Только скажите прямо, что вам от меня нужно.

— Сначала можно я задам бестактный вопрос?

— Давайте.

— Сколько вы в журнале получили за эту статью?

— Гонорар? В кассе, или в конверте?

— Сколько?

— Простите, но это коммерческая тайна.

— Ладно. Подойду с другого бока. Вы хотите заработать деньги, большие деньги?

— Что такое большие?

— За серию статей не менее 20 000 долларов. Главное, сможете ли разместить в крупных печатных изданиях.

— Даже в телевизионной версии «Совершенно секретно». Только стоить будет на порядок дороже. Когда это нужно?

— Позже, я вам сообщу.

— Согласна.

— Но у меня ещё пара условий.

— К примеру.

— Полная конфиденциальность.

— Само собой.

— Темы определяю я, каждую строчку проверяю я. И никакого диктофона.

— Договорились.

— Прекрасно. А вот и наш заказ.

Марина принимается за еду. Ест быстро, жадно, будто вот-вот отнимут у неё. Егор исподволь наблюдает. Как часто можно многое понять о человеке по тому, как он ест!

22. Интерьер.

Загородный дом Звягинцевых. Ксения домывает посуду, расставляет по местам. Любаша внимательно за ней наблюдает. Звягинцева не видно, зато хорошо слышно. Он кричит в телефон, мешая французские, польские и русские слова, щедро приправляя всю эту языковую мешанину ругательствами:

— Я тобе не литошчивей организацион, блин, не хцен ми дач листы, пся крев? Гнуйник хренов! — Сергей брякает трубку.

— Не кричи так, Серёжа, иди сюда, объясни толком, что случилось, — зовёт мужа Любаша.

Сергей входит в кухню, красный, взлохмаченный, говорит, совершенно не обращая внимания на Ксению:

— Я ему что, благотворительная организация? Деньги переведены, а он мне не удосужился не только товар доставить, но даже ведомость по факсу не переслал! Придётся лететь в Польшу, а потом во Францию. Всё должен сам, чем Букашкин занимается?!

— Это ты у меня спрашиваешь? Может, лучше с ним поговорить?

— А не могу!

— Почему?

— Опять лёг на дно, паразит! Ни в офисе, ни дома. Растворился.

— Знаешь, может, Егор выдохся. И не удивительно, жить в таком аду сам рехнёшься.

— Плевал я на его домашние проблемы! У нас чётко распределены обязанности — на нём переправка духов, на мне продажа в России.

— Подумай, его предложение нам очень выгодно. Ты последнее время с ним маешься — то поставки срывает, то исчезает невесть куда. Давай выкупим его пакет акций, а?

Звягенцевых совершенно не смущает присутствие Ксении. Ксюша же уже снимает фартук, собираясь уходить.

— Как с кредитом? — спрашивает у мужа Любаша.

— Всё в порядке.

— А проценты?

— Ноль.

— Значит, большой «откат»?

— Да.

— Так выкупай поскорее, пока Егор их не продал кому-то стороннему!

— Женщина, подумай! Представляешь, как вся эта свора на меня накинется? Сто процентов акций? И тут как тут — антимонопольный комитет, потом аудит за аудитом. Налоговые органы бульдогами вцепятся. Комиссиями замордуют. Они как рассуждают?! Если он такой богатый, что владеет ста процентами, так мы его ощиплем, как курицу! Конца края не будет! Всю прибыль сожрут взятки, а потом кто-нибудь из этого чиновничьей своры специально обанкротит. Нет. Нужен свой человек.

Ксения уже в прихожей, снимает тапочки, натягивает сапоги. Звягинцевы выходят в прихожую, переглядываются — они понимают друг друга с полу взгляда.

— Вы можете на минуту задержаться? — спрашивает Любаша у Ксении.

— Да.

— Пройдёмте в гостиную.

23. Натура.

Подмосковный посёлок. Бывший совхоз «Путь к социализму». Парники с выбитыми стёклами. Заросшие бурьяном опытные делянки.

24. Интерьер.

Здание совхозной маслобойни, в котором давным-давно всё разворовано и загажено. Среди этого запустения прямо на полу стоят большие прозрачные колбы. Две худые девахи с иссохшими, какими-то "потусторонними" лицами зачерпывают из колб узкими половниками с длинными черенками жидкость и через маленькие воронки разливают её по бутылочкам из-под духов. На полках, что тянутся вдоль стены маслобойни, стоят коробочки, на них надписи на французском языке: «Пуассон», «Суар де Пари», «Мицуко».

Ворота маслобойни распахиваются, задом въезжает «Газель», по бокам которой большая надпись фирмы «Полёт фантазии». Шофёр выходит из машины, раскрывает двери, кричит женщинам:

— Бабоньки! Товар принимайте, готовый загружайте!

— Примем и загрузим, если ты нам еды и курева привёз, — отвечает одна из женщин, говорит она с сильным акцентом.

— Как обещано! — шофёр достаёт из кабины сумки с едой.

Женщины выгружают из «газели» картонные пакеты, в которых в навалку лежат бутылочки из-под духов. Потом они аккуратно заносят в кузов уже готовую к отправке продукцию: розовые, клетчатые, голубые коробочки, уже запечатанные в прозрачный целлофан. Теперь их отличить от настоящих духов совершенно невозможно.

— Шеф просил передать вам зарплату. За вычетом разбитой тары. Распишитесь.

Недовольно ворча, женщины расписываются в ведомости, и только потом пересчитывают деньги.

— Да здесь и половины обещанных не хватает! — возмущается одна из девушек.

— Где наши паспорта? — спрашивает другая.

— Без понятия. Все вопросы к шефу. Я кто? Я делаю, чего приказано. Всё. Буду завтра.

— Скажи шефу, работать не будем, если не вернёт паспорта.

— Сами говорите. Мне до лампочки, не мои проблемы.

Шофёр забирается в кабину и «даёт» по газам. Женщины о чём-то очень громко спорят, но понять их нельзя, так как говорят они по-молдавски.

25. Натура.

Звягинцевы едут в своей машине — серебристом «Ауди», за рулём Любаша. Сумерки. Автомобильная пробка, продвигаются Звягинцевы еле-еле, рывками.

— Зря мы без охраны, страшно, — раздражённо бросает Любаша.

— Захотят ограбить — и никакая охрана не поможет. А так — свидетелей меньше. Перестань нервничать.

— Ненавижу пробки.

— Кто ж их любит?! Давай в левый ряд, уже подъезжаем.

Любаша с трудом перестраивается, останавливается у кромки тротуара.

— Жди. Двери запри. Меня не будет не менее сорока минут.

— Ладно, ладно. Я пока посмотрю новости. — Любаша включает телевизор, вмонтированный в панель.

26. Интерьер.

Сергей входит в помещение банка. Затёртый ковёр, пара кожаных кресел. У стойки, где сидит охранник, Сергея ждёт неприметный мужчина в чёрном костюме.

— Я жду вас уже полчаса, — ворчит мужчина.

— Пробки, да ещё гололёд. Насилу доехали.

— Пошли.

Они проходят по коридору, спускаются по боковой лестнице вниз. Операционный зал.

Любаша в машине смотрит телевизор. На экране — Израиль, последствия террористического акта: несколько машин скорой помощи, носилки с ранеными, плачущие люди, полицейские и врачи помогают раненым…

27. Интерьер.

Квартира Ксюши и Рахили. Работает телевизор. На экране Израиль, последствия террористического акта. Закадровый комментарий журналиста: «Взрыв произошёл на автобусной станции. Несколько десятков человек ранено, шестеро убито…»

На носилках маленький мальчик. Крупно его лицо.

 

— Выключи, выключи, я не могу больше! — Ксения встаёт с кресла, делает шаг к столу, на котором лежит пульт. Рахиль прикрывает его рукой.

— Ах, видеть не можешь?! А мы вот так живём! Каждый день, каждую минуту! Не война, а планомерное уничтожение всего и вся. Сотни искалеченных и убитых. Эти бляди уверены, что люди заболеют саркомой души — боязнь лечь спать в своём доме, выйти на улицу, сесть в автобус, страх жизни. И неважно, где это происходит — в Иерусалиме, Каспийске, Москве или в Америке.

— Угомонись. Ты же не на трибуне!

Но Рахиль продолжает:

— Не отсидишься, не залезешь в щель, как таракан.

— Будет тебе кликушествовать. Ты ещё о конце света заговори.

— Мне нужны деньги, — без перехода, какой-либо паузы и очень резко вдруг произносит Рахиль.

— Сейчас принесу, — Ксения выходит в другую комнату, открывает ящик письменного стола, берёт потёртую, ветхую косметичку, достаёт из неё три бумажки по сто долларов и тощенькую пачечку пятисотрублёвых купюр. Возвращается к Рахили.

— Вот.

— Что это ты мне суёшь?

— Ну, ты ж сказала, нужны деньги.

— Ха!

— Что означает твоё «ха», хотела бы я знать?!

— Ой, не могу! — Рахиль давится смехом. — Святая простота! Мне нужно много, очень много денег!

— Да на кой они тебе?

— Я организовала негосударственный Центр психологической помощи для пострадавших во время террористических актов и для родственников погибших.

— Ты? Не может быть! Неужели в Израиле подобных организаций нет?

— Есть десятки.

— Ну и?

— А нужны сотни по всему миру.

— Да ты всегда, как чёрт от ладана, шарахалась, если предлагали вступить в партию, профсоюз, или…

— Сравнила рыло с топором!

— Грубиянка.

— И в России тоже организую. Вот для чего нужны деньги.

— Ага.

— Что означает твоё «ага»?

— Ага — это тоже, что твоё вечное «ха».

Подруги дружно расхохотались. Утирая слёзы, выступившие на глазах, Рахиль решительно произносит:

— Будут.

— Кто?

— Не кто, а что.

— Ограбим банк?

— Что-то в этом роде. Сядь и послушай внимательно. Не перебивая. На днях мои хозяева сделали очень странное предложение, — но договорить Ксения не успела, раздался резкий и длинный звонок.

— Кого это черти принесли, — идя открывать, ворчит Рахиль, — как всегда на самом интересном месте.

 

Она распахивает дверь. На пороге Мара, Йоська и весь их «выводок» от мала до велика — шесть мальчишек в чёрных лапсердаках, на макушках кипы, а вдоль чумазых мордашек вьются пейсы.

— Мама! Ты жива?!! — кричит Мара и бросается к матери, чтобы обнять. Но не тут-то было, Рахиль делает шаг назад, выставив вперёд руки.

— Спокойно. Страсти-мордасти оставим на потом. Сначала объясните, как вы тут оказались?

— Ксюша.

— Ну?

— Дала телеграмму.

— И что в ней?

— Немедленно приезжайте.

— И всё? Это ещё не повод срываться с места…

— Рахиль, может, вы нас в дом пустите? Дети устали, голодны и не мыты, — вступает Йоська.

— Дети? Какие дети? Я тут не вижу никаких детей, одних байстрюков!

Шестёрка с визгом повисает на Рахили, она не выдерживает их веса, падает на пол, обнимает всех поочерёдно. Сущая куча-мала. Мара с мужем втискиваются в квартиру.

Вся семейка за обеденным столом. Дети стучат ложками по тарелкам.

— У вас же нет кошерной еды! — возмущается Йоська.

— Ходи голодный, — тут же парирует Рахиль, — и потом, ты же раввин, вот и проверь еду сам.

— Мама, перестань ехидничать, — вступается за мужа Мара, — хоть ты, Ксюша, вразуми её!

— Эта задача мне не по плечу. — Ксюша выходит на кухню и тут же возвращается с кастрюлей. — Ешьте овсянку, она без молока, только с оливковым маслом. Это-то можно?

Дети набрасываются на еду.

28. Интерьер.

Загородный дом Звягинцевых. Любаша разливает чай. Сергей расставляет рюмки, наливает из графина тягучую, словно патока, наливку. За столом Рахиль. Ксюша возится на кухне. Рахиль смотрит на приборы, приборов только три, рюмки тоже только три. Любаша замечает взгляд гостьи, вскакивает, достаёт из буфета ещё один прибор и кричит:

— Ксения, мы без вас не начинаем, идите же.

— Спасибо, я чуть позже, — не заходя в столовую, отвечает Ксюша.

Рахиль едва заметно, но язвительно улыбается, чуть-чуть, уголком рта.

— Рахиль Борисовна! Сначала вопрос. Можно?

— Да ради Бога!

— Вы гражданка Израиля? Только Израиля?

— Нет, у меня двойное гражданство. Пока ещё гениальная Дума не отменила, кажется.

— Тогда… Не согласились бы вы стать совладельцем акций моей фирмы?

— Что, что?

— Мы обсудили с Любашей. Вы человек, которому можно доверять, не правда ли?

— Стойте, стойте! Давайте-ка я сначала выпью вашей настойки, а то у меня в голове коловращение образовалось.

— Конечно, конечно! Мне её привезли с православной ярмарки. Волшебный напиток! — Сергей суетливо пододвигает к гостье рюмку.

Сделав несколько глотков, Рахиль ставит рюмку на стол довольно резко и так же резко говорит:

— Ха! Вы мне предлагаете стать поручиком Киже?

— ???

— Неважно. Зиц-председатель Фукс?!

— М-м…

— Сколько?

— Что — сколько?

— Ну, Серёженька, вы меня прекрасно поняли!

— 500. Долларов, разумеется.

— За каждую акцию?

— Нет, это вроде гонорара, за услугу.

Совершенно неожиданно для хозяев, Рахиль вскакивает, предварительно резко опустив на стол обе ладони, отчего приборы подпрыгивают, графин и рюмки звенят. Чай из чашек расплёскивается. И Рахиль смеётся, долго и почти до слёз.

— Ксюша! Немедленно сюда! — кричит Рахиль, отсмеявшись.

— Ну?

— Ты слышала?

— Нет. Но я же тебе говорила, что у них есть предложение, а ты, как всегда, не дослушала.

— Давно я так не веселилась.

Любаша и Сергей мрачно молчат. Потом Сергей вздыхает:

— Каковы ваши условия?

— Зачем вам это — не спрашиваю, но кажется, догадываюсь.

— Могу объяснить.

— Не надо, Сергей. Лишнее.

— Вы отказываетесь в принципе? Можем удвоить.

— Мы не на базаре.

— Хорошо, изложите ваши условия.

— В письменном виде, нотариально заверенные?

— Ну, Ксения, ваша сестра и язва!

— Да что вы говорите? Не может быть! — явно развлекается Ксюша. — К тому же мы не родственники.

— Как это? — вступает в разговор Любаша. — Но вы же живёте вместе, да и так похожи!

Рахиль и Ксюша стоят рядом — их «разность» очевидна: первая типичная еврейка, вторая типичная славянка.

— Ах, — капризно говорит Любаша, — я так плохо разбираюсь в людях. — Что же вы стоите, давайте чай пить, наливочку. Ксения, пирожные-то не сгорели? У нас сегодня эклеры. Пойдёмте, я вам помогу.

Любаша чуть ли не силком тащит Ксению за рукав.

— На этих унизительных условиях я даже разговаривать об акциях не буду, — произносит Рахиль.

— Я думал, вы сильно нуждаетесь.

— Ха! Полагали, что нищенка из Израиля в обморок упадёт от счастья?! Целых 500! Надо же? Куплю на них помело и ступу с мотором! Я вас обязательно прокачу.

— Простите.

— Вам нужно передать акции, так как боитесь антимонопольного комитета и налоговой, не так ли?

— Д-да.

— А вы подумали о моём риске? Если обман раскроется, то… сами знаете, что меня ждёт. Да, мне нужны деньги. Но не на жизнь, я, слава Творцу, не бедствую. А собираю деньги для помощи пострадавшим от террористических актов. Нужны квалифицированные врачи детские и взрослые, нужны психологи, ортопеды, инженеры… Классные специалисты стоят дорого. Протезы для ног, а тем более для рук стоят дорого. А вы мне кидаете подачку.

— Ещё раз прошу простить.

— Я-то прощу. Вы тут благодушествуете, а там, зажатая со всех сторон крошечная страна, которую весь арабский мир мечтает смести с лица земли, каждый день и час израильтяне гибнут от взрывов и пуль.

— Но и у нас своя война.

— Ай, бросьте! Вы-то лично в Москве, в Чечню вас метлой не загонишь.

— Я коммерсант, а не военный, пусть каждый занимается своим делом.

— Пусть. Но помогать сирым и убогим, калекам и жертвам неправедных войн кто должен?!

— Война в основе своей дело неправедное, гнусное.

— Эт-то точно!

Они оба замолкают. Рахиль смотрит куда-то поверх головы Звягинцева, а он в пол.

— Давайте отложим разговор, не отказывайтесь. Но и я подумаю. Договорились?

— Хорошо, — соглашается Рахиль.

Входят Любаша, Ксения на вытянутых рука держит блюдо с эклерами.

— Ксюшино коронное блюдо! И меня пыталась научить, но — увы! Никаких кулинарных талантов, — говорит Рахиль.

— Каждому своё, — добродушно бросает подруга, — зато ты великий художник, а я так, ремесленник!

— Ой-ой-ой, какие мы скромные! — парирует Рахиль.

— Кстати, — вдруг оживляется Звягинцев, — я вас хотел просить…

— Знаю, знаю — не даёт закончить Рахиль, — написать портрет вашей жены.

— Вам Любаша говорила?

— Ни словечка.

— А она у нас ведьма, — встревает Ксюша, — мысли читает и всё такое.

— Правда? И будущее предсказывает?

— Да.

— Шутите?

— Если бы!

— Скажите, что с нами будет, — спрашивает хозяйка дома.

— Ни за что!

— Что-то плохое?

— Всё, всё, никакой мистики. Просто пьём чай. А портрет обязательно напишу. Но у меня условие…

— Если понравится, мы готовы заплатить.

— Само собой.

— Работать привыкла только у себя.

— У вас есть мастерская?

— Пока я в Иерусалиме, ею пользуется Ксюша. Такая у нас договорённость.

— Согласна, согласна. Буду приходить хоть каждый день!

— Сейчас света мало, всё время пасмурно. Однако попробуем.

29. Интерьер.

Квартира Егора Букашкина.

В детской всё убрано, даже постель, компьютер прикрыт чехлом. О том, что здесь когда-то обитала дочь Егора, можно догадаться только по обоям, разукрашенным пучеглазыми пупсами, да из-под прикрытой стенки шкафчика свисает маленький кружевной носок. Входит Егор. Он стоит посреди комнаты, замечает носок, распахивает дверцы пустого шкафа, берёт носок, долго смотрит на него. И плачет тихо, без всхлипываний, гримас. Потом в ярости рвёт кружево на мелкие кусочки, открывает окно, холодный ветер врывается в комнату, Егор бросает обрывки на улицу, но ветер приносит их обратно. Егор собирает обрывки, снова кидает в окно, снова ветер возвращает их…

В комнате жены тихо, горит настольная лампа. Егор входит, наклоняется к женщине — она лежит, вперив недвижные, словно бы, мёртвые глаза в потолок. Сон наяву.

— Вставай.

Женщина послушно поднимается. Все движения механические, в них нет обречённости, но нет и силы.

Егор протягивает ей пачку бумаг:

— Подписывай здесь. Теперь здесь. И здесь. Умница. А теперь оденемся и причешемся. Скоро гости придут.

— Гости придут… — без вопроса и восклицания, послушно тянет к Егору руки. Егор одевает жену. Причёсывает щёткой, собирает жидкие волосы в пучок, закалывает шпильками. — Красивая девочка.

— Девочка, — словно эхо.

Звонок в дверь, Егор выходит, возвращается с двумя санитарами. Жена Егора смотрит на них, глаза её оживают.

— Не надо, — шепчет она.

— Надо, девочка, мне надо.

Жена Егора сникает, словно все силы растеряла от произнесённых двух слов, покорно даёт себя вывести из комнаты.

Егор остаётся один в квартире. Он бродит из комнаты в комнату, шаркая по-стариковски ногами. Входит в кухню, зажигает свет, достаёт из холодильника бутылку водки, наливает полный стакан, выпивает, медленно цедя, так воду пьют. Звонит телефон. Егор поднимает трубку:

— Да? Здравствуй. Нет, всё хорошо, — у него уже слегка заплетается язык, но он ещё держится, — потом, Сергей, всё потом. В офисе.

Положив трубку мимо телефона, Егор вдруг падает головой на кухонный стол. Опьянение обрушивается на него. Тишину дома нарушает только гудок «занято», трубка валяется рядом с аппаратом.

30. Натура.

Салон машины. Егор стоит в пробке на Садовом кольце. Звонит телефон.

— Да? Хорошо, что позвонили. Я и сам собирался. Когда мне ждать статью? Гонорар по выходе. Вы мне не доверяете? Но мы же договорились: деньги для газеты вам выданы, а за ваш труд по выходе. Через неделю одна, на следующий день другая? Прекрасно. Встретимся в том же месте после вашего звонка. Счастливо, Марина.

Джип Букашкина припарковывается возле офиса. Охранник приветствует хозяина. Букашкин, помахав в ответ, быстро взбегает по лестнице.

31. Интерьер.

Кабинет Сергея. Входит Букашкин.

— Наконец-то! Ты не появлялся на работе почти месяц. Что случилось?

— Дочь отправил за границу. Жену в больницу.

— Помощь нужна?

— Нет. Ну, как? Надумал выкупить акции?

— Да.

— Чудненько!

— А чем ты-то займёшься, если не секрет?

— Уеду.

— А-а, понятно.

— Ладно, я пошёл — кое-что подчищу, кое-то закончу.

— Стой! Пока ещё ты в деле, пока отвечаешь за свой сектор. У меня парочка вопросов. Первое, задержки в Польше с тарой и с эссенцией почему? Ведь это твоя епархия. Второе, ты задолжал работницам, экспедитор приехал из совхоза, бабы грозятся уйти.

— Да куда они денутся-то без паспортов? До первого милиционера? Работают из рук вон плохо, медленно, мигранты, едри их в колено!

— Нравится тебе, Егорушка, людей раком ставить! Все работают плохо, соображают медленно и вообще.

— Да ладно!

— Нет, не ладно!

— И чего кипятишься? Станешь полновластным хозяином, вот тогда и облизывай своих подчинённых. Они тебе мгновенно на шею сядут. А наш народ плётку только и понимает.

— Ответь мне — почему не проследил за польским сектором?

— Ну, сбои у всех бывают. Янек напортачил.

— А ты вроде как не при чём?!

— Отстань, — Егор повернулся на каблуках и вышел, но вернулся, приоткрыв дверь, бросил, — на когда нотариуса вызывать нашу сделку оформлять?

— Что-то ты больно спешишь.

— Тошнит меня от этой Москвы, от всего. Спешу к дочке.

— Так я тебе и поверил, — произнёс Звягицев, когда Егор уже закрыл дверь.

32. Интерьер.

Квартира Рахили и Ксении. Семейство собирается на прогулку. Йоська поправляет ребятишкам круглые чёрные шляпы.

Рахиль открывает дверь, входит, нагруженная пакетами.

— И куда это вы тащите детей в таком виде? — спрашивает она.

— В каком? — недоумевает зять, говоря на иврите.

Все разговоры с зятем на иврите с синхронным переводом самой Рахили.

— Нет, вы только на него посмотрите! Ксюша, иди сюда быстро.

— Ну? — Ксюша появляется из кухни.

— Ты глянь на моего дурня! Он решил заморозить сыновей.

— А что такое? — недоумевает зять.

— Это же Москва! У нас, знаешь, холодно. Смотри, что я купила.

Рахиль достаёт из пакетов дублёнки и меховые шапки-ушанки, примеряет на детей, Ксения ей помогает. Стук в дверь. Ксюша идёт открывать:

— Кто у нас никогда не пользуется звонком?

— Я, я! — раздаётся из-за двери голос отца Иоанна.

Стоя на пороге Ваня спрашивает:

— Готовы? Я не буду заходить.

— Пошли, пошли, — наперебой кричат дети.

Не дожидаясь лифта весь «выводок» мчится вниз. За ним неспешно, солидно спускаются Йоська и отец Иоанн. Ксения и Рахиль выглядывают на улицу, чуть приоткрыв окно.

33 Натура.

Двор дома. Из подъезда появляются дети. Кудельки пейс развеваются на ветру. Увидев снег, дети в восторге застывают. На площадке, где установлены качели, три парня в кожанках, курят. Увидев, как из подъезда выходят Иоанн и Йоська, один из парней говорит:

— Вот тот.

— Поп? Один вас двоих уложил?

— Угу.

— Ну, мы ему сейчас справим службу!

Парни не спеша, приближаются к Ване, но тот их не видит, отвернулся, чтобы помахать Рахили и Ксении, стоящих у окна. Три парня одновременно набрасываются на Ваню, сбивают с ног, ботинками на толстых подошвах они стараются попасть в голову.

Все мамаши с детьми и бабульки с колясками, разбегаются. Ивана бьют с остервенением и молча. Зять Рахили на мгновение застывает, потом что-то шепчет детям, мальчишки скрывают в подъезде. Тощий, невысокий Йоська пытается вклиниться в драку, парни отбрасывают его словно соломинку, он падает, поднимается, вновь бросается в драку. Эти нелепые наскоки несколько отвлекают парней, отцу Иоанну удаётся подняться. Ряса его вся в грязи, кое-где порвана, нагрудный крест валяется на земле. Из подъезда выскакивают Рахиль и Ксения. Всё, или почти всё, как в первой драке. В руках у Ксюши тот же ремень с тяжёлой медной бляхой, Рахиль похожа на обезумевшую ведьму. Один из хулиганов хватает Йоську за пейс и выдёргивает его, правая щека раввина залита кровью. Однако, он словно и не чувствует ничего, падает, поднимается, вклинивается между парнями и Ваней.

34. Интерьер.

Квартира. Мара и дети. Мара тщетно пытается дозвониться по телефону.

— Сидеть, из квартиры не выходить ни под каким видом, — бросает она детям. (Закадровый перевод).

Дети молча кивают. Мара выбегает на улицу.

35. Натура.

Улица. Здесь диспозиция полностью изменилась. На земле лежат два парня, третьему Рахиль и Ксюша стягивают руки ремнём. Йоська всхлипывает. Но это не слёзы, а клокочущая, шумная ярость. Хулиган сквозь зубы произносит:

— Жид пархатый, убью! А ты, педик, продался жидам!

— Что он сказал? — не понимает раввин.

Рахиль переводит. Йоська наклоняется над парнем и плюёт ему прямо в лицо.

— Фашист, — хрипло бросает отец Иоанн.

— Милиция, милиция! — истошно вопит Мара. — Где милиция?!

— Не голоси, — довольно грубо обрывает её Рахиль.

И в этот момент появляется милиция.

35. Интерьер.

Отделение милиции. Усталый, с серым лицом и красными от недосыпа, воспалёнными глазами милиционер в штатском заполняет протокол. Хулиганы, отец Иоанн и раввин в наручниках.

 

Милиционер пишет, в полголоса повторяя:

— И оторвал пейс, — поднимает голову, сморит на Рахиль, — это что за зверь такой?

— Кудри вместо бакенбард, — Рахиль смеётся заливисто, — как у Пушкина, только локонами.

— А кто из вас Пушкин?

В тесной комнате, где милиционер проводит дознание, раздаётся дружный смех: Ксения и Рахиль, отец Иоанн и Мара. Молчат только парни в чёрных куртках и Йоська. Первые трясутся от ненависти и униженности своего положения, последний просто ничего не понимает, так как ни слова не знает по-русски.

— Тьфу ты, чтоб вас! Совсем мне голову закрутили! Сейчас всех в обезьянник отправлю, сразу не до шуток станет!

— Ну, что мне делать?! Не умею плакать, только смеяться! — произносит Рахиль, достав из кармана своей необъятной юбки платок, вытирает глаза. — Пиши, касатик, не отвлекайся.

Йоська вдруг вскакивает, наклоняется над столом, говорит быстро, глотая буквы.

— Сядь на место! — милиционер ошарашен. — Что это он забулькал, как суп на плите?

— Очень образно! — раздражается Мара. — Муж говорит, что только читал про русский фашизм, никогда не думал, что столкнётся с ним.

— Я те покажу русский фашизм! Я тя на нарах сгною! — вдруг взвивается милиционер. — Понаехали тут, учить нас уму-разуму…

— Тихо, тихо, — произносит Ваня, — вас как величать? По имени и отчеству?

— Иосиф Иванович меня величать.

— Ха! — опять взрывается смехом Рахиль. — Ты Иосиф, а моего зятя Йоськой мы величаем. Значит, тезки. И вообще, тебе при язве нервничать никак нельзя.

— Откуда про язву знаешь?

— Моя мама всё и про всех знает, так что давайте, закругляйтесь с протоколом, мне домой пора, дети одни.

— Какие ещё дети?

— Шестеро байстрюков, — за Мару отвечает Рахиль.

— А вы, гражданочка, — обращается к Ксюше Иосиф Иванович, — что можете сообщить по поводу драки?

— Сейчас я вам всё расскажу. Мы собирались отправить детей на Красную площадь, одели их, пришлось купить тёплую одежду…

— Короче.

— Они не привыкли к таким холодам, так вот, одели…

— Короче!

— Я и говорю: они не привыкли к таким холодам, купили им дублёнки, шапки…

— Всё! Понятно, замолчите!

— Купили им дублёнки, шапки…

Милиционер в сердцах бросает на стол ручку, она ломается.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Да, — спокойно отвечает Ксюша.

— Но за что? — вопрос звучит почти по-детски.

— За сочувствие к таким вот чёрнокурточным бритоголовым, за «понаехали тут всякие», за то, что ненавидите «чёрножопых, узкоглазых, горбоносых, пейсатых».

— Ксюша, ты несправедлива, — произносит Иван.

— Пусть. Надоело. И стыдно.

— Вы мне тут политические митинги не разводите. Отвечайте по существу вопроса. Была драка, есть потерпевшие, есть виновные. Больше меня ничего не интересует. Вот вам, гражданочка, лист бумаги, ручки нет, последняя сломалась. Пишите объяснение. Всё, разговор пока окончен.

Иосиф Иванович выглядывает в коридор, кричит: «Касьянов!» В кабинет входит милиционер с автоматом — рыжие вихры, крепко стиснутый рот, из породы жестоких молчунов.

— Касьянов, сними наручники с попа и с «этого», а молодчиков отправь в первую, — кивает на бритоголовых, — потом вернёшься, соберёшь объяснения с потерпевших, а я в столовую.

— Правильно, — говорит Рахиль, — язву кормить надо, иначе загрызёт.

— О, господи! На одно слово у них десять! — выходя, вздыхает Иосиф.

36. Интерьер.

Касьянов запирает дверь «клетки», хулиганы злобно смотрят на рыжего, который бросает им:

— Ну что, бакланы, вмазались? Уж я позабочусь такой душняк вам спроворить! «Пупок» мамой родной покажется! (Закадровый перевод): «Ну что, хулиганьё, попались с поличным? Уж я позабочусь такие невыносимые условия вам создать, вертухай и тот мамой родной покажется!»).

Бритоголовые злобно смотрят, но молчат. Касьянов, криво усмехаясь, уходит, возвращается в комнату, где пишут объяснения потерпевшие.

37. Интерьер.

Комната следователя в милиции. Касьянов собирает листы с объяснениями, складывает аккуратной стопочкой (экий педант!) на столе. Открывается дверь, входит порозовевший и подобревший хозяин кабинета. А наша компания, не обращая на него внимания, затевает спор (закадровый перевод):

— Маймонид утверждает, что Моисей собственноручно записал «Скрижали» на табличках из сапфира, — бубнит раввин.

— А Спиноза отверг это, — парирует Рахиль.

— Мама, вы мне надоели со своим Спинозой!

— Не ругайтесь, не к лицу священнослужителю брань, — пытается утихомирить спорящих Иван, причём, произносит это на иврите.

— Интересно, — тут же переключается Йоська, — где это ты научился так ловко говорить на моём языке?

— В семинарии, где ж ещё?! А ты как можешь так называть мою маму!

— Как?

— Има!

— Она моя мама, а не твоя!

— Нет, моя! — взвивается Мара.

— Заткнитесь! — кричит Иосиф Иванович, — о чём спор?

— Сейчас переведу, — смеётся Рахиль, — они меня поделить не могут. Зять, приёмный сын и родная дочь.

— Пошли все вон! — шипит, багровея, следователь, — Касьянов, выведи этот табор вон, вон, вон!

— А как же… — Касьянов не успевает договорить.

— Повестки им вышлем. По одному. Не всем кагалом! Всё!

38. Интерьер.

Загородный дом. Любаша складывает тарелки и кастрюли в посудомоечную машину. Сергей уже одет, поторапливает жену:

— Ты скоро? Нам ещё надо проверить точки у метро, а потом у меня совещание.

— Минутку.

— Минутка превращается волшебным образом в час, час в сутки.

— Не ворчи. Кстати, к 12 я должна быть у художницы.

— Что ты нацепила? — Сергей критически оглядывает жену, ходит вокруг неё кругами. — Сними немедленно эту хламиду! Сколько раз говорил, лиловое тебе не к лицу!

— Тогда я задержусь ещё ненадолго, — видно, что она обижена.

— Ладно, мне по барабану.

— Сколько тебя учить, деревня? Нельзя так разговаривать! Не солидно!

— Поехали, поехали!

39. Натура.

Киоски возле метро. В одном из них освещённая розоватым светом витрина, вращающиеся стеклянные полки, на которых размещены коробочки и флаконы французских духов. На крыше огромная бутыль и сверкающая неоном надпись: «Полёт фантазии».

Сергей входит внутрь. Сквозь стекло видно, как он разговаривает с продавцами. Выходит, в руках у него несколько газет.

40. Натура.

Салон машины. Сергей стремительно срывается с места.

— Это что у тебя? — спрашивает Сергея жена.

— На, читай вот здесь. Вслух.

— «Трудно в наши дни найти стабильно развивающуюся фирму. Из достоверных источников нам стало известно, что «Полёт фантазии» исправно платит налоги, не замечен ни в каких махинациях и практически не имеет конкурентов. Президенты фирмы «Полёт фантазии» господа Букашкин и Звягинцев строили свой бизнес постепенно, пошагово, не наскоком и нахрапом, а грамотно, как и полагается уважающим себя и покупателей, деловым людям…» Господи, Серёжа, что за бред собачий! И кто это такой М. Куркин? Неужели ты постарался? Не посоветовавшись со мной?!

— Понятия не имею. Явный псевдоним. И ничего я не заказывал. Клянусь!

— Посмотри мне в глаза!

— Хочешь, чтобы мы разбились?

— Тормози к обочине! Смотри в глаза!

Сергей с трудом выруливает к бордюру тротуара, поворачивается к Любаше.

— И вправду не врешь.

— Вечно ты всем недовольна. Нам рекламка не помешает.

— Чует моё сердце, за этим Егор стоит. Аккурат после того, как ты согласился выкупить акции. Вы о цене говорили уже?

— Нет.

— Всё же, муженёк любимый, ты у меня тюфяк!

— А ты Фома неверующий! К тому же Рахиль ещё не дала согласия взять акции в управление. Всё и лопнуть может.

— А этот, — Любаша указательным пальцем ткнула куда-то вверх, чуть ли не в крышу салона, — уже откат получил?

— Пока нет, дал согласие на Пасху к нам приехать. Надо будет пригласить и Рахиль, пусть убедится — мы люди солидные, не шантрапа какая-нибудь. Ксения обещала приготовить кулич, пасху и, — гоготнул с издёвкой Сергей, — фаршированную щуку.

— Ты и меню уж составил? Даже с домрабыней ухитряешься сговориться за моей спиной!

— Не обижайся, красавица, я тебя берегу, как зеницу ока.

— Помяни моё слово, Егор такую цену за акции завинтит, мало не покажется.

— Не-а! У него тяжёлая депрессуха, ему всё обрыдло, да и на зарубежных счетах столько денег, до конца жизни хватит и после смерти тоже.

— Да уж! Ему не позавидуешь — жена псих, дочка дебилка. Однако, поделом.

— Злюка.

— Терпеть не могу подобный тип людей. Ты замечал, как он расплачивается?

— С кем?

— Ну, хотя бы в ресторане. Долго-долго держит каждую купюру, мнёт пальцами.

— И о чём это говорит?

— За копейку удушит. Скупердяй.

Несколько минут они едут молча, и только, когда почти остановились возле подъезда, в котором живут Рахиль и Ксения, Любаша произносит:

— Зря ты всё это затеял, ох, зря.

— Предчувствия терзают?

— Вроде того. Ладно, не забудь за мной заехать.

— Как можно!

41. Интерьер.

Мастерская Рахили. Она находится в том же подъезде, где её квартира, только под крышей. Как ни странно, здесь царит идеальный порядок. Кисти, палитра, краски, — всё на своих раз и навсегда заведённых местах. Рахиль в башмаках и юбке, в которых прилетела в Москву. На голове чёрная шляпа с полями.

Любаша сидит в кресле. Поза напряжённая, неестественная, ноги стиснуты в коленках и чуть расставлены в ступнях. Рахиль сдвигает шляпу на затылок, что-то напевает, смотрит то на Любашу, то на холст. Берёт табурет, ставит его напротив модели, усаживается и произносит:

— Мадам! Вы не на приёме у дантиста. У меня нет бормашины, и больно я вам не сделаю. Никогда не позировали?

— Да. Нет.

— Чудненько! Чаю хотите?

— Нет, спасибо.

— А я вот не откажусь. Пошли на кухню.

— Тут и кухня есть? — удивляется Любаша.

— И даже сортир с ванной.

Они проходят на кухню, пока Рахиль заваривает чай, ставит на стол кружки, Любаша осматривается, постепенно расслабляясь.

— Никогда не предполагала, что художники так работают.

— Ха! Смотря какие! Вы, небось, думали, вокруг горы мусора, промасленные тряпки со следами красок и тому подобное?

— Ну, не знаю… А у вас сахара нет?

— Так вот же.

— Нет, то песок, а я люблю в прикуску.

Рахиль достаёт из шкафа кулёк, из него перекладывает на блюдце несколько пожелтевших, неровных кусков.

— Ой! Сколько же ему лет? — радуется по-детски Любаша.

— Много. Берите кружку, пойдём работать.

Они возвращаются в мастерскую. Любаша садится, Рахиль стоит, сосредоточенно глядя на модель, потом делает несколько набросков углём.

— Говорите, — строго произносит художница.

— Что? — пугается Любаша.

— Да что хотите. Ну, хотя бы про своё детство.

— Не было у меня детства, — мрачнеет Звягинцева.

— То есть?

— Не хочу об этом говорить.

— И не надо, — легко так соглашается, без обид.

— А почему вы в шляпе?

— Примета. Потеряю, талант иссякнет.

— Да быть того не может!

— И нечего смеяться!

— А когда портрет готов будет?

— Как получится. Хочется поскорее?

— Естественно.

— Скоро только детей зачинают.

— У иных не получается ни быстро, ни медленно.

Рахиль протягивает Звягинцевой бумажную салфетку:

— Промокните глаза.

— Я не плачу.

— Собираетесь. Поговорим об этом?

— Нет.

— Хотите, расскажу про вас?

— Ещё чего! Я про себя и так всё знаю. Лучше объясните, как вы решили с акциями.

— Позже дам ответ.

— Опоздаете, найдутся и ещё охотники.

— Ой, ли? Вы предложили взять акции в управление совершенно чужому, постороннему человеку. Отсюда вывод: либо нет никого вокруг, либо…

— Да ничего подобного! Просто вы нам понравились.

— Ладно, ладно, замнём. Лучше скажите, фирма «Полёт фантазии» имеет своё помещение?

— У нас небольшой особнячок.

— Выкупили?

— Куда там! Договор об аренде. На 90 лет.

— Ого! Какие же связи надо иметь!

— Что есть, то есть, — не без бахвальства произносит Любаша.

— Чудненько. У меня проблема с помещением для центра реабилитации.

— Если возьмёте акции, можно подумать и об этом.

За окном клубятся серые сумерки, в мастерской становится темно. Рахиль снимает шляпу, прикрывает подрамник старой клетчатой шалью.

— Всё, свет ушёл. Следующий сеанс через неделю, в то же время.

— Покажете?

— Ни в коем случае!

— Жаль, — произносит разочарованно Любаша.

— Кому пол работы не показывают?

Рахиль замечает, что Звягинцева обижена.

— Ха! Обиделась! Шучу же! Просто примета плохая.

— Вот уж не могла предположить, что вы верите во всякую такую чепуху!

— Ещё как! Пойдёмте, я вас провожу. Мне надо домой зайти переодеться. Сегодня важная встреча предстоит.

42. Натура.

Здание Московского правительства. Широким, размашистым шагом спешит к главному входу Рахиль. Входит в Бюро пропусков.

43. Интерьер.

Кабинет начальника. За столом невысокий, пухлый человек. На лице его написана скука и злоба. Раздаётся стук в дверь — лицо мгновенно меняется, появляется маска добродушной глупости, этакий Иванушка-дурачок.

— Войдите.

Входит Рахиль. Она в том же скромном костюме, что ей купила Ксюша. Волосы гладко зачёсаны, минимум косметики, но всё же она есть, и очень её молодит.

— Какие люди! — голосом восторженного кретина «пропевает» хозяин кабинета. — Ты всё такая же красивая, годы тебя не берут.

— Ха!

— И всё тоже твоё знаменитое «ха»! Сколько лет мы не виделись?

— И ты всё такой же… Непотопляемый!

— Почему это?

— Опять в начальниках ходишь.

— Ну, какой же начальник? Просто канцелярская сошка. Так как тебе живётся-можется на земле обетованной? Сбежала?

— Не угадал, как всегда. Приехала организовывать филиал моего Центра.

— Что это? Расскажи поподробнее.

46. Интерьер.

Отделение милиции. Ксения у застеклённого окна дежурного.

— Иосиф Иванович у себя.

— По какому вопросу?

— Жалоба.

— На вас?

— Нет, мы подавали.

— Пройдите. Знаете, где он сидит?

— Конечно.

Ксения идёт по замызганному коридору. Стучит в дверь.

— Входите, — раздаётся из кабинета.

Иосиф Иванович сидит за столом, пьёт из большой кружки чай.

— Я вас вызывал? Нет. Ну, и до свиданья.

Ксения спокойно проходит, садится на стул, складывает руки на коленях.

— Покоя от вас нет! Чаю попить и то не дают, — сразу свирепеет Иосиф.

— Да вы пейте, пейте, а я говорить буду.

— О чём?

— Вы обвинение тем хулиганам уже предъявили?

— Нет. Оформляю.

— Вот и хорошо.

— Что же тут хорошего, у меня сроки дознания прошли.

— Вот и славненько.

— Вы опять, как в тот раз, издеваетесь?

— Я забираю наши заявления.

— С чего это?

— По двум причинам. Первая. Моя подруга и её семья уезжают…

— Это мне до лампочки. А дела уже заведено, так что запрещаю…

— Мы не свидетели, не ответчики. Приказать вы нам ничего не можете. Ну, подумаешь, подрались!

— А вторая?

— Что вторая?

— Причина, чёрт возьми!

— Что же вы такой гневливый, а? Разве так можно? Погубите себя в расцвете лет.

— Опять смеётесь, — подозрительно смотрит на Ксению.

— Самую малость. Вторая причина посерьёзней. Судебной перспективы у этого дела практически нет. Адвоката вы им предоставили? Нет. Врачебного освидетельствования мы не проходили, да и серьёзных увечий они нам не нанесли. За разжигание межнациональной розни их тоже не осудишь. Свидетелей-то нет, не правда ли? Дело в суде рассыплется, а они ещё больше возненавидят всяких инородцев. Да и жалко мне их, недоумков.

— Они-то вас не пожалеют, прибьют и не чихнут.

— Вполне вероятно.

— Касьянов!

Входит Касьянов.

— Приведи тех, из первой.

— Зачем?

— Поговори у меня!

Ксения открывает свою сумочку, достаёт сложенные вчетверо бумажки, протягивает Иосифу:

— Вот заявления об отзыве жалобы. Здесь одно с переводом, он прикреплён вот тут.

— Почему это?

— Ну, не знает человек русского, непонятливый вы наш!

— А!

Иосиф достаёт из сейфа папку, складывает туда заявления.

— Не пожалеете? Потом на меня донос не настрочите?

— Ничего-то ты, парень, в людях не понимаешь.

— Я одно понимаю — человек животное мерзкое, подлое, злое, тупое.

Касьянов вталкивает в кабинет парней. Вид у них затравленный.

— Касьянов, сними наручники.

Касьянов расстёгивает наручники, парни вжимают головы в плечи. Ничего от их победительности не осталось.

— Вы их что, пытали? Почему они такие запуганные?

— У меня в отделении никто никого не пытает! Иди, Касьянов. А вы скажите спасибо вот ей, забрала заявление. Но если ещё раз кого-то тронете, я вам припаяю такую статью! Мало не покажется. Чего топчетесь? Вон!

Хулиганы опрометью бросаются за дверь.

44. Натура.

Ксения выходит из здания милиции. Её поджидают хулиганы. Ксения сначала решает пройти мимо, но потом разворачивается, подходит к ним:

— Какие проблемы?

— Ты, тётка, чего так раздобрилась?

— Это вместо спасибо?

— Ненавижу, — вдруг кричит один из парней.

— Ой, не смеши меня. Для того чтобы ненавидеть, надо сперва научиться любить, а ты никогда и никого не любил, так что и ненавидеть тоже не можешь. Иди домой, помойся, от тебя тюрьмой несёт, дом-то у тебя есть?

— Дура!

— Эт-то точно! — Ксения разворачивает и уходит очень медленно.

— Убью! — несётся ей вслед, а она, не поворачиваясь, взмахивает рукой и… показывает кукиш.

45. Натура.

Двор загородного дома Звягинцевых. Площадка перед домом заполнена машинами, здесь же «джип» Егора. В дальнем конце сада пруд, на берегу бревенчатая, небольшая баня в стиле «а ля рус». Вьётся сизоватый дым, растворяясь в блёклом, уже весеннем небе. Из бани выскакивают голые, окутанные паром Сергей и его знакомый из «большого» кабинета, с которым полгода назад Звягинцев договаривался о кредите. Они прыгают в воду, охая и постанывая от холода.

46. Интерьер.

Внутри дома Звягинцевых большой бассейн, в воде — Любаша и Рахиль. Плавают, стараясь обогнать друг друга. Любаша плывёт «саженками», белые, сильные руки. Рахиль движется «брассом», сильно отстаёт. Разница в возрасте, как никак.

Рахиль и Любаша выходят из воды, опускаются на лежаки, стоящие у самого края бассейна.

— Вы плаваете, как сибирячка, — говорит Рахиль.

— Я ещё в 15 лет на спор Енисей переплывала.

— Оттуда родом?

— Ниоткуда я не родом. Там наш интернат был.

— Сирота, значит?

— Нет, — и уже после небольшой паузы, — интернат для трудных подростков.

— А родители…

— Мать посадили, когда мне было 10 лет.

— И где она сейчас?

— Умерла в лагере. От туберкулёза.

— Но отец-то есть?

— Мать его зарубила, топором.

— Простите, Любаша. Мне жаль.

— Так им и надо.

— Мне вас жаль.

— Зря.

47. Интерьер.

Предбанник. Завернувшись в простыни, сидят Сергей и «большой» начальник.

— Банк в Берне, тут всё записано: название, номерной счёт, пароль, — Сергей протягивает записку.

Приятель смотрит на листок, шевеля губами, берёт спички, лежащие возле него на скамье, поджигает бумажку.

— Запомнил? Так быстро? Не перепутаешь? В школе-то ты памятью не блистал.

— Меня потом хорошо выдрессировали.

— Ну да, ну да, я забыл.

— Такая теперь скучища, Серёга, — с ностальгическими нотками это звучит, — штаны протираю, политпрогнозы царапаю.

— Да уж! Никакого адреналина, не то, что работа в тылу без прикрытия, страх разоблачения и тому подобная чепуха.

— Зря издеваешься. Тут рутина, а там — творчество. Тут бумажная метель, а там цунами, вихрь. Тут я шаркаю подошвами о паркет, а в прошлой жизни…

— Крылышки на пятках? Не преувеличивай.

— Да что с тобой говорить!

— Так вернись обратно.

— Он не пускает. Здесь, говорит, нужен.

— Ладно, давай закругляться. Пора к столу.

 

Кухня. Ксюша аккуратно из деревянной формы опрокидывает на тарелку пасху. На поверхности творожного конуса чётко отпечатался крест. Тут же стоит большое блюдо с фаршированной рыбой. В одну руку Ксения берёт тарелку, на раскрытую ладонь другой ставит блюдо. Вносит в столовую. Гости уже все собрались вокруг длинного овального стола, накрытого кружевной скатертью.

— Вот это эклектика! — Рахиль осматривает стол.

— Смешение жанров, вкусов и религиозных традиций! — поддерживает её «большой» начальник.

— Полный интернационал! — произносит Егор.

— Вот за это и выпьем, — предлагает Сергей.

48. Интерьер.

Дом Звягинцевых. Каминная. Сергей разжигает заранее заготовленные берёзовые чурбаки, орудуя щипцами. Остальные гости сидят возле огня.

— Затоплю я камин, буду пить, хорошо бы собаку купить, — цитирует «большой» начальник.

— Как славно, неправда ли?! Люблю смотреть на огонь, — эту банальность Любаша произносит с особой важностью.

— Кстати, отчего бы вам не завести собаку? — спрашивает Букашкин.

— Ты отлично знаешь, в доме животных Любаша не переносит, да и у нашей прислуги есть кавказская овчарка, дом сторожит. Вполне достаточно.

Рахиль бросает короткий, но внимательный, цепкий взгляд на Сергея, едва заметно улыбается. Сергей старается перевести разговор на другую тему:

— Когда будет готов портрет?

— Какой портрет? — живо реагирует «большой» начальник.

— Рахиль пишет портрет моей жены.

— Вы любитель?

— Нет, профессиональный художник, — отвечает Сергей, — и очень классный. Я видел её работы в салоне.

— Вроде Шилова? — интересуется Егор.

— Нет, Рубенса, — смеётся Рахиль, — а где Ксюша?

— Убирается.

— Мило. Всё же сегодня она у вас гостья.

Любаша вскакивает, бежит на кухню. Здесь всё чисто, расставлено по местам, Ксюша стоит у окошка, смотрит за гаснущий свет, на тёмные деревья.

— Ну что же вы? Все волнуются, куда подевались.

— Да? — рассеяно говорит Ксюша.

— Неловко как-то. Я вас в гости пригласила…

— Иду, иду. Минут через пять…

А в каминной «большой» начальник собирается уходить, прощается со всеми:

— Было приятно познакомиться (это Рахили и Егору). Чудесный день, спасибо хозяюшка.

— Жаль, ваша жена не смогла. Передайте привет и скорейшего ей выздоровления.

— Спасибо за всё, — с этими словами он выходит, его провожает Сергей.

— Я должен отъехать ненадолго, надеюсь, вы подождёте меня, — обращается Егор к Рахили.

— Всенепременно.

— Может, поплаваем ещё? — спрашивает у Рахили Любаша.

— После такого обеда? Как-то двигаться лень.

— Ну, тогда прогуляемся по саду, покажу свой парник, — Любаша старается быть хорошей хозяйкой, но заметно, что всё ей наскучило.

Сумерки превращают сад в диковинную картину — серые проплешины ещё не истаявшего полностью снега, растопыренные ветви деревьев, залежалая, бурая трава на берегу пруда, дымный туман медленно стекает в небольшой овражек возле высокого каменного забора. Откуда-то издалека доносится странная, печальная музыка — то ли звук тромбона, то ли одинокий печальный голос. На грани дня и ночи фигуры Рахили и хозяев кажутся тёмными, удлинёнными тенями.

— Сейчас Егор привезёт нотариуса, подпишем документы. Вы не передумали? — спрашивает Сергей.

— Нет. Процент от сделок начнёте перечислять на счёт, когда я закончу регистрацию филиала Центра здесь, в Москве. А пока… Я рассчитываю на вашу порядочность.

— Порядочность здесь не при чём. Вы мне нужнее, чем можете предположить.

— Надеюсь.

— Я пойду в дом, погуляйте ещё.

Некоторое время Рахиль и Звягинцева молча идут по дорожке, выложенной узорчатой плиткой.

— Вас что-то мучает, — без вопроса, утверждая, произносит вдруг Рахиль.

— Не знаю.

— Или не хотите говорить?

— Правда, не знаю.

— А мы уезжаем.

— Все?

— Да, зять, дочь и дети. Зятю пора на работу.

— А разве он не раввин?

— Это и есть его работа.

— И когда вернётесь?

— Как только соберу все необходимые документы, чтобы в Москве зарегистрировать филиал. Думаю, не раньше сентября.

— А как же портрет?

— По приезде закончу.

Машина Егора въезжает в ворота, он провожает в дом нотариуса.

49. Интерьер.

В кам

...