Музыка – это огромный, поразительной красоты мир. Незабываемая вибрация вселенной, будоражащая обостренные мысли и чувства. Удивительное существо, которое дышит и пульсирует, побуждая каждого «зрителя» резонировать и сопереживать. Ее не видно, но, если прислушаться, ее можно уловить. В шуме природы во время града или дождя, в суете оживленных городских улиц, но особенно – в ритме человеческого сердца.
Музыка – как глоток свежего воздуха. Сцена – как место силы. Кажется, что только на ней я ощущаю себя полноценно живым. На ней мне не приходится бороться с обстоятельствами и людьми. Не приходится притворяться тем, кем я по своей сути не являюсь. Кем не хочу являться. Потому что на сцене никто не запрещает мне быть собой. И никто не осудит, если оступлюсь.
Музыка – как глоток свежего воздуха. Сцена – как место силы. Кажется, что только на ней я ощущаю себя полноценно живым. На ней мне не приходится бороться с обстоятельствами и людьми. Не приходится притворяться тем, кем я по своей сути не являюсь. Кем не хочу являться. Потому что на сцене никто не запрещает мне быть собой. И никто не осудит, если оступлюсь.
А это лучшее, что могло со мной произойти. Митчелл – лучшее. Она прекрасна всем. Черт возьми, серьезно. Я еще никогда не встречал такой открытой и честной девушки, у которой целый мир помещается в сердце. Кажется, если бы она могла, то объяла бы его весь. Отдала бы все, что имеет и ничего не попросила бы взамен.
Не знаю, как назвать то, что я чувствую сейчас, но это определенно не похоть. Я хочу целовать Терезу, но больше – защищать. От всего и вся, что намеревается причинить ей вред. От придурков вроде Сакса, от Кайли и ее недалеких подружек, от своего слишком консервативного отца. И от себя. Особенно от себя. От своей ярости, которую день ото дня становится все труднее обуздать, и от долбаного чувства собственничества, которое испытываю каждый раз, когда вижу Митчелл с кем-то другим. Любым недоумком, приближающимся к ней хотя бы на миллиметр.
Я ревную ее. Притом ревную так сильно, что разум бесконтрольно превращается в желе. Наверное, я спятил, раз так сохну по самой обыкновенной девчонке – или как сказал бы отец: той, что нам не ровня – на-пле-вать. Тереза – особенная. Рядом с ней мне, наконец, становится легче дышать. Рядом с ней я хочу дышать. И я готов бороться за нее не только со всем миром, но и с собственной семьей.
Я не знаю, что будет завтра, через месяц или год, но здесь, сейчас, это не имеет абсолютно никакого значения. Здесь и сейчас мне слишком хорошо, чтобы портить все это грядущим «после». Чтобы в принципе его допускать.
Запах свежей выпечки – мое самое лучшее седативное. Я глубоко вдыхаю его, раз за разом доставая противень из духовки, и очень скоро он заполоняет весь наш дом, каждый его укромный уголок. И всю меня.
– Я не могла иначе, я…
– Ты мне могла сказать, я бы все разрулил, – повторяю, чтобы дошло до нее, наконец. – В любой ситуации, когда тебе плохо или ты не знаешь, как быть, говори мне. Хорошо? Запомни это, Терри. Я – твой тыл. И ты можешь мне доверять.
– Я провожу.
– От твоего дома до моего два шага.
Не совсем моего, конечно…
– Зато так мы будем вместе на пару шагов дольше –
Это непросто. – Макстон будто читает мои мысли. – Когда ты осознаешь, что должен заботиться о ком-то и быть для него лучшим во всем. Тут о себе-то позаботиться не выходит,
Но я не Золушка. И моя жизнь – не диснеевкий мультфильм.
– И в этом только твоя вина
мечты – больше, чем просто желания. Они – наши маяки. Мечты способны вывести нас из самой непроглядной тьмы. И дать надежду в самые темные моменты нашей жизни. Наверное, если не мечтать, то можно и не жить вовсе.