В такие вот моменты, когда Шеветта гнала из последних сил, выкладывалась по-черному, к ней приходило — изредка приходило — ощущение безграничной свободы, независимости от города, от собственного тела, даже от времени. Она понимала, что это — обычная для курьеров галлюцинация, что никакая это не свобода, а, наоборот, полная включенность, вплавленность в мир. Зажатый между коленями велосипед казался частью ее самой, неким странным хвостом, возникшим за тысячелетия неспешной эволюции, — великолепный в своей простоте костяк рамы постепенно оброс сверхпрочными лексановыми покрышками и пневматическими амортизаторами, подшипниками, которые отменили понятие «трение». Слившись с велосипедом, Шеветта превращалась одновременно и в часть города, в своевольную, хотя и полностью зависящую от обстоятельств крупицу вещества, она ежесекундно делала тысячи свободных выборов — и все эти выборы зависели от уличного движения, от блеска дождя на трамвайных рельсах
