Оглавление

Попутчица

1998 год, мне — 19. Я ехала поездом Москва — Минск, в город — Смоленск.

Тогда не было прямого поезда до Смоленска, а маршрутки и подавно не успели наладить свои рейсы. Уехать из Москвы до Смоленска можно было на проходящих поездах: Москва — Минск, Москва — Калининград или Москва — Варшава.

И вот я в поезде, плацкартный вагон и нижняя полка.

Моей попутчицей, сидевшей напротив, оказалась — бабушка. Приятная бабушка в цветастом платочке, с добрым лицом и лучиками морщинок на лице. Обычно, такие лучики бывают на лицах добрых, жизнерадостных людей, поживших и повидавших жизнь, но не утративших внутреннее свечение души.

Совсем не помню ее имени, но хорошо запомнила, что бабушка с 1927 года рождения.

«На год старше моей бабули», — подумала я тогда

Бабушка держала путь из Ноябрьска в какую-то деревеньку Смоленской области.

До Москвы моя попутчица добралась самолетом, а дальше мы встретились в поезде…

Поезд тронулся и бабушка начала свой рассказ.

Она рассказала, что в Ноябрьске жила с сыном и невесткой и еще у нее есть внучка, которая страдает эпилепсией.

Жили они все вместе, в бабушкиной квартире. Сын и невестка — люди выпивающие. Хорошо выпивающие. И вот в очередном, одурманенном состоянии, сын избил мать и выгнал на улицу.

Бабушка, какое-то время жила в подъезде.

«Ушла в другой район, там в одном подъезде и ночевала. Коробок набрала, настелила, да и хорошо. А там-то оставаться, перед соседями было стыдно» — рассказала попутчица.

Потом, бабушка попросилась мыть подъезды и ей предоставили для ночлега что-то вроде подсобки, где хранился инвентарь.

Так она прожила какое-то время. Что сын ее найдет, попросит прощения — бабушка не надеялась, а только молилась за его душу.

О беде ее, узнала давняя подруга молодости, с которой когда-то разошлись пути и они разъехались по разным городам.

Подруга и предложила: «Приезжай в Смоленскую область, дом давно пустует в деревне. От матери остался. Живи, да обустраивайся. На своей земле все же легче. Домик теперь твой. Приезжай!»

Бабушка подкопила денег на билеты и решилась на переезд.

Попутчица рассказывала о своих планах. Как она посадит кустики смородины, а по весне сделает грядки и обязательно заведет курочек.

Много говорила о прошлом, о молодости. Как тяжело работала, как за больным мужем ходила, как сына растила.

«Жизнь может и на колени поставить, да так закрутит, что и душа оскудеет. Только никогда нельзя падать духом. Не упадешь, так и с колен поднимешься». — говорила моя попутчица и смотрела в окошко шумящего поезда.

Я слушала и боялась пропустить что-то важное, мудрое для себя…

Вот и пролетели шесть часов пути.

Смоленск. Мы прощались на платформе Смоленского вокзала. Обнимались и желали друг другу самого лучшего. У каждой, это «самое лучшее» — было своим.

Бабушка отправилась на электричку. Моя попутчица поехала в новую жизнь…

Люди — Золушки

Золушка — милая, услужливая и безотказная девушка, на которую взвалили все, что только можно взвалить.

Золушка одета в старое поношенное платье и живет-то девушка за печкой.

В сказке появляется добрая фея-крестная и дает Золушке шанс изменить судьбу. Правда, шанс этот ограничен во времени. «Ровно в полночь и…»

И в жизни встречаются Золушки. И не важно, это Сергей Петрович или Клавдия Ивановна.

Это люди, которые не умеют говорить «нет».

Их постоянно о чем-то просят, они постоянно выслушивают, помогают, одалживают, решают чужие проблемы. Им могут позвонить и в двенадцать ночи и в два. Ими искусно манипулируют, как например: «Вы такой добрый человек, что не откажите в помощи», «Вам же не будет трудно сделать то-то и то-то», «Посиди с моими детьми, мне на маникюр надо», «Посмотри за моей квартирой пока я в отпуске», «Одолжи три тысячи» (которые и не вернут).

Золушку куда-то все время, зачем-то посылают (особенно проявляется в коллективе).

О себе, золушка заботится по остаточному принципу. Золушке не дают подняться, не зовут на более высокую должность и не предлагают что-то дорогого. Ей и так достаточно! Её обесценивают, но она и не замечает, так как привыкла быть услужливой.

Был один мужчина. Помогал всем, кто бы, о чем не попросил. Отвези, привези, дай денег, а вот и этой надо помочь, а ты не мог бы моему товарищу одолжить. Некоторые беспредельно наглели и просили: «Ты меня в страховку впиши, я буду твою машину брать по необходимости».

И он умер. Умер в 38 лет. Ничего не предвещало, мужчина не жаловался, не было затяжной болезни. А такие люди и не жалуются. Мужчина просто раздал себя без остатка.

А на похоронах, эти «добрые люди» говорили: «Какой он был добрый, да безотказный!»

В руках держали пластмассовые цветы, а в гроб оставляли — 100, 200 рублей.

Люди-Золушки напоминают обессиленного прекрасного лебедя, а черное воронье щипают и щипают его нежный лебяжий пух, дабы набить свои гнезда.

От программы «Золушка», — надо избавляться. Стать для себя доброй феей. Научиться быть «отказным». И помнить, что волшебное слово не «Пожалуйста». Самое волшебное слово для Золушек, это слово — «нет».

История одной золушки…

В деревне, где жила моя бабушка, жили две сестры-украинки, старшая — Марика и младшая сестра — Катя.

У Марики, когда-то был муж, который не вернулся с фронта и были дети, дочь и сын, а потом и внуки.

У Кати, так получилось, никого не было, кроме родной старшей сестры и ее детей.

Катя родилась с некоторыми отклонениями. Её правая рука была не совсем развита. Кисть руки осталась младенческой и была как-бы подогнута. Правая нога была короче левой и поэтому, Катя прихрамывала на одну ногу.

В деревне, Катю называли обидными словами, «Катя-криворучка», а кто-то звал — «Кривенькой».

Я помню сестер уже в том возрасте, когда можно определить статус, — бабушка.

Поэтому звала их, баба Марика и баба Катя.

Дети Марики выросли и уехали устраивать свою жизнь в Москву, а Катя всегда была рядом.

Марика постоянно болела, болела она еще с молодых лет. Чем болела, никто не знает. Да и сама Марика не знала, что у нее за хворь такая…

Деревенские говорили, что придумывает себе болезни и сама в них искренне верит.

Марика лежала на русской печи и охала. Весной, как только начинало пригревать солнышко, и появлялась первая травка, Марика неспешно покидала лежанку, и выходила на лавку, опираясь на палочку.

В цветастом, потертом халате, из-под халата виднелась ночная сорочка, а поверх вязаная тужурка, на голове теплый платок, из-под платка — седые прядки волос, а на ногах валенки в галошах. В таком образе мне запомнилась баба Марика.

С людьми Марика не общалась. Все ее общение ограничивалось младшей сестрой, — Катей.

У сестер было хозяйство, состоящее из коровы Зорьки, пару свиней, кучи овец, кур и огорода. Собака и кошки, в деревне, как, само собой разумеется.

Обслуживание хозяйства, плотно возлегло на плечи Кати. Марика же болела…

Вот так, прихрамывая и с одной рукой, Катя выполняла всю деревенскую работу. А старенький дом в деревне, это далеко не благоустроенная квартира.

Животных накормить, корову подоить, в стадо проводить и встретить, навоз убрать, сена и дров запасти, натаскать воды из колодца. Постирать в корыте, дом прибрать, грядки прополоть, печку натопить и послушать жалобы Марики на слабое здоровье.

Много в деревне работы.

Катя справлялась и никогда не жаловалась. Она и не знала никакой другой жизни.

Баба Катя была совершенно безграмотной. Жизнь ее была простая, деревенская. С молодых лет работала в колхозе за трудодни, а потом в обслуживании хозяйства у старшей сестры.

Лицо ее было светлым, добрым и глаза были ласковыми…

Моя бабушка, с Катей дружила. Баба Катя приходила в гости, попить чаю. Чай они пили из блюдца и не спеша.

— Марика-то, как там? Все болеет? — интересовалась бабушка

— Хворает — отвечала Катя.

«Побегу, засиделась уже. А то может, что Марике подать надо, а меня нет» — суетливо заворачивая недоеденную конфету в фантик, говорила баба Катя.

Моя бабушка, была живой на крепкое словцо: «Ничего не случится, с твоей Марикой. Она еще всех в деревне переживет! Ты посиди, дух переведи…

Корова ваша, проходимка. Вредная, вся в Марику пошла. Давеча шла со стада и залезла в мою капусту. Все вытоптала!» — бабушка задала тему разговора.

Баба Катя молча кивала…

Настали 90-е годы, самое начало девяностых…

Начали продавать совхозные земли под застройку дач. Вокруг деревни появлялись новые, красивые дома.

Пенсию платить перестали. Выживали, как могли. Баба Катя, начала продавать молоко от коровы Зорьки «новым людям», из красивых домов.

И как-то ее обманули. Расплатились нарисованными деньгами.

Один раз в неделю, по пятницам, в деревню приезжала автолавка. Привозили самые необходимые, скромные продукты.

Баба Катя хлебушка попросила на неделю, маслица растительного ну и еще что-то…

Только деньги-то нарисованные, а Катя и не подозревает.

«Бабуля, ну ты чего? Где взяла эти фантики, картинки?» — спросил продавец автолавки.

Баба Катя заплакала, морщинистой ладошкой смахивая слезы и стесняясь своего промаха. Не привыкла она, чтобы так… чтобы не по-честному.

«Ну как же так? А такой вежливый мужчина. На машине своей. Как же мне теперь? Хлеба взять не за что…» — всхлипывая, оправдывалась баба Катя.

Моя бабушка вступилась: «Оторвать кое-что этому вежливому. Справился, молодчик какой, с бабкой неграмотной. Поросенок непутевый. Катька, не горюй! Поделимся. Войну прожили и сейчас справимся».

А потом Кате, как ветерану труда и труженику тыла, дали однокомнатную квартиру в ближайшем селе. Скромную квартирку, небольшую, но все же свои квадратные метры, да с удобствами.

«Вода прямо в кране, и горячая есть. Ведрами таскать не надо. А что тогда делать в этой коробке? Со скуки умрешь» — говорила Катя.

Баба Катя и вправду недолго радовалась удобствам, вскоре и умерла.

Загрустила моя бабушка: «Пойду, с Катюней прощаться. Да, убираются старые люди. Скоро и мне под березку время придет. Небось, Колюшка мой, заждался. А может он опять там женился. Ни один не вернулся, не рассказал, как оно там все, на свете другом-то. А времечко придет, все встретимся».

Марику, дочка забрала к себе в Москву. Баба Марика жила долго. Она и вправду пережила всю деревню. Умерла в 101 год. Болела, а все же пожила…

На месте их старенького домика в деревне, дети Марики, построили красивый, современный дом.

А значит и жизнь продолжается…

Дядя Лева

У бабушки в деревне, жил сосед — дядя Лева. Впрочем, дядей Левой, он был только для меня. Деревенские его звали — Левка Дрозд.

Одинокий, добродушный и веселый мужичок.

Высокий, худощавый брюнет с голубыми «распахнутыми» глазами.

У дяди Левы имелось хозяйство. Старый яблоневый сад, ульи, которые давно не посещали пчелы, сколько-то нестриженых овец, стая кур, задиристый петух, которому дядя Лева грозил скорой кончиной и его варкой на бульон, а еще — лайка, по кличке — Чара.

Мне нравилось общаться с бабушкиным соседом и поэтому — зайти к дяде Леве в гости, было в расписании моего ежедневного маршрута. Лева, легко находил общий язык с детворой, а дети чувствуют доброго человека.

Он рассказывал интересные истории, в кармашки клал конфеты «Школьные» и разрешал играть с его собакой.

В доме дяди Левы, была идеальная чистота. Каждая вещь на своем месте, в буфете — аккуратно расставлена посуда, белоснежная русская печка. Деревянные широкие половицы выкрашены в терракотовый цвет. На окнах висели занавески, белые в синий цветочек. Занавески обрамляло кружево ручной работы. Видимо, вязала его мать — баба Валя.

Над комодом, располагались фронтовые фотографии его отца. Из-за одной фотографии, торчали куриные перья.

«Дядя Лева, а это что?» — спрашивала я, показывая на перо. Дядя Лева с улыбкой отвечал: «Это — хвост петуха!»

Мне так хотелось, чтобы у меня были точно такие же перышки. Я шла к его курам, в надежде найти заветное сокровище.

Это все было давно, в детстве. Как в том фильме, «Когда деревья были большими». Да и дяди Левы теперь уже нет, не забежишь как раньше в гости.

А в памяти все живет. Простой деревенский быт, запах его дома… тонкий, яблочный, травяной и уютный…

Когда психушка становится домом