Д. А. Гутнов

Курс русской истории. XIX в.

Учебное пособие

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94”18”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)47я73

Г97

Автор:
Гутнов Д. А., доктор исторических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова и МГК им. П. И. Чайковского. Автор нескольких монографий и большого числа статей по различным аспектам истории России.

Рецензенты:
Грабельников А. А., доктор исторических наук, профессор РУДН им. Патриса Лумумбы;
Минаева О. Д., доктор филологических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова.

Данная книга продолжает публикацию авторского курса лекций по русской истории доктора исторических наук, профессора Д. А. Гутнова. На этот раз в центре внимания автора история России XIX в. Как и предыдущие части курса, эта часть содержит множество интересных исторических фактов, обстоятельств событий рассматриваемой эпохи и их возможных трактовок. Вместе с доступной формой изложения это позволяет рекомендовать данное издание не только студентам и абитуриентам высших учебных заведений, но и широкому кругу читателей, интересующихся русской историей XIX в.

УДК 94”18”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)47я73

© Гутнов Д. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я представляю поколение, которое родилось и сформировалось еще в XX веке, хотя застало и живет в веке XXI. Но я еще не ощущаю XIX столетие как окончательно отчужденное прошлое. Дело в том, что мои бабушки и дедушки, как и многие их знакомые, которых я знал и любил, родились на излете того самого XIX века и успели передать мне ­какие-то свои, не самые негативные ощущения той эпохи. По крайней мере в сравнении с безжалостной поступью следующего столетия, с его мировыми вой­нами, революциями, а вместе с ними миллионами убитых и десятками миллионов покалеченных людей, эти рассказы рисуют тот мир более гуманным и человечным, нежели все то, что произошло позже. Как провидчески сказал наш замечательный историк В. О. Ключевский в самый канун 1900 года: «Пролог XX века — пороховой завод. Эпилог — барак Красного Креста».

XIX век внешне начинался как продолжение века истекшего — XVIII: под грохот артиллерийских орудий, топот солдатских сапог, бой барабанов и литавры военных оркестров. Одна коалиция сменялась другой. Многочисленные королевские армии Европы не могли одолеть одну революционную — французскую. Более того, когда Наполеон при Иене и Ауэрштадте разгромил наиболее сильную, по меркам своего времени, монархическую армию Европы — прусскую, это произвело неизгладимое впечатление на всю думающую Европу. Выразителем общего мнения стал наиболее авторитетный мыслитель наступившей эпохи и создатель классической немецкой философии — Георг Гегель. За два века до нынешнего властителя дум человечества Френсиса Фукуямы1 он объявил — о чем бы вы думали? О конце истории! На сокрушительное поражение отлаженной и признанной сильнейшей в мире прусской военной машины он посмотрел через призму общественного развития. Согласно этому взгляду, новое революционное государство дало передовое основание своей организации и своим вооруженным силам и навеки восторжествовало над старыми типами режимов. И это станет концом истории по крайней мере в Европе, поскольку основные геополитические проблемы, вокруг которых в основном и творится история, будут окончательно решены. А неизбежно возникающие экономические и социальные, культурные и иные противоречия будут разрешаться мирно, консенсусом. Ко всеобщему на то удовольствию. Правда, эта ситуация отнюдь не отменяет конкуренции и конфликтов. Но, по Гегелю, это будет происходить не в самой Европе, а ­где-то на ее периферии. Там будут продолжаться потрясения, в то время как сердце континента вступит в постисторическое время… Если учесть, что в гегелевское понятие периферии входили Китай, Индия, Япония и Россия, неудивительно, что потрясения продолжаются и спустя два столетия, а Фукуяма выглядит плагиатором известных, но хорошо забытых идей.

Сегодня мы знаем, что ни XIX, ни ХХ век не стали концом истории. И XXI век, скорее всего, им не станет. Более того, если взглянуть на более широкую ретроспективу прошлого человечества, то нельзя не вспомнить, например, как «периферийные» силы в лице варварских племен сокрушили Великую Римскую империю, как турки-­османы — Византию… Подобные примеры можно привести и в отношении более недавнего прошлого. Скажем, гораздо менее оснащенные и подготовленные вьетнамские партизаны (хотя бы и при содействии СССР и Китая) сумели одержать победу над гораздо более передовой и обладавшей неоспоримым военно-­техническим превосходством ведущей на тот момент военной державы мира — США. Ну а в XXI веке уже на глазах нынешнего поколения с треском провалилась в свое время широко разрекламированная кампания тех же США и международной коалиции против мирового терроризма в Афганистане. А ведь противостояли Америке отнюдь не высокотехнологичные вооруженные силы, а полуфеодальное, по преимуществу афганское ополчение, сплоченное идеями радикального исламского фундаментализма и вооруженное «традиционным» стрелковым оружием и гранатометами. Словом, на ум в связи с этим приходят слова ныне безвестного французского адмирала де Пана (de Panat), высказанные им ­где-то на излете еще XVIII века: «Ничего не забыли. Ничему не научились!».

Традиционно, в отличие от календарного измерения, у историков нет единого мнения относительно того, когда начался «исторический» XIX век. Одни склонны считать, что истоки его следует искать 5 мая 1789 года, когда в условиях жесточайшего политического кризиса французский король Людовик XVI созвал Генеральные штаты — представительный орган, предшествовавший краху французской монархии, что, в целом, не остановило начало Великой Французской революции. Другие же полагают, что источником всего стала именно сама Великая Французская революция (а это 14 июля 1789 года), положившая конец прежнему веку «Просвещения» и открывшая эпоху социальных революций.

Есть мнение, что технически и технологически XIX век начался еще раньше — с момента изобретения (или получения патента на изобретение) английским механиком Джеймсом Уаттом парового двигателя (а это 1784 год), что повлекло за собой промышленный переворот в Англии, а потом и во всей Европе. Социальные и технологические революции, действительно, преследовали весь наступивший «век угля и пара». С 1801 по 1901 год мир испытал последствия как минимум трех волн социальных потрясений (европейские революции 1830, 1848 годов и Парижская коммуна 1871 года) и еще одной промышленной революции, добавившей к упомянутому нами эпитету еще и электричество. И, как мы видим сегодня, если паровые машины в ХХ веке и уступили свое место более эффективным двигателям внутреннего сгорания, то от прочего наследства XIX века — угля и электричества — в свете текущего энергетического кризиса человечество пока отказаться не может. И это тоже наследие XIX века.

Собственно, и русская история как составляющая истории мировой развивалась в той же парадигме. Можно спорить на тему, завершился ли русский XVIII век последним в русской истории дворцовым переворотом 11 марта 1801 года или же рубиконом, отделяющим русский XVIII век от XIX, была неудачная «военная революция» декабристов? С точки зрения технологической первый промышленный переворот в нашей стране начался в 30-е годы XIX века, а завершился уже в условиях пореформенной действительности в 80-е годы. И в этом смысле наступление «исторического» XIX века у нас выглядит более «смазанным» и растянутым во времени, нежели в Европе. Но из-за этого и менее кровавым, по крайней мере внутри страны. Несмотря на наличие серьезных социальных противоречий, угрозу революции удавалось на протяжении всего XIX столетия купировать.

Главным же водоразделом, отделяющим русское средневековье от нового времени, по общему мнению, считается отмена крепостного права, провозглашенная Манифестом императора Александра II от 19 февраля 1861 года. На сей счет мы видим полный консенсус как у современников тех событий, так и у их потомков, как у почитателей реформ, так и у их ярых противников. Вся предшествующая история XIX века в связи с этим представляется как время созревания и подготовки эпохальных перемен в стране, а вся последующая — как проведение их в жизнь, пожинание плодов и преодоление последствий.

В свете всего вышесказанного следует отметить, что на протяжении почти всего XIX столетия русская общественная мысль вела непрекращающуюся дискуссию о самоопределении России и ее месте в мире. Традиционно эту полемику отождествляют со спорами «западников» и «славянофилов». Хотя вместе они оппонировали сформулированной С. С. Уваровым теории официальной народности и с помощью последней противостояли теориям революционного переустройства страны. Казалось бы, отмена крепостного права должна была поставить точку в этих спорах. Ведь страна решительно становилась на западный путь развития. Но — нет. Спор модифицировался и продолжился. В ­какой-то степени аргументы сторон не утратили актуальности и в наши дни. По крайней мере доказательства цивилизационного своеобразия «Русского мира», которые сегодня активно востребованы в текущей общественно-­политической ситуации, если их внимательно проанализировать, как правило, были сформулированы ­где-то полтора столетия назад. И в этом можно видеть наследство, которое оставил нам позапрошлый век.

Другой острой темой, которую поставил перед историками XIX век, стало революционное движение. Очевидно, что вместе с социально-­экономической трансформацией, исподволь подтачивавшей основы феодального хозяйства и сословного устройства самодержавной России, следовало ожидать трансформацию политических институтов. А она, при всей замедленности течения нашей истории, явно отставала от потребностей текущего момента. Противоречие тут заключалось в том, что необходимость перемен ни для кого не была секретом и прекрасно осознавалась властью. Но сама же власть и тормозила перемены. Вспомним в этой связи известное суждение Николая I: «Крепостное право есть зло, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным». В итоге в подавляющем числе случаев, когда власти готовили перемены, способные кардинально изменить жизнь больших масс людей, эти проекты строились вне общественного обсуждения, группой, как сейчас говорят, доверенных «экспертов», часто очень своеобразно понимавших потребности народа и чаяния общества. Поэтому часть общества, разочарованная в возможности реального диалога с властью, встала на путь революционной борьбы. У всех на слуху знаменитое изречение В. И. Ленина о декабристах: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но дело их не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен начал революционную агитацию». А потом возникли революционные кружки, народники, террористы… Весь XIX век полноценного диалога между обществом и государством так и не случилось. Если «западники» или «славянофилы» могли надеяться, что их идеи достигнут власть предер­жащих через издававшиеся ими подцензурные печатные издания, то чуть ли не единственным способом революционеров донести до «верхов» свои идеи были допросы в застенках III Отделения (или сменившей его «охранки») или выступления на судебных процессах против них самих. Другое дело, что самодержавие не было столь кровавым, как его зачастую рисовала историческая пропаганда. Согласно бытующим в исторической литературе цифрам, за предшествующие 1917 году полстолетия военно-­полевыми судами и особыми присутствиями Сената было вынесено не более 6000 смертных приговоров по политическим делам. В реальности же казненных было гораздо меньше, ибо многие приговоры отменялись по кассации с заменой на разные сроки каторги. Во всех случаях цифры эти несоизмеримо меньше числа жертв «Большого террора», накрывшего нашу страну в 30-е годы уже ХХ века.

Следуя традиции революционно-­демократической, а затем и советской историографии, мы и сегодня во многом идеализируем фигуры русских революционеров и их борьбу за светлое будущее. Многим и сегодня импонируют их убежденность в своей правоте, личная самоотверженность, самопожертвование и желание сделать мир более справедливым. Но в свете этой харизмы зачастую замалчиваются многие пороки исповедуемых ими радикальных теорий, которые были далеки и непонятны абсолютному большинству людей. А волюнтаристские или прямо террористические методы достижения благородных целей, исповедовавшиеся частью революционеров, сегодня вызывают всеобщее отторжение.

В воззрениях представителей нарождавшегося в XIX веке русского революционного движения прослеживается ­какая-то почти религиозная вера в благотворность и «очистительность» революционного переустройства общества при крайней размытости образа будущего — т. е. социализма, в терминах той эпохи, — ради достижения которого должны быть принесены эти жертвы. В соответствии с бытовавшими во второй половине XIX века теориями прогресса постреволюционное будущее представлялось априори светлым и счастливым. Что, в общем, не соответствует действительности, ибо после любой революции следует длительный период преодоления ее последствий и переустройства мира на новых началах. Кроме того, поражает ­какая-то зацикленность на революции. Другие варианты общественного прогресса практически не рассматривались. Поэтому главной своей целью поборники революционных теорий мало-помалу стали считать не столько достижение лучшего будущего, сколько организацию самой революции, ее подготовку и осуществление. А это не одно и то же, ибо революция является средством переустройства общества, но никак не может быть конечной целью. И этому средству, как мы хорошо знаем по истории следующего, ХХ века, присущи существенные издержки в виде большого числа человеческих и материальных жертв, снижения благосостояния широких масс людей, гражданских конфликтов и вой­н, разрухи и т. д. Казалось бы, непредвзятый анализ текущей европейской действительности должен был поколебать наших революционеров в этой своей уверенности. По крайней мере, некоторые из них, например А. И. Герцен, пороки революционного пути поняли и прочувствовали. Но в массе своей никто надлежащих выводов не сделал. Более того, обожествление революции передалось следующему поколению русских революционеров и аукнулось не только кровавостью, числом жертв уже русской революции и Гражданской вой­ны, но и, к счастью, неосуществленными теориями мировой революции или перманентной революции Льва Троцкого. Корни всех этих теорий и практик тоже восходят к XIX веку. Император Александр III, следуя примеру своего деда Николая I, сумел политикой контрреформ заглушить на время эти процессы, но отнюдь не ликвидировал причины, которые их вызывали. Поэтому закономерно, что после его смерти революционное движение продолжило набирать обороты.

Невозможность политического диалога российского общества и государства, как это ни парадоксально, оказала благотворное влияние на развитие русской культуры, которая в ­какой-то степени компенсировала обществу это вынужденное молчание. Литература стала той отдушиной, где при всех издержках цензуры можно было обсуждать насущные общественные проблемы и пути их решения. Все созданные в XIX веке произведения великой русской литературы — от Пушкина и Лермонтова до Достоевского и Чехова — стали классическими не только благодаря своим чисто литературным достоинствам, но и из-за их рефлексии на насущные вопросы жизни, стоявшие перед русским обществом в разные периоды рассматриваемого нами столетия. Так она и воспринималась читателями. В той же мере все сказанное выше касается и других видов искусства, живописавших проблемы своего времени своими методами.

К концу XIX века Российская империя достигла пределов своего территориального расширения. Западные границы государства проходили с Норвегией, Германией, Австро-­Венгрией и Османской империей. Южные — по границе с Персией и Афганистаном. Во второй половине XIX века в состав России вошли территории Северного Кавказа, обширные среднеазиатские владения Хорезмского и Хивинского ханств, а также Бухарского эмирата. На Дальнем Востоке граница с Китаем, проведенная по реке Уссури, включила в состав России обширные земли в бассейне этой реки. На востоке Российская империя до 1869 года включала Аляску на Североамериканском континенте. Но с нею правительство Александра II решило расстаться, продав США. Не буду предвосхищать своего рассказа в соответствующем разделе курса, но хочу сказать, что то обилие мифов и легенд, которое породила эта вполне заурядная, по колониальным меркам XIX века, сделка заставила меня чуть подробнее остановиться на ней, чтобы развеять все сомнения наших современников относительно того, не продешевили ли мы?

Всеми этими владениями надо было управлять. Выстроенная русской имперской властью система оказалась гораздо более толерантной по сравнению с тем, как администрировали свои колониальные владения ведущие колониальные державы того времени. Достаточно вспомнить, к примеру, судьбу индейского населения в США или довольно суровые порядки колониальной администрации французского Алжира и Марокко. В практике управления Российской империи на отдельных территориях существовала широкая автономия (Финляндия и Польша до 1830 года), прямое имперское правление (та же Польша после 1830 года), а также многочисленные промежуточные варианты, учитывавшие особенности и традиции местной организации власти, сочетавшие их с центральным управлением через наместничества или генерал-­губернаторов (Закавказье и Северный Кавказ, Прибалтика, Средняя Азия, Сибирь). И это было не самое худшее наследие Российской империи.

На международной арене в XIX веке Россия дважды оказывалась втянутой в противостояние с коалициями стран, представлявших почти что всю Европу (или же ее наиболее «передовую» часть). Оте­чественная вой­на 1812 года получила емкое название «нашествия двунадесяти языков». Сильнейшая и наиболее многочисленная на тот момент армия объединенного Старого Света во главе с самим Наполеоном была, вопреки всем прогнозам, посрамлена и разгромлена русскими вой­сками под командованием М. И. Кутузова. После еще двух лет сражений на полях Европы уже в составе восстановленной антифранцузской коалиции новые условия мира были продиктованы «концертом» ведущих на тот момент европейских держав: России, Великобритании, Австрии и Пруссии на Венском конгрессе, состоявшемся в 1814–1815 годах. Конгресс подвел черту под эпохой наполеоновских вой­н, провел новые границы в Европе и впервые задался весьма современным с позиций сегодняшнего дня вопросом создания системы коллективной безопасности. Стремясь создать работающую и долговечную базу для этой системы, Александр I предложил положить в ее основание общехристианские ценности, которые тогда объединяли еще не секуляризированную Европу. Так возник Священный союз России, Австрии и Пруссии, ставивший своей целью поддержание установленного Венским конгрессом миропорядка на консервативно-­монархических началах и недопущения новой европейской революции.

Однако же при всей безупречности логических построений победителя Наполеона его стремление построить прочный мир на, казалось, незыблемых христианских ценностях, традициях и заповедях оказались тщетны. Ход времен с неизбежностью размывал монархическую солидарность отцов — основателей Священного союза, и через тридцать лет эгоистические устремления каждого из подписантов союза окончательно победили универсализм идеи, положенной в ее основу. Пожалуй, только русский император Николай I, прославившийся своей знаменитой фразой о том, что революция стоит на пороге России, но не перешагнет его, пока в нем еще есть хоть капля жизни, оставался неизменно верен букве и духу Акта 1815 года. Он, как мог, всю свою жизнь боролся с революцией внутри и вовне России, на Западе и на Востоке, и в итоге снискал себе и своей империи емкое определение «Жандарма Европы».

В конце концов охранительная политика Николая I настроила против себя весь континент, и России пришлось вторично противостоять коалиции европейских государств во время Восточной (Крымской) вой­ны. Напомню, что если в начале эта кампания началась как очередная Русско-­турецкая вой­на, то на втором ее этапе в нее вмешались Великобритания, Франция, Сардинское королевство, а бывшие подписанты Акта о создании Священного Союза — Австрия и Пруссия — заняли позицию «недружественного нейтралитета». И здесь консервативные ценности, столь рьяно продвигавшиеся Николаем I, оказали ему медвежью услугу. Он, похоже, был уверен, что выкованная в боях с французскими вой­сками в 1812–1814 годах русская армия являлась сильнейшей на континенте. Ну, и самой большой, конечно. В ­чем-то он, безусловно, был прав: никто не оспаривал ни численности, ни превосходных качеств русского солдата в штыковом бою, его выносливости и смелости. Но технологии ушли далеко вперед. Нарезное оружие, магазинные затворы, новый тип боеприпасов, паровые двигатели и прочие достижения технического прогресса обнулили эти преимущества. Империя вынуждена была смириться с унизительным поражением и последующей международной изоляцией.

Это зафиксировала новая, уже вторая за столетие международная система безопасности. Оформлена она была Парижским миром 1856 года и получила название Крымской системы, отодвигавшей Россию на задворки тогдашней внешней политики. Потребовались усилия двух поколений дипломатов, чтобы выправить эту ситуацию. Правда, попытка Российской империи вновь вписаться в европейскую повестку в качестве защитницы христианства (теперь уже в региональном масштабе) опять потерпела неудачу. Как известно, Русско-­турецкая вой­на 1877–1878 годов, спровоцированная жестоким подав­лением восстания в христианских провинциях Османской империи, последовала после неоднократных ультиматумов, предъявлявшихся турецкому султану не только Россией, но и другими христианскими странами — в первую очередь Францией и Пруссией. Поэтому миссия «защиты братьев-славян» была как бы делегирована России «концерном» европейских держав. Однако же победа русского оружия, оформленная Сан-­Стефанским мирным договором, не устроила европейцев. Причиной было слишком большое нарушение баланса сил в пользу России. Пересмотр итогов этой победы, состоявшийся на Берлинском конгрессе, вызвал глубокое разочарование в русских правящих кругах. Утверждают, что именно тогда наследник престола и будущий император Александр III сказал свою знаменитую фразу, ставшую ныне крылатой: «Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами на нас ополчатся». Честно говоря, осознание этой очевидной истины могло бы прийти и раньше. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Логично предположить, что, памятуя прошлый опыт, наша страна впредь воздержится от активного участия в новых военно-­поли­тических игрищах европейцев. Но — нет. В самом конце XIX века Россия вновь приняла участие в создании военно-­политического блока — Антанты. В ­какой-то степени это было платой за инвестиции, в которых остро нуждалась бурно развивающаяся русская промышленность. Русско-­французский союз 1893 года принес свои плоды.

В мировой историко-­экономической литературе принята, хотя и с оговорками, оценка, сделанная крупным российским экономистом П. В. Олем еще в 20-е годы ХХ века. Согласно ей иностранные капиталы, вложенные только в банковские, промышленные и торговые акционерные предприятия страны, достигали к концу XIX века 2,2 млрд руб. (в том числе 1,5 млрд руб. в промышленность), или 38% от всего акционерного российского капитала. Благодаря иностранным инвестициям, промышленность России развивалась весьма быстрыми темпами: в 1864–1886 годах среднегодовые темпы роста составляли около 4%, в 1887–1913 годах увеличились до 6,65%2. Понятны причины привлекательности русского рынка для иностранных инвесторов. Они крылись в дешевизне рабочей силы, необъятности и дешевизне природных ресурсов, обеспечивавших максимизацию прибыли.

Но эта относительно современная индустрия соседствовала с весьма архаической организацией сельского хозяйства, которое из-за особенностей условий отмены крепостного права и процесса его проведения реформировалось очень медленно. Как известно, к концу XIX века русская деревня подошла с двумя главными проблемами: аграрным перенаселением и связанным с этим малоземельем. Размеров земельных участков, которыми в большинстве своем располагали пореформенные крестьяне, еле хватало, чтобы прокормить их семьи. На расширенное (капиталистическое) производство элементарно не хватало средств. Как не хватало их на новые аграрные технологии, машины и удобрения. Поэтому, когда мы с гордостью говорим, что в конце XIX века Россия кормила своим хлебом всю Европу — это лишь половина правды. Вторая половина заключалась в том, что делалось это в ущерб собственному потреблению. Любой неурожай оборачивался голодом и смертями, которых, в принципе, можно было бы избежать. И несмотря на это хлеб вывозили. Ведь именно его экспорт служил вторым очень важным источником поступления в страну твердой валюты. Поэтому, например, в разгар голода 1891 года министр финансов Российской империи И. А. Вышеградский, подобно наркому совсем другой эпохи, без тени сомнения заявлял: «Сами недоедим, но хлеб вывезем». В социальном плане это приводило к быстрому расслое­нию деревни, обнищанию значительной ее части, уходу беднейших слоев в города, росту социальной напряженности и формированию предпосылок для революции.

Вот в самом кратком виде тот перечень вопросов, которые оставил современным студентам позапрошлый век и которые в разной степени подробности мы затронем в предлагаемом читателю курсе. Приглашаю и вас перелистнуть страницу и перенестись в XIX век.

Глава I.
«ДНЕЙ АЛЕКСАНДРОВЫХ ПРЕКРАСНОЕ НАЧАЛО…»

Пушкин сказал — как припечатал. Между тем, что творилось в душе вновь испеченного императора в те «окаянные дни» ранней весны 1801 года, доподлинно никому не известно. Сам Александр никому не говорил, что он пережил в роковую ночь убийства отца. Ну, разве что строки письма супруги Александра, великой княгини (а впоследствии императрицы), Елизаветы Алексеевны, адресованные матери — герцогине Баденской Фредерике и написанные по горячим следам произошедших событий. «Великий князь Александр, ныне император, — пишет она, — совершенно подавлен смертью своего отца, тем, каким образом тот был убит; его чувствительная душа будет вечно терзаема этим…». За истекшие более чем двести лет многие историки пытались ответить на вопрос: было ли убийство Павла I предрешено заговорщиками задолго до его осуществления, стало их фатальной ошибкой или же следствием цепи нелепых случайностей, неизбежных в такого рода делах — не суть в том. Убийство — а значит, смертный грех — было совершено, и оно стало незаживающей раной нового императора. А это в ­какой-то степени и предопределило весь характер его царствования.

Что же определяло первые решения Александра в качестве носителя верховной власти? Были ли первые акты нового царствования плодом ­какого-то заранее продуманного плана или принимались реактивно, под давлением влиятельных заговорщиков, личных представлений монарха, полученных им в ходе его образования или вообще всего предыдущего опыта? Вероятно, в той или иной мере мы имеем дело с суммой всех этих факторов. Но вот что здесь надо отметить.

Еще в середине 90-х годов XVIII века вокруг наследника престола сложился небольшой кружок молодых людей, с которыми он делился своими идеями, обсуждал планы на будущее. Среди постоянных участников этих собраний были: племянник екатерининского канцлера графа Безбородко князь Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), богатый польский вельможа на русской службе князь Адам Ежи (Адамович) Чарторыйский (1770–1861), сын одного из самых знатных и богатых людей того времени Александра Сергеевича Строганова — Павел Александрович Строганов (1772–1817) и, наконец, Николай Николаевич Новосильцев (1761–1836) — двоюродный брат упомянутого П. А. Строганова. В этом кружке задолго до 1801 года строились планы на будущее. После воцарения Александра именно эти люди составили так называемый «Негласный комитет» — неофициальный совещательный орган при императоре в первые годы его правления.

Следует также заметить, что жизненный опыт Александра и его «молодых друзей» был очень различен. Так, Строганов и Кочубей были свидетелями событий в революционной Франции. П. А. Строганов там родился, в Россию приезжал эпизодически и считал своим родным языком французский. Поскольку его родители жили при дворе Людовика XVI, то он оказался непосредственным свидетелем всей драмы королевской власти в годину революционных потрясений 1789 года. Более того, в начале революции Строганов со своим гувернером Жильбером Роммом посещал заседания Национального собрания, стал якобинцем, состоял в революционных кружках, скрывая свое аристократическое происхождение под именем Поля Очера, и был силой возвращен родственниками в Россию в 1790 году.

В. П. Кочубей попал во Францию уже в 1791–1792 годах после нескольких лет жизни за границей и, в частности, в Англии, где он изучал английскую государственную систему. По возвращении в Россию Кочубей получил назначение послом в Константинополь, где провел еще пять лет. С образовательными целями побывал в Англии и князь Адам Чарторыйский, у которого имелся также опыт совсем иного рода: он сражался против России во время Второго раздела Польши.

Самым старшим из участников этого кружка был Н. Н. Новосильцев — ко времени воцарения Александра в 1801 году ему уже исполнилось 40 лет. Он воспитывался в петербургском доме А. С. Строганова (отца Павла Александровича) как незаконнорожденный сын его сестры, а затем — в Пажеском Е. И.В. корпусе. Будучи выпущенным из корпуса в звании капитана, он принимал участие в Русско-­шведской вой­не (1788–1790 годы), а затем в подавлении польского восстания Тадеуша Костюшко, предварявшего третий раздел Польши. После воцарения Павла I вышел в отставку и поселился в Лондоне, посещая лекции по естественным наукам и медицине. Вернулся в Россию после переворота 1801 года.

Что же касается Александра, его жизненный опыт ограничивался лишь знанием петербургского двора и негативным восприятием царствования отца. Обычно, характеризуя тот интеллектуальный багаж, с которым Александр вступал на трон, его биографы указывают на большое влияние на царя его воспитателя Фредерика Сезара Лагарпа (1754–1838), руководившего занятиями цесаревича в 1782–1794 годах. Швейцарский юрист и общественный деятель, Лагарп еще до прибытия в Россию был известен своими республиканскими взглядами и приверженностью идеям философии Просвещения. Это не помешало любящей бабушке Екатерине II пригласить его в Петербург для воспитания внуков — цесаревичей Александра и Константина. Интересно, что Екатерину не смутила даже та программа обучения, которую новый наставник предложил ее внуку. В ней, наряду с изучением исторических трудов Геродота и Тацита, предполагалось значительное время уделить чтению произведений Жан-­Жака Руссо, в частности, его трудов «Об общественном договоре» и «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми», считавшимися если не революционными, то весьма радикальными. Широко известны слова самой императрицы, когда новый воспитатель изложил ей свои педагогические идеи: «Будьте якобинцем, республиканцем, кем хотите: я вас считаю честным человеком; этого мне довольно. Оставайтесь при моих внуках, всецело сохраняйте мое доверие и занимайтесь с ними с привычным вашим рвением».

Лагарп очень сблизился с Александром и старался воспитать его в духе тех либеральных ценностей, приверженцем которых был сам. Удалось ли это ему сделать, сказать не берусь, но известно, что сам император так характеризовал свое отношение к воспитателю: «Всем, что я знаю, и, может быть, всем, что во мне есть хорошего, я обязан Лагарпу». По одной из версий, именно Лагарп сломал план Екатерины II о передаче власти внуку через голову сына. Он не рекомендовал Александру участвовать в этом «тихом» перевороте бабушки и за это был ею незамедлительно выслан из России в 1795 году.

В беседах с членами Негласного комитета Александр восхищался революционной Францией и выражал наивную веру в возможность создания «истинной монархии» путем преобразований сверху. «Молодые друзья» были настроены более скептически и реалистично, но не разочаровывали великого князя, надеясь извлечь из своего положения определенные выгоды.

Так или иначе, в своем манифесте о восшествии на престол Александр I обещал подданным править «по закону и по сердцу в бозе почившей августейшей бабки нашей Государыни императрицы Екатерины Великой». Первые указы нового императора подтверждали это обещание. Уже 13–15 марта 1801 года были изданы распоряжения, отменяющие указы Павла I об отставке с военной и гражданской службы всем уволенным без суда; 15 марта была объявлена амнистия политическим заключенным и русским эмигрантам, укрывшимся от преследования за рубежом, снят запрет на импорт заграничных промышленных товаров; 31 марта было восстановлено разрешение на деятельность частных типографий и ввоз в страну иностранных книг. Наконец, 2 апреля император огласил манифест, восстанавливавший в полном объеме действие жалованных грамот дворянству и городам. Одновременно было объявлено о ликвидации Тайной экспедиции Сената и передаче следствия по политическим делам в учреждения, ведавшие уголовным судопроизводством. Один из манифестов был адресован крестьянам. В нем содержалось обещание не увеличивать налоги и разрешался вывоз сельскохозяйственных продуктов за границу.

24 декабря 1801 года был обнародован важный указ о разрешении покупки земли недворянами. Этим актом выходцам из купечества, дослужившимся до чина 8-го класса, разрешалось покупать населенные земли и владеть ими на основе договора с крестьянами. Иначе говоря, купленные таким образом крестьяне переставали быть крепостными и становились вольными. С одной стороны, считается, что этим указом было положено начало буржуазному землепользованию в России, а также разрушению вековой монополии дворян на приобретение и владение землей. Но с другой — такими полумерами заявленная цель полного освобождения крестьян не могла быть достигнута.

В общем, эти нововведения, по крайней мере внешне, возвращали Россию к «золотому веку» Екатерины и уже этим должны были удовлетворить пошатнувшееся влияние при Дворе ветеранов екатерининского правления. Однако, видимо, не удовлетворили. Подозрения относительно планов, вынашиваемых молодыми советниками нового самодержца, недоверие к ним заставили «стариков» объединиться. 5 апреля 1801 года появился указ о создании Непременного совета — законосовещательного органа при Государе (в 1810 году заменен Государственным советом). В существующей литературе этот орган, составленный из двенадцати представителей титулованной знати во главе с графом Н. И. Салтыковым (помимо них в Совет вошли доверенные лица императора и главнейшие участники заговора против Павла), обычно противопоставляется Негласному комитету. Это неправильно хотя бы потому, что Негласный комитет был органом сугубо неформальным, а Непременный совет — вполне официальным и имел регламент своей деятельности в виде особого «Наказа» императора. Создается впечатление, что мы имеем дело со своего рода компромиссом. Ведь целью заговорщиков, помимо устранения неугодного императора, было создание такой государственной системы, которая законодательно ограничила бы права любого деспота-­государя в пользу верхушки аристократии. Но при этом контроль за деятельностью монарха, создание механизма, предохраняющего от деспотических тенденций, вполне отвечали убеждениям Александра и его молодых друзей.

Другое дело, что Непременный совет был органом законосовещательным, бюрократическим, да еще и по природе своей консервативным хотя бы в силу возраста участников — ведь в его составе в основном заседали ветераны двух прежних царствований. А планы реформ Александр вынашивал именно в Негласном комитете среди более молодых людей. И неизбежно возникшая борьба поколений царедворцев за влияние на государя привела к провалу первых либеральных инициатив нового царствования. Так, Непременный совет, по сути, отсрочил на неопределенное время введение в действие первых указов Александра, в том числе и упоминавшийся указ о разрешении покупки населенных земель недворянами с условием, что живущие на этих землях крестьяне будут становиться вольными. Это сопротивление новый царь смог преодолеть только в 1804 году.

Важнейшим следствием неудачи Александра в попытке решения крестьянского вопроса было окончательное перенесение подготовки реформ в кружок «молодых друзей», причем он согласился с их мнением, что работа должна вестись в тайне. Проекты царя по крестьянскому вопросу были отсрочены, но не отменены. О них мы поговорим чуть позже.

А пока на первый план деятельности Негласного комитета вышли административные преобразования. Огромную роль в их проведении сыграл Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839) — новый член «команды» реформаторов, введенный в окружение императора В. П. Кочубеем. Этот выходец из духовного сословия окончил семинарию, но отказался от карьеры священнослужителя. Свою службу он начал домашним секретарем князя А. Б. Куракина, совмещая эту работу с преподавательской деятельностью в духовной семинарии при Александро-­Невской лавре. Молодой секретарь настолько хорошо вел дела своего патрона, что, когда тот был назначен в 1795 году на должность генерал-­прокурора, то предложил своему секретарю перейти вместе с ним на действительную государственную службу. Несмотря на сомнения и увещевания епархиального начальства, Сперанский сделал выбор, резко изменивший его жизнь, и 2 января 1797 года был зачислен делопроизводителем в канцелярию генерал-­прокурора с чином титулярного советника.

Личные деловые качества, пунктуальность и исполнительность новоиспеченного чиновника сделали его взлет на государственной службе стремительным. Всего через три месяца после своего вступления в гражданскую службу, он получил чин коллежского асессора; через девять месяцев, 1 января 1798 года, был пожалован надворным советником, 18 сентября — коллежским, а 8 декабря 1799 года — статским советником. После переворота 1801 года Сперанский был переведен в штат Непременного совета помощником статс-­секретаря Д. П. Трощинского (автора манифеста о восшествии Александра I на престол и члена этого органа). В этом качестве он и обратил на себя внимание В. П. Кочубея, который представил его императору и своим молодым друзьям, как раз начинавшим разработку административных реформ. Став 9 июля 1801 года действительным тайным советником, Сперанский активно включился в работу.

В сентябре 1802 года был обнародован указ о создании новых органов высшей исполнительной власти — восьми министерств: военного, военно-­морского, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции, а также Государственного казначейства на правах министерства. В отличие от коллегий с их коллегиальным консенсусом в принятии решений, структура новых органов управления строилась на принципе единоначалия министра над своими подчиненными и личной ответственности перед императором. Министры и главноуправляющие департаментов на правах министров, в свою очередь, образовывали Комитет министров, в котором каждый из них обязывался выносить на обсуждение свои всеподданнейшие доклады императору. Правда, первоначально статус Комитета министров был неопределенным, и лишь в 1811 году появился соответствующий документ, определяющий его прерогативы, а также был скорректирован его состав.

Практически одновременно с созданием министерств была осуществлена и сенатская реформа. Указом о правах Сената того же 1802 года он определялся как «верховное место империи», чья власть ограничивалась лишь властью императора. Министры должны были подавать в Сенат ежегодные отчеты, которые тот мог опротестовать перед государем. Этот пункт был с восторгом принят старыми аристократами и стал через несколько месяцев причиной конфликта царя с Сенатом, когда была сделана попытка опротестовать доклад военного министра, уже утвержденный императором. Речь шла об установлении сроков обязательной службы дворян, не выслуживших офицерского чина. Сенат усмотрел в этом нарушение дворянских привилегий, гарантированных «Жалованной грамотой дворянству». В результате конфликта последовал указ от 21 марта 1803 года, запрещавший Сенату делать представления на вновь изданные законы. В 1805 г. серией новых узаконений Сенат был, по сути, превращен в чисто судебное учреждение с некоторыми административными функциями. Главным же органом управления империи стал, таким образом, Комитет министров.

Вернулся Александр и к крестьянскому вопросу. На сей раз поводом для этого стала инициатива представителя сановной аристократии графа Румянцева, пожелавшего отпустить своих крепостных на волю и просившего установить для этого законный порядок. Он и был установлен 20 февраля 1803 года указом «О вольных хлебопашцах». Этот документ важен не практической стороной своего воплощения, а прецедентом. Впервые после отмены Юрьева дня в 1649 году закон прокламировал саму юридическую возможность владельца крепостных отпустить их на волю. Правда, при этом оговаривалось обременение: необходимость освобождения крестьян с землей, во избежание появления в России слоя «маргинализированных пролетариев». Именно благодаря этому прецеденту полстолетия спустя данное положение легло в основу крестьянской реформы 1861 года. Хотя результаты применения этого указа на практике были мизерны. За все время действия указа о вольных хлебопашцах его нормой воспользовались, по подсчетам историков, лишь 111 829 душ мужского пола, т. е. примерно 2% всех крепостных.

Спустя год правительство сделало еще один шаг в крестьянском вопросе: 20 февраля 1804 года появилось «Положение о лифляндских крестьянах». Поскольку норма о запрете продажи крепостных без земли уже существовала в местном законодательстве, то предложенное александровскими реформаторами решение крестьянского вопроса было иным. Крестьяне были объявлены так называемыми «дворохозяевами», т. е., говоря современным языком, пожизненными наследственными арендаторами земли, с правом выкупа своего участка в собственность. Согласно положению, «дворохозяева» освобождались от рекрутской повинности, а телесному наказанию могли быть подвергнуты лишь по приговору суда. Четко определялись размеры их повинностей и платежей в пользу местных дворян-­землевладельцев. Указанные законы не распространялись на безземельных крестьян-­батраков. Несколько позже «лифляндское» крестьянское законодательство было распространено и на Эстляндию. Таким образом, в прибалтийской деревне создавались условия для возникновения слоя зажиточного крестьянства.

Говоря о попытках решения крестьянского вопроса в годы царствования Александра I, следует упомянуть и о том, что в это время прекратилась практика пожалования государственных крестьян помещикам, столь распространенная в предыдущие царствования. Указом 12 декабря 1801 года в газетах было запрещено размещать объявления о продаже крестьян без земли с разрушением семей. Правда, находчивые рекламодатели сразу же вышли из положения, заменив слово «продажа» на слово «аренда». И благодаря этому в царствование Александра I около 350 000 крестьян были формально переданы во временную аренду, а по факту проданы.

Еще одной важной реформой, оказавшей существенное влияние на все последующее развитие страны, стала образовательная реформа, инициированная Александром I в 1803 году. Для координации преобразований в этой сфере в чреде первых министерств было создано особое Министерство народного просвещения, которое возглавил один из последних фаворитов Екатерины II граф П. В. Завадовский. Согласно опубликованному положению об устройстве учебных заведений империи, территория России была разделена на пять учебных округов, в которых создавались три типа учебных заведений: низшие (приходские, уездные училища); средние (классические гимназии в губернских городах) и высшие (университеты). Предполагалась преемственность программ обучения всех перечисленных ступеней. А университеты к тому же должны были играть в этой системе роль методических центров учебных округов, где осуществлялась подготовка кадров, разрабатывались программы и пособия для училищ всех уровней. Если до этого в России существовал лишь один университет — Московский, то в 1802 году был восстановлен Дерптский университет, с преподаванием на немецком языке; в 1803 году открыт университет в Вильно — где преподавание велось по-польски; в 1804 году основаны Харьковский и Казанский университеты. Тогда же был открыт Педагогический институт в Петербурге, позже переименованный в Главный педагогический институт, а с 1819 года преобразованный в Санкт-­Петербургский университет. Он стал шестым университетом и центром нового Санкт-­Петербургского учебного округа.

Университеты к тому же получили широкие права внутренней автономии. Согласно введенному в действие в 1803 году Уставу Императорских Российских университетов была разрешена выборность университетской администрации, а также профессоров и заведующих кафедрами; определена организационная структура, очерчен круг вопросов внутреннего управления и распорядка, которые университетская корпорация могла решать, не обращаясь к имперским властям; определены полномочия корпоративного университетского суда; утвер­ждена единообразная система научной аттестации. Значение образовательной реформы Александра I состоит в том, что введенная им в образовательный обиход практика университетской автономии в дальнейшем в разное время при разных политических режимах расширяла свои границы или, наоборот, сужала их, но уже никогда в истории России не отменялась. Действует она и ныне.

Помимо образовательной системы, подведомственной Министерству народного просвещения, в России стали открываться и другие типы учебных заведений. Прежде всего это — лицеи. В 1805 г. был открыт Демидовский лицей в Ярославле (ныне ЯрГУ им. Демидова), а в 1811 г. — знаменитый Царскосельский лицей, из стен которого вышли А. С. Пушкин, А. А. Дельвиг, князь А. М. Горчаков и др. Позже, в 1820 году, был открыт и Нежинский лицей князя Безбородко. Также были созданы и специализированные учебные заведения, такие как Московское коммерческое училище (1804 год), Институт путей сообщения (1810 год). Таким образом, при Александре I была продолжена, расширена и скорректирована начатая Екатериной II работа по созданию комплексной системы народного образования. На ее содержание и развитие были ассигнованы значительные средства. При этом по-прежнему образование оставалось недоступным для значительной части населения, прежде всего крестьян.

Примерно в то же время (в 1803 году) по поручению императора М. М. Сперанский составил «Записку об устройстве судебных и правительственных учреждений в России», в которой проявил себя сторонником конституционной монархии, создаваемой путем постепенного реформирования общества на основе тщательно разработанного плана. Однако практического значения «Записка…» не имела в силу того, что как раз в 1805–1807 годах Россия оказалась втянутой в довольно затратную и к тому же неудачную вой­ну в Европе против Наполеона на стороне III антифранцузской коалиции (об этом поговорим позже). Лишь после подписания Тильзитского мира, в условиях внутриполитического кризиса Александр вновь обратился к планам реформ.

Нововведениями стали довольно частные, но от этого не менее показательные реформы. Указ 3 апреля 1809 года о придворных званиях определял, что эти звания не являются отличием и не дают права на чин. Согласно данному документу, придворные лишались звания, если не состояли на действительной государственной службе. Этот указ дополнялся еще одной новеллой. Согласно следующему указу 6 августа того же года устанавливались новые правила чинопроизводства. Теперь для получения соответствующего ранга чиновнику, начиная с коллежского асессора и выше, требовался университетский диплом, а при отсутствии такового следовало сдать особый экзамен по специальной программе. Оба указа наглядно демонстрировали, какие люди требовались императору для замышлявшихся им преобразований. Оба указа вызвали недовольство и переполох как в придворном, так и чиновном обществе.

В 1809 году Сперанским был представлен общий план реформ в виде обширного документа под названием «Введение к Уложению государственных законов», который может рассматриваться не только как изложение реформаторских идей самого автора этого проекта, но в ­какой-то мере как манифест о намерениях одобрившего данный проект императора. Во введении к своему детищу Сперанский настаивал на тождестве исторических судеб России и Европы, тех процессов, которые в них происходили. Он указывал на преемственность своего проекта с попытками реформ русской жизни, предпринимавшихся ранее Уложенной комиссией Екатерины II и даже некоторыми узаконениями Анны Иоанновны. Указывая на очевидные признаки кризиса общества, где исчезло уважение к чинам и титулам, был подорван авторитет власти, Сперанский утверждал насущную необходимость перемен. Среди них он называет необходимость введения подлинного разделения власти на три равноправные ветви: законодательную, исполнительную и судебную. Причем законодательная власть должна осуществляться через систему выборных органов — дум, начиная с волостных и кончая Государственной думой, без согласия которой самодержец не должен иметь право издавать законы, за исключением тех случаев, когда речь идет о спасении Отечества. Государственная дума, по мысли Сперанского, должна осуществлять контроль за исполнительной властью — правительством, министры которого ответственны перед ней за свои действия. Согласно проекту, за императором оставалось право распустить думу и назначить новые выборы. Члены губернских дум должны делегировать (избирать) своих представителей в высший судебный орган страны — Сенат. Ну а вершиной государственной системы, по плану Сперанского, являлся новый законосовещательный орган при императоре — Государственный совет. Члены его должны назначаться Государем, который сам в нем и председательствует. В состав Совета должны входить министры и другие высшие должностные лица империи. По мысли Сперанского, возникающие в Государственном совете разногласия должны разрешаться императором по своему выбору. Ни один закон не мог вступить в действие без обсуждения в Государственной думе и Государственном совете.

Не обошел Сперанский и проблему гражданских прав и свобод. Он полагал, что ими должно быть наделено все население страны. Политическими правами, т. е. правом участия в выборах, предполагалось наделить граждан, владеющих землей и капиталами, включая государственных крестьян. Право быть избранным, по Сперанскому, ограничивалось имущественным цензом. Уже из этого ясно, что рассматриваемый проект не предполагал ликвидации крепостного права. Хотя при этом он прокламировал невозможность наказания ­кого-либо, включая крепостных, без санкции суда. Реформатор считал, что отменить крепостное право единовременным законодательным актом невозможно, но следует создавать условия, при которых помещикам самим станет выгодно отпускать крестьян на волю.

Предложения Сперанского содержали также план поэтапного осуществления реформ. Первым шагом предполагалось учреждение в начале 1810 года Государственного совета, которому предполагалось поручить обсуждение «Гражданского уложения» — т. е. законов об основных правах сословий, а также финансовой системы государства. Обсудив «Гражданское уложение», Совет должен был обсудить законы об исполнительной и судебной власти. Все эти документы в совокупности должны были составить к маю 1810 года «Государственное уложение» (т. е., говоря современным языком, Конституцию), после чего можно было бы приступить к выборам депутатов.

Реализация этого проекта должна была превратить Россию в конституционную монархию, где власть государя была бы ограничена двухпалатным законодательным органом парламентского типа. Некоторые историки полагают, что можно даже говорить о переходе к буржуазной монархии, однако, поскольку проект Сперанского сохранял сословную организацию общества и, тем более, крепостное право, это утверждение нельзя считать верным.

1 января 1810 года был объявлен Манифест о замене Непременного совета Государственным советом. В него вошли 35 высших сановников, назначенных царем. Деятельность нового органа регламентировалась специальными документами, также подготовленными Сперанским. Поскольку создание Государственного совета рассматривалось в качестве первого этапа преобразований и именно он должен был утверждать планы дальнейших реформ, то поначалу ему были приданы широкие полномочия, которыми он затем должен был поделиться с Государственной думой. При этом, однако, было установлено, что решения Государственного совета будут вступать в силу лишь после их утверждения императором. Вместе с тем, если по первоначальному плану Государственный совет должен был координировать деятельность всех других органов власти, то теперь он получал и законосовещательные функции, потому что новой системы органов власти еще не было и их только предстояло создавать.

В соответствии с этим планом уже в первые месяцы 1810 года состоялось обсуждение проблемы регулирования государственных финансов, оказавшихся в расстроенном состоянии из-за постоянных вой­н, в которые в первое десятилетие XIX века была втянута страна. Сперанскому было поручено предложить путь стабилизации финансового положения страны, что и им было сделано в «Плане финансов». Этот план лег в основу царского манифеста 2 февраля 1810 года и предписывал прекращение выпуска обесценившихся ассигнаций, ликвидацию бюджетного дефицита и увеличение налогов, в том числе на дворянские имения. Меры эти дали известный результат, и уже в следующем году дефицит бюджета сократился, а доходы государства возросли.

Одновременно в течение 1810 года Государственный совет обсуждал подготовленный Сперанским проект «Уложения гражданских законов» и даже одобрил первые две его части. Однако осуществление следующих этапов реформы затянулось. Только летом 1810 года началось преобразование созданных ранее министерств, завершившееся к июню 1811 года: было ликвидировано Министерство коммерции, созданы министерства полиции и путей сообщения и более мелкие нововведения.

В начале 1811 года Сперанский представил и новый проект реорганизации Сената. Суть этого проекта сводилась к разделению Сената на два отдельных ведомства: Сенат Правительствующий, состоящий из министров, и Сенат Судебный. Предполагалось, что члены Судебного Сената должны были частично назначаться государем, а частично избираться от дворянства. Но и этот весьма умеренный проект был отвергнут большинством членов Государственного совета, и, хотя царь все равно утвердил его, реализован он так и не был. На этом реформы начала царствования Александра I закончились.

Сам Сперанский чувствовал постоянно возрастающее сопротивление к своим инициативам. В октябре 1811 года он обратился к императору с прошением об отставке, но получил отказ. И, тем не менее, дни Сперанского в качестве главного вдохновителя преобразований начала XIX века были сочтены. Против него сложилась широкая коалиция из числа придворных аристократов и верхушки чиновной бюрократии.

Уже само возвышение Сперанского — выскочки, с точки зрения аристократов, — и превращение его в первого министра вызывали зависть и злобу в придворных кругах. После указов, регламентировавших государственную службу ненависть к «поповичу» еще более усилилась, и, по его собственному признанию, он стал объектом насмешек, карикатур и злобных выпадов: ведь подготовленные им указы посягали на давно установившийся и очень удобный для дворянства и чиновничества порядок. Когда же был создан Государственный совет, всеобщее недовольство еще больше усилилось.

Придворную партию противников Сперанского возглавила сестра Александра I великая княгиня Екатерина Павловна. В 1809 году она вышла замуж за принца Георга Ольденбургского. По этому случаю принц был пожалован должностью Тверского, Ярославского и Новгородского губернатора. Вместе с супругой он обосновался в Твери. Резиденция Тверского губернатора стала центром притяжения противников реформ. Сама Екатерина Павловна называла конституцию «совершенным вздором», а самого Сперанского «преступником», овла­девшим волей ее слабохарактерного брата. Однако главный удар по Сперанскому нанесла не она, а один из ее главных идейных союзников, известный русский историк, журналист и издатель Николай Михайлович Карамзин. После смерти графа Завадовского в 1812 году освободилось место министра народного просвещения, и Екатерина Павловна выступила с идеей назначения на вакантное место Карамзина. Сперанский имел смелость выступить против…

15 марта 1811 года император посетил Тверь. При встрече с сестрой он получил из ее рук записку Н. М. Карамзина «О древней и новой России», в которой в систематизированном виде были собраны все аргументы противников реформ и содержалась резкая критика мероприятий, проводимых правительством. Карамзин доказывал, что проводимые в стране реформы несвоевременны и противоречат самому «духу народа». Он доказывал, что Россия исстари «основалась победами и единоначалием, но гибла от разновластия, а спасалась муд­рым самодержавием». Из этих рассуждений делался вывод, что стране нужны не реформы, а «патриархальная власть». И если назначенные на высокие посты чиновники не желают или не хотят «ревностно блюсти» интересы государства, то вина за это лежит не на системе самодержавия, а на «худом избрании лиц» и «худом образовании властей».

При всем публицистическом таланте и эрудиции Н. М. Карамзина многие его аргументы были известны и раньше. Известны они были и царю. Однако на сей раз эти взгляды были сконцентрированы в одном документе, написанном человеком, не причастным ко Двору, не облеченным властью, которую бы он боялся потерять. Для Александра это стало знаком того, что неприятие его политики охватило широкие слои общества, а голос Карамзина был голосом общественного мнения.

Опасаясь дворянской фронды, под влиянием интриг и доносов на Сперанского (его обвиняли в масонстве, в революционных убеждениях, в том, что он французский шпион, сообщали о всех неосторожных высказываниях в адрес государя), Александр в конце концов решил пожертвовать своим сотрудником в угоду общественному спокойствию. Не будем забывать также, что приближалась вой­на с Наполеоном, и это обстоятельство также требовало от императора прекратить внутренние распри перед лицом внешнего врага.

29 марта 1812 года Сперанский без суда и следствия был выслан в Нижний Новгород, а в сентябре того же года, когда Наполеон захватил Москву, опальный реформатор был отправлен дальше, — в Пермь под надзор полиции. О том, что для императора этот шаг был вынужденным, говорит тот факт, что по окончании наполеоновских вой­н в 1816 году императорским указом Сперанский был полностью реабилитирован, назначен пензенским губернатором, а в 1819 году и вовсе получил повышение — был назначен генерал-­губернатором Сибири3.

Теперь перейдем к вопросам внешней политики. Первые шаги нового императора здесь свидетельствовали о нежелании вмешиваться в англо-­французское соперничество на Европейском континенте. 5 ноября 1801 года в Петербурге была подписана англо-­русская морская конвенция, нормализовавшая отношения двух стран после метаний Павла I, заведших эти отношения в непроходимый тупик. Месяцем раньше, в октябре того же года, был подписан мир с Францией, не принесший России ­каких-либо выгод, но давший стране мирную передышку для приведения в порядок армии и финансов. Однако эта передышка оказалась недолгой.

Франция с 1803 года начала активную экспансию в южногерманские княжества: Баварию, Вюртемберг, Ганновер и Баден, находившиеся под покровительством Пруссии и России. Причем в Бадене весной 1804 года по приказу Наполеона был захвачен, вывезен во Францию и там расстрелян по приговору военного трибунала член французской королевской семьи герцог Энгиенский. Расправа над принцем крови королевского дома Бурбонов вызвала гнев всех монархов Европы. Из европейских стран Россия отреагировала на это событие особенно остро. В Париж была послана нота с требованием обеспечить безопасность германских государств, на что был получен ответ, содержавший недвусмысленный намек на убийство Павла I. Александр I счел упоминание о трагедии оскорблением. В мае 1804 года русский посол был отозван из Франции, и началась подготовка к новой вой­не.

11 апреля 1805 года в Петербурге была подписана англо-­русская союзная конвенция, по которой Россия обязалась выставить против Наполеона армию численностью 115 000 человек, а Англия — выплатить субсидию в размере 1 250 000 фунтов стерлингов на мобилизацию этих вой­ск (позже их численность была увеличена до 180 000 человек). Кроме того, англичане обязывались принять участие в будущих боевых действиях как на море, так и на суше. Подписанием этой конвенции было заложено создание уже очередной III Антифранцузской коалиции. Осенью 1805 года к ней присоединилась Австро-­Венгрия, а потом — Швеция и Неаполитанское королевство.

Возобновив борьбу с Великобританией, Наполеон стал готовиться к осуществлению своего амбициозного плана высадки на Британских островах. Для этого в Булони, на французском берегу Ла-­Манша им был организован военный лагерь для подготовки вой­ск и флота для вторжения на Туманный Альбион. К сентябрю 1805 года там были сконцентрированы значительные силы и средства. «Мне нужно только три дня туманной погоды, — говорил маленький корсиканец, — и я буду господином Лондона, парламента и Английского банка». Однако же согласованные планы России и Австро-­Венгрии начать вторжение во Францию со стороны Баварии заставили императора всех французов изменить планы. По его приказу силы, собранные в Булонском лагере, были построены в походный порядок и двинулись через всю Францию к франко-­баварской границе. Через 20 дней французы уже были на Дунае. Окруженная в Ульме австрийская армия со всеми своими знаменами, литаврами, тылами, арсеналами и складами боеприпасов сдалась на милость победителя. 13 ноября 1805 года Наполеон въехал в Вену. Бежавший из своей столицы австрийский император Франц II запросил перемирия, но оно было отклонено.

Теперь все надежды союзников возлагались на русскую армию. Между тем выдвинувшиеся к театру военных действий русские вой­ска общей численностью около 45 000 человек под командованием М. И. Кутузова даже не успели вой­ти в соприкосновение с французами, когда судьба австрийской армии была уже решена. Поэтому Кутузову пришлось отступать, отбивая атаки наседавшего французского авангарда. Потеряв около 12 000 человек, он все же смог вывести большую часть вверенных ему сил в район Ольмюца, где находился Александр I. Там же находился и Франц II c остатками своих вой­ск, сумевших вырваться из Ульма. Вместе с частями русской гвардии и армии, сопровождавшими Александра I, общая численность союзных вой­ск составляла около 90 000 человек.

Молодой русский император жаждал славы и рвался в бой. Поэтому все попытки умудренного и опытного М. И. Кутузова убедить царя не вступать в сражение и затягивать в вой­ну до предполагаемого вступления в нее Пруссию были безрезультатными. Противники искали встречи друг с другом. И она состоялась 2 декабря 1805 года у деревни Аустерлиц в 120 км севернее Вены. В сражении под Аустерлицем объединенные русско-­австрийские вой­ска потерпели сокрушительное поражение.

Чтобы навязать противнику собственный план сражения, Наполеон подготовил коварную ловушку. Французские вой­ска численностью около 50 тысяч человек подошли к Аустерлицу и остановились неподалеку, даже не заняв господствующие над местностью Праценские высоты, демонстрируя тем самым нерешительность.

И этому поверили, однако главнокомандующие коалиции не знали, что на расстоянии одного перехода от Аустерлица ожидает приказа отдельный корпус маршала Даву, готовый в любой момент пополнить французскую армию, увеличив общую численность французов до 73 000 человек.

Уверенные в своем численном превосходстве, союзники бросили практически половину своих сил на правый фланг французской армии, стремясь обойти противника, отрезать его от Вены и окружить. Бонапарт именно этого и добивался. Поначалу сражение проходило с переменным успехом, но едва центр русско-­австрийской армии немного ослаб, Наполеон нанес решительный удар. Бездействующие до поры до времени французские вой­ска, размещенные напротив Праценских высот, двинулись в бой и рассекли диспозицию противника практически пополам. Наполеону оставалось лишь поочередно расправиться с левым и правым флангами врага.

Союзники потеряли 15 000 убитыми и 20 000 пленными, всю артиллерию и обоз. Французы потеряли 9000 человек, но одержали убедительную победу. Победа под Аустерлицем стала вершиной стратегического гения Наполеона и одним из его главных триумфов. «Солнце Аустерлица» — так называл он эту свою победу.

После катастрофы Аустерлица Франц II заявил Александру, что продолжать вой­ну не имеет смысла, и обратился к Наполеону с просьбой о заключении мира. Мир был заключен в Пресбурге 26 декабря 1805 года. Согласно его условиям Австрия уступала Наполеону Венецианскую область, Истрию (кроме Триеста) и Далмацию и признавала все французские захваты в Италии. Кроме того, Австрия лишалась также всех своих владений к западу от Каринтии, которые теперь переходили под власть главных союзников Наполеона в пределах Австро-­Венгерской империи: Баварии, Вюртемберга и Бадена. Изменения, предусмотренные Пресбургским миром 1805 года, сыграли в дальнейшем важную роль в решении о роспуске Священной Римской империи германской нации в 1806 году.

Поскольку главным застрельщиком всех антифранцузских коалиций выступала Англия, то Наполеон подготовил план, позволявший одним молниеносным ударом вывести из вой­ны этого опаснейшего противника. Французский император все же предполагал осуществить давно запланированную им десантную операцию на Британских островах. На тот момент было два полководца, которым в прошлом удалось это сделать. Первым был Юлий Цезарь, который, как известно, высадился на Британские острова в 55 году до н. э. Вторым же — герцог Нормандии Вильгельм Завоеватель, повторивший путь Цезаря в 1066 году. И уже это обстоятельство говорило о великих амбициях великого француза.

Но 55 год до н. э. и даже 1066 год — это не 1805 год, а британская армия образца начала XIX века, хотя и проигрывала в боеспособности победоносным французским вой­скам, но все же сделала громадный шаг вперед от плохо вооруженного ополчения бриттов или англо-­саксов прежних эпох. Дело оставалось за малым — преодолеть Ла-­Манш. И вот к середине 1805 года Наполеон сосредотачивает в Булони десант численностью около 180 000 человек и соответствующее количество барж и шлюпов.

Но этому препятствовал британский флот, как его образно называл сам Наполеон, «деревянные стены Англии». На тот момент английский флот насчитывал 202 линейных корабля и 277 фрегатов. Эти корабли отвечали последним требованиям, были быстрыми и маневренными, экипажи их были хорошо обучены, имели боевой опыт и высокий моральный дух. Но главное — возглавлял их один из лучших флотоводцев своего времени, который был любим и почитаем и среди простых матросов, адмирал Горацио Нельсон.

Чтобы перевезти десант на британский берег, французам требовалась поддержка своего флота. А с ним было не очень… У Франции не было и четверти мощи британского флота (38 линейных кораблей и 35 фрегатов, разбросанных в различных портах). Но главной проблемой были кадры: во время революции было репрессировано много морских офицеров, экипажи были плохо подготовлены. Из-за постоянной морской блокады англичан они не имели достаточного боевого опыта и не отличались хорошей дисциплиной. Правда, у французов была помощь в виде испанского флота, который, в свою очередь, морально устарел и в еще большей степени уступал англичанам.

Прекрасно понимая все слабые стороны своего флота, Наполеон решил отвлечь внимание противника ложным походом на Карибы. Испанский и французский флоты под командованием адмирала Шарля Пьера Вильнева сумели усыпить бдительность англичан и несколько побеспокоили английские владения на Карибских островах. Впрочем, по возвращении к берегам Старого Света англичане уже ждали своих противников у мыса Финистерра. В этом бою испанцы потеряли два корабля. Вильнев проигнорировал требования Наполеона вести корабли в Брест и почел за благо укрыться на несколько месяцев в испанском порту Кадис, где его блокировали британцы. Тогда Наполеон приказал Вильневу сниматься с якорей и прорываться к Картахене, чтобы соединиться там с силами испанского контр-­адмирала Сальседо, а оттуда следовать к Бресту. 19 октября Вильнев вышел из Кадиса. Рано утром 21 октября в 10 милях от мыса Трафальгар французы увидели приближающуюся английскую эскадру.

Как известно, в разыгравшемся вслед за тем сражении франко-­испанский флот был разгромлен, и это поставило крест на дальнейших экспансионистских планах Наполеона в отношении Британии. 12 кораблей союзников были захвачены на абордаж. Командующий французской эскадрой сдался в плен4 после захвата англичанами его флагманского корабля. Наиболее ожесточенную борьбу вел испанский адмирал Федерико Гравина. Его флагман стоял один против двух британских линейных кораблей. Он сам проявил в бою невероятное мужество, был несколько раз ранен, от чего позже скончался. Всего союзники потеряли 18 кораблей и 15 000 человек убитыми, ранеными и пленными. Англичане же не потеряли ни одного своего корабля, а раненных и убитых насчитали всего 2000 человек. Как известно, в ходе боя погиб и командующий английской эскадры адмирал Нельсон. Французский стрелок разглядел его на мостике по характерной черной повязке на глазу и выстрелил в него из мушкета. Пуля прошла через плечо и застряла в позвоночнике. Нельсона унесли в лазарет, но и там, находясь при смерти, он требовал отчета о бое и руководил им, пока не умер.

Таким образом, лишившись возможности вторгнуться на Британские острова, Наполеон был обречен на продолжение экспансии в Европе.

Тем временем, оказавшись перед перспективой в одиночку вести вой­ну с Наполеоном на континенте, русская дипломатия развернула бурную активность в двух направлениях. В Лондон была направлена миссия Г. А. Строганова, задачей которой были переговоры о дальнейшей вооруженной борьбе с Наполеоном, а в Париж прибыла миссия русского поверенного П. Я. Убри, который должен был прозондировать почву под идеей заключения русско-­французского мирного договора.

Переговоры Убри показали, что Франция не ищет мира и не собирается отказываться от своих завоеваний или делить свое влияние на континенте с Россией. Подписанная в Париже по итогам переговоров русско-­французская конвенция фактически признавала все французские приобретения в Европе. Поэтому в дальнейшем она не была Россией ратифицирована. Миссия Строганова из-за неопределенности военно-­политического положения в Европе также затягивалась.

Теперь Россия рассчитывала на союз с Пруссией, Швецией и Англией (IV Антифранцузская коалиция). Благо прусский король Фридрих Вильгельм III ­решился-таки вступить в вой­ну. После Аустерлица он обещал Австрии свою поддержку, но в итоге в вой­ну не вступил, заняв выжидательную позицию. Это решение объяснялось тем, что король надеялся, что Франция предложит ему за его нейтралитет Ганновер (по условиям Парижского мира 15 февраля 1806 года Пруссия все же оккупировала эти области) и другие земли на севере, или хотя бы по итогам дипломатических усилий России Франция оставит захваченные в ходе военной кампании 1804–1805 годов немецкие земли. Ожидания оказались тщетными. И вот в сентябре 1806 года по приказу Фридриха Вильгельма III прусские вой­ска вторглись в Саксонию. Одновременно прусское внешнеполитическое ведомство потребовало от Франции отвести свои вой­ска от границ Пруссии.

В ответ на это французские вой­ска также нарушили границу Саксонии, нанесли пруссакам поражение в сражении при Иене и Ауэрштадте5 и вступили в Берлин. Пруссия была оккупирована французами, а сам Фридрих Вильгельм III укрылся в Мемеле на территории Российской империи.

Находясь в Берлине 21 ноября 1806 года, Наполеон подписал свой декрет о Континентальной блокаде, в соответствии с которым вводилась морская блокада Британских островов. Обычно этот акт трактуется как доказательство агрессивной экспансионистской политики исключительно Наполеона в борьбе против Великобритании, которую он считал главной виновницей всех интриг против себя на континенте. Однако же это не совсем так. Поводом для введения Континентальной блокады Британии стал во многом аналогичный акт блокады побережья Франции и союзных с ней стран, введенный незадолго до того 16 мая 1806 года декретом английского короля Георга III. Этим актом Англия объявляла о блокаде всех портов Европы, берегов и рек на всем пространстве от Эльбы до Бреста. В порты между этими двумя пунктами не допускалось ни одно нейтральное судно ни под каким предлогом. С другой стороны, нейтральные суда могли входить в порты и выходить из них свободно, если они «не грузились в ­каком-либо порту, принадлежащем врагам Его Величества, или не следовали прямо в ­какой-либо из принадлежащих врагам Его Величества портов». Иными словами, блокада («санкции», говоря современным языком) не являлась ­чем-то необычным в арсенале борьбы европейских держав ни в XVIII (вспомним английскую блокаду побережья США после революции в Америке), ни в начале XIX века, и Наполеон не первый, кто прибег к этому, в общем, как мы сегодня знаем, не самому эффективному средству.

Так или иначе, но быстрый разгром Пруссии лишал Россию ­каких-либо союзников в Европе в противостоянии Наполеону. Положение осложнялось еще и тем, что согласно Прейсбургскому миру Австрия передала Франции значительную часть Италии, что укрепляло позиции Наполеона в Средиземном море. Потенциально французы получили возможность захватить Ионические острова, полностью вытеснив Россию из Средиземноморья. Усугубляла положение и переориентация Стамбула на Париж. После битвы при Аустерлице турецкий султан Селим III признал императорский титул Наполеона и приветствовал его как «самого давнего, самого верного и необходимого союзника» Османской империи. В августе 1806 года в Стамбул прибыл французский посланник генерал О.Ф.-Б. Себастиани, который при поддержке турецкого султана пытался модернизировать империю на европейски лад. Среди предложенных им реформ были преобразования, направленные на создание регулярной армии по западным стандартам. Себастиани имел указание испортить отношения между Россией и Турцией, чтобы турки закрыли для русского флота проливы и восстановили свое влияние в Дунайских княжествах. Кроме того, французы установили контакты с Персией и намекнули туркам, что, если те будут долго раздумывать, Франция будет ориентироваться на Тегеран.

Под влиянием французов турецкий султан сместил прорусских господарей (правителей) Молдавии и Валахии, что по условиям еще Куйчку-­Кайнаджирского мира должно было происходить с согласия Петербурга. Россия отреагировала на это объявлением вой­ны. 11 ноября 1806 года сорокатысячная русская армия под командованием И. Михельсона перешла Днестр и заняла несколько турецких пограничных крепостей. Началась новая Русско-­турецкая вой­на, длившаяся до 1812 года. Англичане пытались вмешаться в этот конфликт. Эскадра под командованием адмирала Дж. Дакворта прорвалась через береговые батареи Дарданелл и, встав напротив султанского дворца на рейде Стамбула, под дулами своих пушек предъявила Порте ультиматум с требованием изгнать французскую миссию, передать дунайские княжества России, а британцам — укрепления Дарданелл. По совету французов турки стали затягивать переговоры, а французские инженеры — форсировать модернизацию дарданелльских бастионов. Поняв, что им готовится ловушка, англичане снялись с якорей и с боем прорвались в открытое море. В итоге Османская империя перешла на сторону Франции, а Англия стала союзницей России в назревавшем конфликте.

К концу 1806 года внешнеполитическая обстановка вокруг России имела явную тенденцию к ухудшению. По существу, после поражения Пруссии Франция могла полностью вытеснить Россию из европейской политики, и если Наполеон этого не делал, то только потому, что хотел использовать Петербург в своей борьбе с Англией. А чтобы купировать военную угрозу со стороны России, он предполагал образовать буферное польское государство между подконтрольной ему Европой и Россией. Напомню также, что Россия вдобавок одновременно ввязалась в вой­ну с Османской империей (см. выше) и еще вела вой­ну с Персией (1804–1813 годы).

Тем не менее Петербург решил направить против Наполеона стотысячную армию под командованием Леонтия Беннигсена. После своего вступления на престол Александр I сделал Беннигсена Виленским военным губернатором, а с 1805 года поставил командовать одной из русских армий, действовавших против Наполеона.

В ноябре 1806 года был опубликован манифест о вступлении России в новую вой­ну. Русские вой­ска вступили в Польшу и продвигались к ее столице. Узнав об этом, Наполеон двинул навстречу вой­ска под командованием маршалов Мюрата и Даву и поставил перед ними задачу взять Варшаву первыми. 28 ноября 1806 года кавалерийские части Мюрата вошли в столицу Польши. Позже туда прибыл сам Наполеон. Начались стычки с русскими.

Первое крупное сражение между противоборствующими силами состоялось 26 декабря 1806 года при Пултуске на р. Нарев. Беннигсену противостоял маршал Ланн. Битва не выявила очевидного победителя, хотя главнокомандующие обеих армий не преминули приписать победу себе6. Так или иначе, но до февраля следующего года активных боевых действий не велось. Обе армии расположились на зимних квартирах, получали подкрепление и готовились к новому противостоянию.

Следующее выяснение отношений состоялось 8 февраля 1807 года при городке Пресиш-­Эйлау в Восточной Пруссии и считается одним из самых кровопролитных сражений этой кампании. На этот раз русским вой­скам под командованием Беннигсена действительно противостоял сам Наполеон.

Накануне битвы 7 февраля упорные бои развернулись за сам городок Пресиш-­Эйлау, который трижды переходил из рук в руки, но в конце концов остался за французами. И лишь утром на следующий день, обнаружив, что русские не ушли, Наполеон понял, что стоит перед перспективой нового сражения. Беннигсен знал, что Наполеон ожидал подкрепления в виде корпусов Даву и Нея, находившихся на марше. Пока они не подошли, у русских было численное преимущество (75 000 штыков против 45 000). Стремясь его реализовать, он отдал приказ о начале сражения. Заговорили пушки. Французские батареи, развернутые чуть позади Прейсиш-­Эйлау, начали контрбатарейную стрельбу. Артиллерийская дуэль длилась более двух часов. Не дождавшись подхода резервов, Наполеон отдал приказ корпусу маршала Ожеро перейти в наступление. Французские вой­ска перешли в атаку, но в этот момент под Прейсиш-­Эйлау разыгралась настоящая снежная буря. Темп наступающих замедлился. Из-за снежной пелены атакующие вой­ска ничего не видели дальше вытянутой руки и… вышли прямо к русским батареям. Поняли они это, когда оказались на расстоянии выстрела прямой наводкой в 200–250 метров от русских орудий. Один за другим раздалось несколько орудийных залпов. А затем на французов обрушилась русская пехота. После кровопролитного двадцатиминутного боя корпус Ожеро перестал существовать. Русские перешли в контратаку.

Чтобы остановить наступающие русские порядки, Наполеон бросил в бой свой последний резерв — Старую гвардию и конницу Мюрата. Этими силами удалось остановить русское контрнаступление и спасти ситуацию. В середине дня на поле битвы ­наконец-то появился 16-тысячный корпус Даву. И Наполеон сразу же бросил его в бой, что позволило переломить его ход в пользу французов. Французские вой­ска прорвали левый фланг русской армии и заняли холм, где располагалось старое кладбище Прейсиш-­Эйлау. Там были установлены пушки. Фронт развернулся на 90 градусов, дугой охватывая русские позиции.

Положение спасла конная артиллерия будущего героя Кавказской вой­ны генерала А. П. Ермолова, которая быстро заняла позиции напротив наступающих вой­ск Даву и начала их обстрел. А затем в бой пошел прусский корпус генерала Лестока — одно из немногих уцелевших соединений прусской армии, не утерявшего боеспособность после разгрома Пруссии. Пруссаки и русские сбили французов с их позиций, захватив при этом два десятка орудий. В это время начало темнеть и бой затих.

С наступлением темноты русские вой­ска начали отход с поля боя. Поэтому Наполеон считал себя победителем в этом сражении, хотя огромные потери его армии, а также то обстоятельство что неприятель сохранил боеспособность, говорят как минимум о ничейном результате. Ну а Беннигсен уже традиционно посчитал победителем в этом сражении себя. И опять впечатления от донесений Беннигсена оказалось настолько сильными, что его назвали «победителем непобедимого». Он был награжден орденом Андрея Первозванного и пенсией в 12 000 руб­лей.

Затем вновь наступило четырехмесячное затишье. Обе стороны использовали его для тщательной и всесторонней подготовки к боям. К маю 1807 года Наполеон располагал 8 корпусами, в которых насчитывалось 228 000 человек. Получили пополнение и русские вой­ска.

В последних числах мая 1807 года к русской армии присоединился сам император. После этого русские вой­ска пришли в движение. 5 июня возглавлявший авангард армии Багратион вступил в сражение с корпусом Нея и начал его преследование. Правда, наступление длилось всего день. 7 июня по приказу Беннигсена вой­ска начали отход. 10 июня противники вновь сошлись в бою в окрестностях Гейльденберга. В ходе боестолкновения французы потеряли около 8000 человек, русские — 10 000. При этом сам Беннигсен был ранен. После этого свои основные силы Наполеон направил к Кенигсбергу — столице Восточной Пруссии. Русские же стремились помешать движению вражеских колонн. По ходу движения русская армия должна была форсировать реку Алле у городка Фридлянд. Там и состоялась битва, закончившая вой­ну и вошедшая в историю как сражение под Фридляндом.

14 июня 1807 года, дойдя до Фридланда, русский авангард обнаружил, что три полка французской кавалерии уже занимают этот город. Эти полки принадлежали корпусу маршала Ланна, который принял бой в надежде задержать русских и втянуть их в сражение. Постепенно большая часть русской армии перешла на левый берег и построилась перед французами. Положение русских осложнялось тем, что, разделенные рекой Алле, они находились в крайне невыгодном положении. Их позицию на левом берегу на две части разделял обрывистый ручей, а несколько мостов, наведенных на нем, не могли обеспечить эффективного взаимодействия между флангами. Вот в таком виде поле боя увидел Наполеон, прибывший к месту боя на следующий день.

До вечера 14 июня французские вой­ска продолжали концентрироваться у Фридлянда, а в 16 часов вся 80-тысячная французская армия прямо с марша пошла в атаку. Сначала весь удар Наполеон обрушил на русский левый фланг под командованием князя Багратиона. В 17 часов Ней из Сорталакского леса врезался в гущу русских вой­ск. На опушке леса он устроил батарею в 40 орудий и в момент атаки открыл из нее убийственный огонь. Первоначально вой­ска Багратиона остановили неприятеля. Часть корпуса Нея полегла в схватке под огнем батарей и клинками конницы. Но, в конце концов, действия 40-пушечной батареи и контрудары французской армии опрокинули русских.

Беннигсен отдал приказ к отступлению. Получив его, Багратион стал свертывать свои вой­ска в колонны для переправы (за Фридланд он был впоследствии награжден за храбрость золотой шпагой с алмазами). Началось отступление русского левого фланга к мостам, казавшееся французом паникой и воодушевлявшее их. Колонны русских вой­ск растянулись по дороге во Фридланд. Заметив это, французы придвинули батарею ближе к русским позициям и ядрами и гранатами стали обстреливать отходившие колонны. Видя приближение вражеской пехоты, находившиеся в арьергарде лейб-гвардии Измайловский и Павловский7 полки неоднократно ходили в штыковые атаки, но были вынуждены отступить под огнем превосходящих сил противника. «Огрызаясь» контратаками и сдерживая напор противника, Багратион смог вывести вой­ска к мостам и переправить их на правый берег. Правофланговая группировка русских, отделенная от частей Багратиона ручьем и озером Мюленфлис, оказалась отрезанной. Над ней нависла угроза окружения. Также получив приказ к отступлению, она пробивалась к мостам во Фридланде. Однако город уже был в руках французов. Теснимые с тыла Ланном и Мортье, русские пере­шли по мостам ручей, ворвались в город, очистили его от французов и штыками пробили себе дорогу к реке. Но из всех мостов к этому времени не сожженным оставался только один. В конце концов около 21 часа французы сбросили остатки русских в Алле. В 23 часа вечера последний грохот орудий умолк, битва закончилась. Это сражение стало поражением для русской армии, но благодаря удивительному героизму и мужеству русского солдата оно не стало разгромом. Русская армия, потеряв всю артиллерию и 25 000 человек убитыми, раненными и пленными, все же смогла выбраться из «фридландской ловушки» и сохранила боеспособность.

Оставшиеся русские вой­ска отступили к реке Прегель. Французы заняли Кенигсберг. 19 июня 1807 года передовые французские части достигли Немана и остановились на границе Российской империи у Тильзита. Здесь Александр I через главнокомандующего русской армии Л. Беннигсена прислал на французские аванпосты парламентера с предложением о перемирии. Срочно проинформированный об этом Наполеон ответил согласием.

Оказавшись перед лицом разгрома IV Антифранцузской коалиции, русский император был вынужден срочно выбирать внешнеполитическую стратегию. В его окружении сложилось несколько партий. Так, «молодые друзья» — Чарторыйский, Новосильцев, Строганов — выступали за укрепление союза с Британией и продолжение борьбы. Многие родственники императора, особенно его мать — вдовствующая императрица Мария Федоровна, а также глава МИД А. Я. Будберг, главнокомандующий вой­сками Л. Беннигсен считали, что необходимо сохранять и укреплять союз с Пруссией. Третьи — министр коммерции Н. П. Румянцев, посол в Австрии А. Б. Куракин и М. М. Сперанский — считали, что России необходимо вернуть «свободу рук», не связывая себя никакими союзническими отношениями. Они полагали, что надо отказаться от попыток установить в Европе равновесие вооруженным путем, и высказывались за необходимость установить если не дружественные, то по крайней мере мирные отношения с Францией и проводить в отношении Британии более жесткую политику. Главную задачу российского правительства они видели в торгово-­промышленном процветании. А для этого был нужен мир. Таким образом, все три партии были за мир с Францией. Но если «молодые друзья» императора хотели использовать перемирие для передышки, укрепления сою­за с Британией и другими врагами Парижа, чтобы затем продолжить борьбу, то другие группы считали, что затянувшуюся вой­ну с Францией пора заканчивать, а России выгоднее не участвовать в старом конфликте Парижа и Лондона. Да и союз с Парижем мог принести Петербургу ощутимые выгоды.

К миру с Францией толкали и проблемы, возникшие в русско-­английских отношениях. Расчеты Александра I на полноценную военную и финансовую помощь Британии не оправдались. Так, в 1806 году Лондон предоставил России только 300 000 фунтов из оговоренных 800 000. Все попытки российской дипломатии добиться выплаты оставшейся суммы натолкнулись на отказ. России пришлось самой финансировать вой­ну. В январе 1807 года встал вопрос о продлении нового русско-­английского торгового договора (предыдущий был заключен в 1797 году и срок его действия завершился). На переговорах с английским послом Стюартом министр иностранных дел России Будберг хотел несколько изменить условия договора в пользу Петербурга, но столкнулся с решительным отказом, и переговоры зашли в тупик. Кроме того, когда было объявлено о франко-­русском перемирии, предшествующим переговорам, англичане попытались его сорвать — правда, безуспешно.

Подготовка к мирным переговорам прошла в несколько этапов. Сначала Петербург объявил, что готов к переговорам, если Наполеон примет условие о сохранении территориальной целостности России. Затем русской стороной было предложено вести переговоры не сепаратно, а с участием всех участников конфликта. Париж не претендовал на российскую территорию, Наполеон сам выступил за мирные переговоры, но был против участия в них других держав, особенно Англии. Несмотря на это 21 июня 1807 года перемирие было подписано.

Встреча императоров состоялось 25 июня в Тильзите на территории Пруссии (ныне — город Советск Калининградской области) и было обставлено поразившими воображение современников условностями. Чтобы не затрагивать престижа ни одной из договаривающихся сторон (т. е. чтобы французский император не ступал на русскую землю, а русский не появлялся в французском лагере), посередине Немана был установлен огромный плот, на котором был сооружен большой шатер, обтянутый белым полотном, украшенный вензелями обоих императоров. Во втором часу пополудни синхронно с русского и французского берега одновременно устремились две лодки, из которых на плот вышли Александр и Наполеон. Императоры скрылись в шатре и в течение двух часов вели переговоры наедине. О содержании этих бесед современники могли только догадываться.

На следующий день переговоры продолжились в составе делегаций. Вопрос мира сомнений не вызывал. Франция и Россия устали от вой­ны. Надо было договориться о сближении держав (Наполеон хотел реального союза, а Александр желал сохранить «свободу рук») и допустимых границах взаимных уступок. Александр соглашался разорвать отношения с Британией и признать изменения в Европе, но требовал невмешательства Франции в русско-­турецкие отношения и сохранения прусской государственности во главе с Фридрихом Вильгельмом III. Наполеон хотел реального военно-­политического союза с Россией, чтобы закрепить господство Франции в Западной Европе, достигнутое благодаря его военным успехам. Кроме того, ему нужен был союз с Россией для борьбы с англичанами. Как минимум он рассчитывал на присоединение России к Континентальной блокаде, а максимум — на полноценное участие русских в борьбе с Англией.

Именно вопрос о союзе России и Франции вызвал больше всего споров в Тильзите. Александр был за мир, но не видел будущего у Франко-­русского союза. Российский император не хотел участвовать в Континентальной блокаде и тем более воевать с Великобританией, что повредило бы экономике страны. Кроме того, союз с Францией усиливал возможность вмешательства Парижа в русско-­турецкие отношения.

Александру первоначально удалось отделить вопрос заключения мира от проблемы создания союза двух держав. Но затем переговоры осложнились — Наполеон предложил разделить европейские владения Османской империи и уничтожить Пруссию. Александр сообщил, что Россия не заинтересована в разделе турецких владений, но предлагает компромисс — определить сферы влияния на Балканах при участии Австрии. В отношении Пруссии Александр был непреклонен — прусское государство, хоть и в усеченном виде, должно было быть сохранено. Наполеон пошел на уступку в отношении Пруссии, но потребовал выделить из нее те польские области, которые Берлин получил во время Второго и Третьего разделов Речи Посполитой. Французский император хотел восстановить польскую государственность, хоть и в весьма урезанном виде, и под протекторатом Парижа.

В результате Александр I понял, что его французский визави не примет условий России в отношении Пруссии и Турции без союзных отношений и согласился на союз с Францией. Но союз тайный. Поэтому сторонами было подписано два документа: открытый мирный договор и тайное соглашение.

Переговоры сопровождались торжественными приемами, парадами, конными прогулками, обменом подарками и прочими знаками внимания8.

В итоге 7 июля 1807 года был подписан мирный договор. Россия в лице Александра I признала все завоевания Наполеона, включая его притязания на немецкие земли. Пруссия сохраняла государственность, но теряла все земли на левом берегу Эльбы. Они переходили вновь создаваемому Вестфальскому королевству. Одновременно под протекторатом Франции из польских земель, входивших со времен разделов Речи Посполитой в Пруссию, создавалось Герцогство Варшавское. Данциг объявлялся вольным городом. К России отходил г. Белосток с областью.

Но самые неоднозначные договоренности заключались в секретном документе. По нему Россия и Франция становились военными союзниками, обязуясь выступать вместе во всех конфликтах. Было оговорено, что Россия выступит посредником в переговорах между Францией и Великобританией, но в случае, если Великобритания не примет этого посредничества и до 1 ноября 1807 года не заключит мир, Россия обязывалась порвать с ней всяческие отношения. Кроме того, Наполеон пообещал не вмешиваться в русско-­турецкую вой­ну, но при этом согласился выступить посредником в мирных переговорах, если они состоятся. В качестве платы за это Россия уступала Франции бухту Котор на восточном побережье Адриатического моря, признавала суверенитет Франции над Ионическими островами и обязывалась вывести свои вой­ска из Валахии и Молдавии.

Подписанный в Тильзите мир прекратил существование IV Антифранцузской коалиции. Он был отрицательно воспринят как русским, так и прусским общественным мнением. Тем не менее, благодаря Тильзитскому миру Россия получила мирную передышку на западных рубежах и невмешательство Франции в русско-­турецкую вой­ну на юге. Хотя нельзя не признать, что этот мир легитимизировал завоевания Наполеона в Европе и тем самым способствовал росту угрозы грядущей вой­ны с ним. Как писал об этом М. М. Сперанский: «Вероятность новой вой­ны между Россией и Францией возникла почти вместе с Тильзитским миром: самый мир заключал в себе почти все элементы вой­ны». Общественное мнение признало это соглашение позорным. И эта оценка не могла не отразиться на авторитете Александра I.

В качестве следствия Тильзитского договора 9 июля 1807 года был подписан мирный договор между Францией и Пруссией. Кроме перечисленных выше территориальных потерь, договор содержал довольно унизительные для пруссаков пункты об ограничении численности их армии 40 000 чел., требование уплатить Франции контрибуцию в 100 млн фунтов стерлингов и присоединиться к континентальной блокаде.

Великобритания ответила отказом на предложение Александра I о посредничестве. Тогда, оставаясь верной букве Тильзитского мира, Россия объявила Англии вой­ну и присоединилась к Континентальной блокаде. Прекращение торговли с этой страной пагубно отразилось на русской экономике в силу падения доходов от традиционно закупавшихся англичанами в России хлеба, железа, строевого леса, канатов и полотна для парусов королевского флота. В России стали дефицитом многие предметы роскоши, до того в изобилии экспортировавшиеся с Туманного Альбиона и имевшие стабильный спрос у русского дворянства. Упали и таможенные сборы. Правда, русское правительство не принимало строгих мер для соблюдения положений Континентальной блокады и сквозь пальцы смотрело на проникновение в Россию английской контрабанды. Это вызывало озабоченность французской стороны.

После Тильзита у России обострились отношения еще с одним союзником по IV коалиции — Швецией. Александр I предложил союзнику посредничество в мирных переговорах с Францией. Шведский король Густав IV медлил. А после того, как 12 августа 1807 года без объявления вой­ны английский флот атаковал столицу Дании Копенгаген, Александр I потребовал от Швеции содействия в закрытии Балтийского моря от флотов небалтийских государств, но получил отказ. В ноябре русское правительство вновь обратилось к шведским властям с призывом более активно противодействовать Англии, и вновь через два месяца последовал формальный отказ. Тогда в начале 1808 года русская армия численностью в 24 000 человек выдвинулась к русско-­шведской границе. 9 февраля без объявления вой­ны они перешли границу, заняли Гельсингфорс и осадили Свеаборг. Шведы отступили к Таммерфорсу и начали концентрацию там своих сил.

Официально о том, что Россия и Швеция находятся в состоянии вой­ны, было объявлено 16 марта 1808 года. К тому времени по приказу шведских властей был арестован весь личный состав русского посольства. 26 апреля сдался без боя окруженный в Свеаборге шведский гарнизон. Командование русскими вой­сками принял генерал К. Ф. Кнорринг. Александр I ставил перед ним задачу активизации боевых действий.

В марте 1808 года по льду Ботнического залива русские вой­ска двинулись к берегам Швеции. По дороге они овладели Аландскими островами и городом Умео. Однако когда началась весна, Кнорринг тоже приостановил наступление, не имея за спиной должной, как он считал, поддержки Балтийского флота. Тогда ему на смену во главе армии был назначен М. Б. Барклай-де-­Толли, получивший одновременно чин генерала и пост генерал-­губернатора Финляндии. Военные действия возобновились и были перенесены на шведский берег, создавая прямую угрозу Стокгольму.

В это время в Швеции в результате переворота сменился король. Новый монарх Карл XIII предпочел военным действиям переговоры. По их итогам 5 сентября 1809 года в финском городе Фридрихсгаме был подписан мирный договор.

По Фридрихсгамскому договору вся Финляндия вместе с Аландскими островами вошла в состав Российской империи. Русско-­шведская граница устанавливалась по Ботническому заливу, по рекам Торнео и Муонио. Швеция приняла на себя обязательство подписать мир с Францией и Данией, а также разорвать союз с Великобританией и присоединиться к Континентальной блокаде. Восстанавливалась в полном объеме русско-­шведская и русско-­финская торговля. В частности, Россия обязывалась продавать Швеции 50 000 четвертей пшеницы беспошлинно каждый год.

А пока шли бои в Финляндии, 27 октября 1807 года в Фонтебло Наполеон заключил договор с Испанией о разделе Португалии, которую французские вой­ска заняли месяц спустя. После того как под предлогом выполнения своих союзнических обязательств французы фактически оккупировали половину испанской территории, Наполеон вызвал испанского короля Карла IV и инфанта (наследника — Д.Г.) Фердинанда, в Байону, где и заставил их отречься от престола. А 4 июня 1808 года испанским королем стал Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона. Это вызвало в Испании общенациональное восстание, и после высадки в Португалии английских вой­ск восстание охватило всю эту страну. В ноябре-­декабре 1808 года Наполеон лично возглавил поход в Испанию и, разгромив повстанцев, занял Мадрид.

В феврале 1809 года последовало первое распоряжение о созыве финского сейма в городе Борго. 16 марта российский император Александр I лично открыл его, подписав накануне манифест о государственном устройстве Финляндии. При открытии сейма Александр I, сидя на специальном троне, произнес по-французски речь, в которой, между прочим, сказал: «Я обещал сохранить вашу конституцию, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет исполнение моих обещаний». На другой день члены сейма принесли присягу в том, что «признают своим государем Александра I Императора и Самодержца Всероссийского, Великого Князя Финляндского, и будут сохранять коренные законы и конституции края в том виде, как они в настоящее время существуют».

19 ноября 1809 года Александр I утвердил «Положение об учреждении главного управления в новой Финляндии». Согласно этому документу, Финляндия входила в состав империи на правах широкой автономии и именовалось Великим княжеством Финляндским. Высшим административным учреждением этого княжества становился Комитет главного управления, состоявший из 12 местных жителей (6 дворян и 6 недворян). Председательствовал в комитете генерал-­губернатор. Судом и государственным хозяйством управлял Правительственный совет. Делопроизводство велось на шведском языке. Вопросами внутреннего законодательства ведал финский сейм, избиравшийся представителями четырех сословий. У княжества была своя Конституция, таможня, внутренние налоги и казна. Все ее доходы шли на местные нужды, минуя имперские власти. Княжество было освобождено от содержания армии, флота и других военных расходов. Позже Финляндия получила еще и собственную денежную систему, что способствовало быстрому развитию там буржуазных отношений.

Присоединение Финляндии завершило эпоху русско-­шведского военного противостояния. Вой­на 1808–1809 годов стала последней в истории отношений двух стран. Ну а сам факт вхождения Финляндии в состав России имел важное значение для обеспечения безопасности Санкт-­Петербурга и всей русской Прибалтики.

Между тем, став союзником Наполеона, Александр столкнулся с широким недовольством у себя в стране. Даже императрица-мать по приезде сына из Тильзита заметила, что ей «неприятно целовать друга Бонапарта». Высшее духовенство проклинало Наполеона, дворянство фрондировало, военные говорили о «тильзитском предательстве». Один из ближайших людей в окружении Александра, Н. Н. Новосильцев еще в Тильзите предупреждал: «Государь, я должен вам напомнить о судьбе вашего отца». Само слово «Тильзит», как заметит позже А. С. Пушкин, стало «обидным звуком» для русского слуха. Некоторые остряки в великосветских салонах стали называть царя «приказчиком Наполеона».

Унизительность положения Александра почувствовал и Наполеон. Он и предложил разрешить наметившийся кризис во время личной встречи в любой точке на полпути между Петербургом и Парижем. Александр выбрал Эрфурт.

Отправляясь на встречу, Наполеон сказал своему министру иностранных дел Ш. М. Талейрану, что хочет до начала переговоров «ослепить императора Александра картиной своего могущества». Поэтому в Эрфурт были приглашены все вассальные на тот момент Франции государи (короли, князья, герцоги, курфюрсты) и знаменитости европейской культуры, включая И. В. Гете и слывшего «Вольтером Германии» К. М. Виланда. Из Парижа был вызван первый состав труппы «Комеди франсез», в составе которой был пользовавшийся общеевропейской популярностью актер и реформатор театра Ф. Ж. Тальма.

27 сентября 1808 года Эрфурт принимал высоких гостей. При первом свидании императоры с жаром обнялись и расцеловались. Все две недели, пока шли переговоры, Эрфурт был наполнен событиями: балы следовали за парадами и перемежались спектаклями, концертами и высочайшими аудиенциями.

Однако за этой ширмой шли напряженные переговоры. И страсти здесь бушевали нешуточные. Хотя Наполеон и Александр нуждались друг в друге, каждый, естественно, преследовал собственные интересы: Наполеон хотел опереться на Александра в осуществлении Континентальной блокады и в надвигавшейся вой­не с Австрией, Александр — на Наполеона в завершении трех вой­н, которые вела тогда Россия против Швеции, Ирана и Турции.

В отношении Англии два императора условились действовать в «совершеннейшем между собой согласии». Нейтральным условием мира с Англией должно было быть признание ею Финляндии, Валахии и Молдавии за Российской империей и установленного Францией оккупационного режима в Испании.

Наполеон предоставил Александру «свободу рук» в вой­не с Османской империей, обещая при этом вступить в вой­ну на стороне России, если османов поддержит Австрия. И, наоборот, в случае, «когда Австрия начнет вой­ну с Францией, Российская империя обязуется объявить себя против Австрии и соединиться с Францией…». В обмен на обязательство выступить вместе с французами, если потребуется, против Австрии Наполеон предлагал русским Галицию9. Александр, впрочем, отказался от этого предложения. Его поведение в Эрфурте определялось не только общественным мнением в России, но и другими соображениями. Континентальная блокада наносила все более ощутимый ущерб российской экономике, а потому пора было думать не о французских, а о своих собственных интересах. К тому же русский император прекрасно знал о серьезных проблемах французов в Испании, охваченной партизанской вой­ной. Да и в оккупированных Францией территориях Пруссии и Австрии зрели патриотические настроения. Поэтому Александр уже решал принципиально новую внешнеполитическую задачу: постепенно и очень осторожно Россия начала дрейфовать от Парижа к Лондону.

Итогом Эрфуртского свидания императоров стала «Союзная конвенция между Россией и Францией». Она официально продлевала франко-­русский союз. Но при этом интересы России в ней были учтены в значительно большей степени, нежели в Тильзите.

Наконец, еще один кризис был связан со второй женитьбой Наполеона, который не переставал думать о наследнике и разуверился в его рождении в браке с законной супругой Жозефиной. 15 декабря 1809 года в Париже в присутствии высших сановников империи и всей императорской семьи был подписан протокол о его разводе с женой.

Еще раньше в строжайшей тайне Наполеон приказал составить список достигших брачного возраста европейских принцесс. В него вошли по две русских, австрийских, баварских и саксонских, и по одной испанской и португальской девушке. В Эрфурте Наполеон через Талейрана зондировал возможность своей женитьбы на великой княжне Екатерине Павловне, но, прознав про это, вдовствующая императрица поспешно отдала руку дочери немецкому принцу Георгу Ольденбургскому, о чем я уже рассказывал ранее. Наполеон тут же поручил французскому послу в Петербурге Коленкуру официально просить у царя руки другой его сестры — Анны Павловны. «Если бы дело касалось только меня, то я охотно дал бы свое согласие, но этого недостаточно: моя мать сохранила над своими дочерьми власть, которую я не вправе оспаривать», — ответил Александр. Мария Федоровна согласилась на брак Анны Павловны с Наполеоном, но невесте шел шестнадцатый год. Поэтому условием этого брака она ставила отсрочку, как минимум на два года, что было равнозначно отказу. Впрочем, иного трудно было ожидать при резко враждебном отношении матери Александра и всего русского общества к Наполеону.

Получив ответ из Петербурга, Наполеон недолго раздумывал. В тот же день через австрийского посла в Париже Меттерниха он предложил свою руку дочери австрийского императора Марии Луизе, на что незамедлительно получил отцовское согласие.

Теперь переместимся на фронт Русско-­турецкой вой­ны, разразившейся в 1806 году Русские вой­ска численностью 40 000 человек под командованием генерала И. И. Михельсона взяли и удерживали крепости Хотин, Бендеры, Аккерман, Бухарест, а также осаждали Измаил. 14 июня 1807 г. состоялось сражение с турками при Обилешти, где им было нанесено поражение. Положение турецкой армии осложнялось тем, что с 1804 года вспыхнуло крупное восстание в Сербии. Связанная до начала вой­ны с Портой союзным договором, Россия не оказывала помощи повстанцам. Но с 1807 года ситуация изменилась. В Сербию кружным путем был доставлен отряд генерала Исаева, который вместе с сербскими повстанцами во главе с Карагеоргием захватил Белград и объявил о протекторате России над Сербией.

Одновременно боевые действия разворачивались в Закавказье. Там русскими вой­сками командовал генерал-­фельдмаршал И. В. Гудович. Под его командованием русские вой­ска разбили турок на реке Арпачей. Правда, предпринятый в 1808 году Гудовичем штурм Эривани окончился неудачей.

На море русский Черноморский флот овладел Анапой, а Средиземноморская эскадра под командованием адмирала Д. Н. Сенявина в Дарданелльском и Афонском морских сражениях в июле 1807 года разгромила турецкий флот, блокировала Дарданеллы и захватила остров Тенедос. Эти неудачи, плохое состояние армии, сопровождавшееся открытым мятежом янычар в Константинополе, заставили Порту искать мира. Перемирие было заключено с 12 августа 1807 года по 3 марта 1809 года. По его условиям русские вой­ска должны были оставить придунайские княжества, Турции возвращались захваченные корабли и остров Тенедос.

Переговоры о заключении мира продолжились. Однако были вскоре прерваны — на этот раз переворотом в Стамбуле, где к власти пришел новый султан Махмуд II. Он сначала продолжил переговоры, но выказал упорство по условиям мира и в конце концов возобновил вой­ну. Сменяющие друг друга главнокомандующие русской армией П. И. Багратион и Н. М. Каменский в 1808–1809 годах вели позиционные бои в дунайских княжествах, маневрируя и осаждая турецкие крепости, но уклоняясь от генерального сражения. Наконец в 1811 году командующим Дунайской армией был назначен М. И. Кутузов.

К этому времени перспектива вой­ны с Францией для все была более чем очевидна. Поэтому численность русских вой­ск явно уступала турецким: 5 дивизий по приказу Александра I были отправлены за Днестр для усиления западных границ империи. Оставшимся в составе русских вой­ск 45 000 штыков противостояло 80 000 человек турецкой армии. Собрав в один кулак разбросанные по всему Дунайскому театру военных действий силы и усилив их в последний момент двумя переданными под его командование дивизиями, Кутузов перешел в наступление и под Рущуком нанес поражение превосходящим турецким силам. А в октябре-­ноябре 1811 года русская армия окружила турецкие вой­ска в укрепленном лагере на берегу Дуная при Слободзее и после боя заставила их капитулировать.

Этот разгром подвиг Порту к переговорам. Они состоялись в Бухаресте и завершились 28 мая 1812 г. подписанием Бухарестского мира. По его условиям в состав России включалось междуречье Прута и Днестра с крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил. Россия также получала право торгового судоходства по всему течению Дуная и военного — до устья Прута. Граница с Османской империей теперь устанавливалась по реке Прут до Дуная, а ниже по Киликийскому руслу Дуная — до Черного моря. В обмен Россия возвращала Турции Анапу и все завоеванные у нее территории в Закавказье, за исключением тех областей, которые ранее добровольно вошли в состав России. Также одним из пунктов договора оговаривалась широкая автономия Сербии в делах внутреннего управления, а Россия получала право контролировать этот пункт договора. В целом, Бухарестский мир имел для России большое значение, поскольку обеспечил нейтралитет Османской империи во время Отечественной вой­ны 1812 года.

Наконец, тут нельзя не вспомнить и о Русско-­персидской вой­не, длившейся с 1804 по 1813 год. Вой­на эта велась за военное и политическое доминирование на Кавказе. Противоречия с Персией в данном вопросе стали нарастать с 1801 года, когда император Павел I подписал указ о включении в состав России Восточного Кавказа. Новый император Александр I издал указ о создании на территории Картли-­Кахетинского царства Грузинской губернии. В 1803 году он присоединил Мегрелию, тем самым граница России вплотную подошла к территории современного Азербайджана. Там находилось несколько ханств, самым большим из которых было Гянджинское ханство со столицей в городе Гянджа.

В целях обеспечения безопасности Грузии Россия решила присоединить Гянджу к своей территории. Русские вой­ска под командованием генерала П. Д. Цицианова вторглись в Гянджинское ханство и 3 января 1804 года взяли Гянджу. Расширяя экспансию, Цинцианов вторгся в Эриванское ханство. Не дойдя до Эривани, русская армия встретилась с 20-тысячным персидским вой­ском во главе с сыном шаха Аббаса-­мирзы. Разбив персов трижды, русская армия осадила Эривань, но из-за недостатка продовольствия и боеприпасов отступила. С этого момента началось русско-­персидское противостояние. Официально персидский шах объявил вой­ну России 10 июня 1804 года.

Но боевые действия начались лишь год спустя. 9 июля 1805 года двадцатитысячное персидское вой­ско под командованием Аббаса-­мирзы начало вторжение в русские владения в Закавказье. На его пути оказался отряд полковника Ф. К. Карягина, численностью в 500 человек. В его распоряжении было всего лишь 2 пушки, однако ни численное превосходство, ни лучшее вооружение не сломило дух отряда. На протяжении 3 недель подчиненным Карягина удавалось отбивать многочисленные атаки персов, а когда положение стало критическим, то отступить с минимальными потерями. Во время отступления, чтобы не оставлять пушки противнику, солдат Гаврила Сидоров предложил устроить «живой мост» через расщелину и лег туда вместе с товарищами, пожертвовав собой. Отряд был спасен. За этот поход Карягин получил золотую шпагу, офицеры и солдаты — жалование и награды, а Гавриле Сидорову поставили памятник на полковом плацу в г. Манглиси. Потери персов оказались настолько велики, что Аббас-мирза отказался от похода на Грузию.

В 1806 году началась Русско-­турецкая вой­на (см. выше), и основные русские силы с персидского направления были переброшены на вой­ну с турками. До этого генерал Цицианов успел присоединить Ширванское ханство, осадил Баку и договорился о сдаче города. Однако во время передачи ключей он был предательски убит и обезглавлен родственником хана. Вой­на продолжилась. Командование русскими вой­сками принял генерал С. А. Булгаков. Под его командованием Баку был взят. Установившееся затем относительное затишье продолжалось до сентября 1808 года, когда была вновь предпринята попытка взять Эривань, и вновь она не увенчалась успехом. Затем вновь наступил перерыв в боевых действиях. Это позволило русским вой­скам сосредоточиться на турецком направлении.

В 1810 году отряд полковника П. С. Котляревского захватил крепость Мигри и, перейдя Аракс, разгромил авангард вой­ск Аббаса-­мирзы. После начала вторжения Наполеона в Россию в 1812 году персы решили воспользоваться моментом и активизировали свои действия на Кавказе. Вновь собранная армия, ведомая Аббасом-­мирзой, начала постепенно брать одну крепость за другой. Сначала Шах-­Булах, а затем Ленкорань. Ситуацию удалось преломить все тому же Котляревскому. В конце 1812 года он разгромил персов у Асландузского брода и чуть не взял в плен самого Аббас-мирзу, после чего отправился в Ленкорань. 1 января 1813 года крепость была взята. После этого вой­на была прекращена. В Тифлисе при посредничестве английского посла в Персии сэра Г. Оусли начались предварительные мирные переговоры.

Согласно договору, Персия признавала переход к Российской империи Картли, Кахетии, Мегрелии, Имеретии, Гурии, Абхазии, всего Дагестана, части Армении и большей части современного Азербайджана. Кроме того, Гюлистанский мирный договор установил правовые нормы в торговле сторон. И ожидалось, что это увеличит масштабы торговли между Россией (и в первую очередь Кавказских владений) с Ираном. Но Гюлистанский мир был обнародован только в 1818 году, после чего Россия и Иран получили реальную возможность приступить к воплощению в жизнь договорных обязательств.

Литература

1. Безотосный В. М. Наполеоновские вой­ны. М., 2010.

2. Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в.. М., 1989.

3. Рей М. П. Александр I. М., 2013.

4. Сафронов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1989.

5. Сахаров А. М. Александр I. М., 1998.

6. Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М., 2000.

7. Чибиряев С. А. Великий русский реформатор: Жизнь, деятельность, политические взгляды М. М. Сперанского. М., 1989.

8. Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование: в 4 т. Т. 2. 1801–1810. СПб., 1897.

9. Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 1992.

Глава II.
ЭПОХА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙ­НЫ 1812 ГОДА

Теперь вернемся в Европу. Как уже мы с вами явно видели в предыдущей главе, там, по сути дела, не прекращались боевые действия. К 1810 году диапазон возможных приоритетов — с кем и против кого «дружить» — был невелик. Выбор мог быть в пользу Франции или Англии. Причем Россия, согласно тильзитским соглашениям, находилась в союзе с Францией против Англии, но тяготилась этим союзом. Охла­ждение союзной «дружбы» началось почти сразу же, как только два императора покинули Тильзит. Дипломатические разногласия стали обнаруживаться во многих актуальных для каждого государства вопросах. А стратегического партнерства просто не получалось, и особенно это стало заметно в 1809 году после отказа Наполеону в сватовстве с одной из русских великих княжон. Правда, Александр I долгое время старался формально не нарушать достигнутых договоренностей. Вероятно, он был уверен, что его союзник рано или поздно допустит стратегический просчет. Ждать ему пришлось недолго — в 1808 году Наполеон ввязался в испанскую авантюру и завяз в клубке им же со­зданных проблем на Пиренейском полуострове. Перед встречей в Эрфурте русский император дал в Кенигсберге аудиенцию прусскому министру, барону Г.Ф.К. Штейну, который по ее итогам записал следующее: «Он (Александр — Д.Г.) видит опасность, грозящую в Европе, вследствие властолюбивых замыслов Бонапарта, и я думаю, что он согласился на свидание в Эрфурте только для того, чтобы еще на некоторое время сохранить мир».

Здесь я немного отвлекусь от нашего повествования, чтобы рассказать о том, какие точки зрения существуют в историографии на этот англо-­франко-русский треугольник, сложившийся в Европе накануне 1812 года.

Доминирующий взгляд в отечественной историографии еще с дореволюционных времен заключался в том, что борьба с постреволюционной Францией естественно вытекала из угрозы наполеоновских завоеваний в Европе. И это объективно способствовало англо-­русскому сближению независимо от формального франко-­русского союза. Другая точка зрения — идея закономерной и жизненной необходимости союза Франции и России из-за отсутствия между ними непримиримых противоречий. Она возникла во времена расцвета следующего русско-­французского союза в конце XIX столетия и была обоснована трудами таких историков, как А. Вандаль и А. Трачевский. В советской историографии приверженцем этого взгляда выступил известный специалист по истории Франции эпохи Наполеона А. З. Манфред, интерпретировавший идею общности интересов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии территориальных споров между ними. Правда, несмотря на большой авторитет А. З. Манфреда, это концептуальное положение не получило поддержки среди большинства советских, да и современных отечественных исследователей.

Я тоже не склонен верить этой концепции. И вот почему. Давайте представим себе, что в результате реального, а не формального франко-­русского союза Великобритания была бы поставлена на колени. Даже не важно, произошло бы это с помощью санкций (Континентальная блокада) или военным путем. Что Россия получала в итоге? Она оказалась бы без союзников, один на один с могущественной империей, безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских солдат. То есть союз с Францией означал не купирование возможного русско-­французского военного столкновения, а лишь его отсрочку. Такова объективная реальность. Вряд ли Александр I не просчитывал такой вариант.

С точки зрения внутриполитической ситуации в России франко-­русский союз тоже не мог состояться. Главной социальной базой самодержавия было дворянство, которое тогда было единственной значимой общественной силой в империи. Если политический вектор хотя бы гипотетически менялся не в его пользу, а император пренебрегал дворянскими интересами или всего лишь настроениями, то дворяне быстро напоминали ему, кто «делает царя» царем. В XVIII столетии, как мы с вами помним, в таком случае долго на троне не засиживались. Причем венценосцы могли потерять не только корону, но и жизнь. Что же могла предложить Франция на рубеже XVIII–XIX веков российскому дворянству, благополучие которого напрямую зависело от крепостного права и внешней торговли? Идеи свободы, равенства и братства? Отрицание религии? Лозунг «Мир хижинам, вой­на дворцам!» и в придачу французскую гегемонию в Европе? И могло ли после этого русское дворянство поверить, что Франция — это естественный союзник России? Представить такое трудно даже сегодня, в эпоху исторической «постправды».

Кроме того, союз союзом, а геополитику никто не отменял. Мы обсуждали в прошлой главе, что Наполеон несмотря на союз с Александром подзуживал Османскую империю против России, вел переговоры со шведами и в тех же целях восстанавливал Великое герцогство Варшавское — эти игры французский император получил как политическое наследство еще со времен королевской Франции. Кроме того, ему и самому нравилось делить и перекраивать карту Европы. А еще лучше — всего мира. Так что столкновение было неизбежным.

Обычно рассказ о подготовке Наполеона к вой­не с Россией начинают с рассказа о формировании им так называемой «Великой армии», т. е. армии вторжения, которая насчитывала 600 000 человек и по тем временам действительно была крупнейшей из всех, известных ­когда-либо в истории. Она состояла из 13 пехотных и 4 резервных кавалерийских корпусов. На ее формирование французский бюджет выделил астрономические по тем временам 100 млн франков. Дополнительная мобилизация увеличила численность французских вооруженных сил на 250 000 чел. Ударная сила оставалась за французскими частями, но, помимо них, в состав «Великой армии» входили вой­ска Австрии и Пруссии, германских государств, итальянские, польские, испанские, голландские части. В общем, «Нашествие двунадесяти языков» — название, которое получила эта кампания еще до того, как она была официально названа Отечественной вой­ной — вполне себя оправдывало. Я не буду на этих страницах подробно останавливаться на том, что эта армия имела реальный и успешный опыт ведения вой­ны в Европе, возглавлялась наиболее опытными на тот момент военачальниками, обладавшими харизмой победителей и уважением своих солдат. Маршалы Даву, Ней, Мюрат, Ланн, Жюно и др. слыли воплощением героизма, военной дерзости и олицетворением победы.

Но само по себе формирование подобной армии знаменует другой, не менее примечательный тренд — по замыслу Наполеона необходимо было перевернуть идею антифранцузских коалиций наоборот: положение общего врага вместо Франции должна была занять Россия, против которой необходимо было направить всю Европу со всеми вассальными государствами (эти же замыслы ныне реализует объединенная Европа в свете российской СВО на Украине). В истории это происходило как минимум трижды: в 1812, 1853 и в 1941 годах. Два раза из трех Россия из этого противостояния выходила победителем, хотя в начале каждой из этих кампаний имела минимальные шансы на успех. Обычно поражения этих коалиций европейцы объясняют ­какими-то факторами неодолимой силы, типа русского генерала Мороза. Однако же причины этого лежат глубже, и мы их коснемся в свое время. Таким образом, в 1811–1812 годах Наполеон сколачивал первую из подобных коалиций.

Брак Наполеона с эрцгерцогиней Марией-­Луизой, казалось бы, обеспечил ему поддержку со стороны Австрии. Переговоры с Венским кабинетом происходили непросто, но в итоге Франции удалось навязать австрийцам военный союз, согласно которому Австрия отдавала в распоряжение Наполеона тридцатитысячный военный корпус. Подобный же договор был заключен и с Пруссией, предоставляющей французам 20 000 солдат, а также все необходимое продовольствие во время прохождения французской армии через прусские земли. Помимо этого, он обязал глав государств, входящих в Рейнский союз — саксонского, баварского, вестфальского и пр. королей и курфюрстов — дать вой­ска для «Великой армии». В Великом герцогстве Варшавском 3 марта 1812 года был сформирован Польский корпус численностью 36 000 штыков. Его возглавил князь Юзеф Понятовский, получивший звание французского дивизионного генерала. Неаполитанское королевство и Королевство Италия (основано Наполеоном в 1805 году) послали в «Великую армию» в общей сложности 34 000 солдат и офицеров. Командовал ими пасынок Наполеона принц Евгений Богарне. В итоге общая численность «Великой армии», собранной Наполеоном для участия в Русской кампании оценивается разными историками в диапазоне от 400 000 до 600 000 штыков в зависимости от того, учитывают ли авторы общую численность вой­ск или разделяют собственно армию вторжения и тыловые части, ее обеспечивавшие.

Приготовления военные закономерно сочетались с мерами дипломатического характера. По замыслу Наполеона необходимо было связать России руки на юге и на севере. Эта задача казалась ему не такой уж и сложной: на юге нужно было только активизировать действия Порты, заставить турок вести военные операции энергичнее. На севере надо было втянуть Швецию в вой­ну против ее восточного соседа, прельщая ее возвращением недавно потерянной Финляндии.

Наполеон предлагал шведам заключить союз, по которому они бы получили Померанию, а взамен должны были объявить вой­ну англичанам и выставить против России армию от 30 до 40 000 человек. Однако шведский король принял совсем другое решение и, как мы обсуждали выше, заключил мирный договор с Россией в Фридрихсгаме в апреле 1812 года. Этот договор среди прочего имел секретные статьи, по которым Россия не возражала против присоединения Норвегии к Швеции, а также оговаривали высадку 25–30-тысячного шведского корпуса на территорию Северной Германии, чтобы осуществить диверсию в тылу главной французской армии. Почти одновременно с этими событиями в мае 1812 года главнокомандующий русской армии в Молдавии М. И. Кутузов подписал Бухарестский мирный договор, тем самым окончив вой­ну на юге. Таким образом, в этой дипломатической схватке Наполеон потерпел поражение.

Тем временем в Париже продолжались безуспешные попытки русского посла князя А. Б. Куракина добиться от Наполеона вывода французских вой­ск из Пруссии. Куракин был уверен в решении Наполеона воевать с Россией. «Все заставляет думать, что вой­на уже давно решена в мыслях императора французов», — писал он в своих донесениях в Петербург. В России пытался убедить Александра I в обратном генерал-­адъютант Луи де Нарбонн. Их встреча состоялась в Вильно. Александр в беседе с Нарбонном подтвердил все свои предшествующие требования, переданные с послом Куракиным, и заметил, что ничто не способно заставить его «заговорить другим языком». Но при этом Александр подчеркнул свое нежелание вести военные действия против Франции: «Я не обнажу шпаги первым, — заявил он своему визави. — Я не хочу, чтобы Европа возлагала на меня ответственность за кровь, которая прольется в эту вой­ну… Я все еще готов договориться обо всем в целях сохранения мира, но нужно, чтобы это было сделано письменно и в той форме, которая установит, на чьей стороне добросовестность и справедливость».

Помимо своей официальной миссии, Нарбонн имел в Вильно множество частных встреч и неформальных контактов. К графу тайно приходили некоторые знатные поляки, французские эмигранты, имевшие тесные связи в высшем русском обществе. Однако русская контрразведка следила за каждым шагом французского представителя и его интерес к военно-­политической ситуации в России не стал секретом для принимающей стороны.

Вернувшись во Францию, Нарбонн сообщил Наполеону слова Александра о том, что Россия ни в коем случае не начнет первой военные действия, не перейдет через Неман, у нее нет никакого союзного договора с Англией. Однако по трем очень важным вопросам французскому агенту не удалось составить верное мнение. Он полагал, что в случае вой­ны генеральное сражение будет дано сразу же после вторжения Наполеона в Россию, и оно будет приграничным. По его сведениям, между Россией и Швецией не заключен союз, хотя Швеция, вероятнее всего, и выступит против Наполеона. И, наконец, он считал, что мир России с Турцией не удастся подписать еще очень долгое время.

В мае 1812 года Наполеон со своей новой супругой и частью двора посетили Дрезден. В Европе этот визит расценили как смотр вой­ск перед грядущим походом на Россию. В Дрезден прибыли также австрийский император Франц I, король Пруссии Фридрих Вильгельм III и множество вассальных Франции европейских монархов. Все это в глазах сторонних наблюдателей того времени, как и многих современных историков, выглядело как грандиозная антирусская демонстрация.

Из Дрездена Наполеон выехал к «Великой армии», которая устремлялась на восток — к Неману. Его маршрут пролегал через Познань, Торунь, Данциг, Мариенбург, Кенигсберг, Инстербург, Гумбинен, Вильковышки. В Данциге находилась крупная база вой­скового снабжения. Именно там последние два года перед вторжением в Россию велась активная подготовка: именно отсюда «Великая армия» должна была снабжаться всем необходимым для вой­ны с Россией. А 22 июня по приказу императора Наполеона началось движение вой­ск от Вильковышек к реке Неман.

Конечно же, подготовка к большой вой­не не была секретом для властей Российской империи. Учитывая рост напряженности на западных границах в 1810 году, Военное министерство, возглавляемое М. Б. Барклаем-де-­Толли, разработало программу перевооружения армии и укрепления западных границ империи по линии рек Неман, Западная Двина, Березина и Днепр. Но из-за сложного финансового положения эта программа не была выполнена. Укрепления вдоль перечисленных выше рек были построены лишь частично. Увеличение численности русской армии было объективно ограничено системой рекрутского набора, не позволявшей иметь достаточное количество подготовленных резервов. Этот недостаток уже в ходе вой­ны приходилось компенсировать созданием народных ополчений, которые, впрочем, также как и рекруты, нуждались в вооружении и обучении. Словом, к началу вой­ны русскому командованию удалось сконцентрировать на западной границе вой­ска общей численностью 230 000 штыков, разделенных на три армии.

Первая армия под командованием М. Б. Барклая-де-­Толли была сосредоточена на фронте, протяженностью 180 км по линии «Россиена — Лида». Вторая армия под командованием П. И. Багратиона располагалась на участке протяженностью в 50 км между Неманом и Западным Бугом. И, наконец, Третья армия генерала А. П. Тормасова стояла на Волыни и была отрезана от будущего театра военных действий лесисто-­болотистой полосой Полесья. Ко всему сказанному следует присовокупить отдельный пехотный корпус под командованием генерала П. Х. Витгенштейна, прикрывавший Санкт-­Петербург. Иными словами, на линии соприкосновения длиной в 300 км французы сконцентрировали силы, троекратно превосходившие противостоящую им русскую армию.

Несмотря на бытующие в некоторых учебниках утверждения о том, что Наполеон изначально планировал до начала зимы 1812–1813 годов овладеть Москвой, есть множество свидетельств, что, начиная русскую кампанию, он не имел ее строгого плана. В своем воззвании к «Великой армии» от 22 июня 1812 года главнокомандующий писал не о «русской», а о «польской»10 кампании. Все его распоряжения первых дней вой­ны по дислокации военных сил показывают, что он ожидал вторжения русских вой­ск в Великое герцогство Варшавское и рассчитывал на то, что решающие битвы произойдут в начальный период вой­ны. Мысль о глубоком вторжении вглубь Российской империи первоначально Наполеоном исключалась. По словам Меттерниха, весной 1812 года в Дрездене Наполеон говорил: «Я открою кампанию переправой через Неман; ее границами будут Минск и Смоленск. Здесь я остановлюсь. Я укреплю эти два пункта и вернусь в Вильно, где будет главная ставка командования, и займусь организацией Литовского государства…».

Со своей стороны русское командование с 1810 года разрабатывало свой план предстоящей кампании, более известный в исторической литературе как план Фуля11. Этот прусский генерал, принятый на русскую службу, пользовался безграничным доверием Александра I и перед началом вой­ны был его главным военным советником. По плану Фуля (который в свою очередь отражал взгляды известного прусского военного теоретика Д. Г. Бюлова) оборонительная вой­на должна вестись двумя армиями, одна из которых удерживала бы неприятеля с фронта, а другая наносила ему удары с тыла и флангов. Для этого он предполагал создать укрепленный лагерь Первой русской армии в районе города Дрисса Витебской губернии, оборона которого должна была бы сдерживать натиск наступающей французской армии. А Вторая армия Багратиона должна была действовать во фланг и тыл неприятеля. Третья армия Тормасова находилась в резерве. Собственно говоря, из-за этих стратегических решений и вытекало разделение русских вой­ск на три отдельные армии.

План Фуля так и не был Александром одобрен официально, хотя и начал воплощаться в жизнь. Однако же стремительное наступление французов сделало его нежизнеспособным. Когда Наполеон 24 июня 1812 года перешел Неман, русской армии было приказано отступать к Дрисскому лагерю. 10 июля 1812 года в лагерь вступили вой­ска Первой армии М. Б. Барклая-де-­Толли. После осмотра местности специально назначенной группой офицеров стало ясно, что держать оборону в лагере нельзя. С тыла и флангов его опоясывала река, что создавало очень большие проблемы в случае вынужденного оставления лагеря вой­сками, особенно для артиллерии. Во-вторых, в 250 метрах перед люнетами левого фланга находился лесной массив, который затруднял фронтальный обзор и способствовал скрытому подходу неприятеля к русским позициям. Тогда же стало известно о попытках французов обойти левый фланг Первой армии и попытках корпуса маршала Даву преградить путь Багратиону к отступлению. В новой ситуации держать оборону в Дрисском лагере становилось просто опасным. И Барклай-де-­Толли принял единственно правильное в этой ситуации решение — отступать.

Начало вой­ны застало Александра I в Вильно на балу у виленского губернатора, коим оставался Л. Беннигсен. Не доверяя полученным сообщениям, он послал к Наполеону министра полиции генерала-­адъютанта А. Д. Балашова для прояснения ситуации, а сам оставил город. Балашову никуда не пришлось ехать. Французский император принял его в том же Вильно, куда французские вой­ска вошли на четвертый день вой­ны. Разговора не получилось. Император был резок в выражениях и от ­каких-либо объяснений с Балашовым отказался12.

В Вильно Наполеон задержался на целых 18 дней, ожидая подхода резервов. Там же появились первые свидетельства о проблемах снабжения «Великой армии». Французские стратеги при планировании операций явно не учли качество русских дорог. В связи с этим свое­временный подвоз фуража наступающим французским кавалерийским частям срывался. От бескормицы темп наступления снижался, кое-где начался падеж коней. Чтобы его предотвратить, кавалеристы Мюрата, например, вместо наступления вынуждены были выпасать коней.

После Вильно Наполеон, изменив планы, решил обрушиться на Вторую армию, окружить ее и уничтожить. Для этого выделялись вой­ска Е. Богарне (30 000 чел.) и Ж. Бонапарта (55 000 чел.), а пятидесятитысячному корпусу маршала Л. Даву предписывалось, двигаясь восточнее Минска, зайти русским в тыл и замкнуть кольцо окружения. П. И. Багратиону удалось избежать угрозы окружения только путем форсированного отступления в юго-восточном направлении. Искусно маневрируя среди белорусских лесов, русский полководец быстро отвел свои вой­ска через Бобруйск на Могилев.

24 июня 1812 года Александр подписал манифест о начале вой­ны с Францией. В нем все слои общества призывались к защите веры, Отечества и свободы и решительно заявлялось: «…Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем». Среди прочих распоряжений 6 июля 1812 года император объявил о создании земского (народного) ополчения. Начавшийся повсеместный созыв земских ополчений был ограничен шестнадцатью центральными губерниями, прилегавшими к сложившемуся театру военных действий. Они составили три округа. Первый округ (Московская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Рязанская, Тульская, Калужская, Смоленская губернии) предназначался для защиты Москвы. Второй округ (Санкт-­Петербургская и Новгородская губернии) обеспечивал «охранение» столицы. Поволжские губернии третьего округа (Казанская, Нижегородская, Пензенская, Костромская, Симбирская и Вятская) должны были служить резервом двух первых ополченских округов. Военное ведомство оказывало помощь в обучении ратников, выделяло им из своих арсеналов и складов огнестрельное оружие и боеприпасы.

Расходы на формирование и вооружение Московского и Петербургского земских ополчений взяла на себя Русская православная церковь. 25 июля Александр I утвердил доклад Святейшего Синода, по которому православная церковь выделила 1,5 млн руб­лей на текущие военные нужды. Кроме того, священнослужители активно призывали всех «мирян» и духовенство щедро жертвовать на нужды защитников Отечества. Множество людей разного положения и достояния жертвовало личные средства сверх обязательного военного налога. Помимо добровольных пожертвований от патриотической общественности, существовали и обязательные сословные сборы. Дворянство, купечество, мещане, ремесленники, крестьянские общества на своих собраниях организованно устанавливали общую сумму сбора и сообща делали ее раскладку по отдельным членам в зависимости от состоятельности.

А французская армия продолжала наступать. Правда, по мере продвижения вглубь страны Наполеону приходилось распылять силы. Поэтому на острие наступления численность вой­ск сокращалась. Так на пути к Москве против Третьей армии А. П. Тормасова были оставлены 30-тысячные корпуса Ш. Ренье и К. Шварценберга. Против корпуса генерал-­лейтенанта П. Х. Витгенштейна, действовавшего на петербургском направлении, от главных французских сил были выделены корпуса Н. Удино численностью 38 000 чел. и Л. Сен-­Сира (30 000 чел.). Для захвата Риги был направлен 55-тысячный корпус Ж. Макдональда. После занятия французами Могилева русские армии продолжили отход в направлении Смоленска. В ходе отступления произошло несколько ожесточенных арьергардных боев — у Мира, Островно и Салтановки.

В конце июля 1812 года Наполеон после приграничных сражений сделал остановку в Витебске для того, чтобы подтянуть резервы и привести в порядок измотанные быстрым наступлением части. Озабоченность главнокомандующего продолжали вызывать тылы его армии: обозы не поспевали за движением вой­ск, растягивались коммуникации. Росли небоевые потери. Обычно главную вину в этом вопросе иностранные исследователи возлагают на русские морозы. Но, как выясняется, у русской армии были и другие «союзники», подтачивавшие мощь и силу французского оружия. Речь идет об эпидемиях кишечно-­желудочных инфекций и дизентерии.

Как известно, русская армия уничтожала все на пути наступающего противника. В том числе и собственные провиантские склады. Местные крестьяне, уходя в партизаны, жгли собственные посевы и резали скот. В условиях кризиса снабжения «Великая армия» довольно скоро ощутила нехватку продовольствия, которую французские фуражиры заполняли кто чем мог. Чтобы не умереть с голоду французские солдаты перешли на подножный корм. Благо на дворе стоял август. Они употреб­ляли в пищу то, что могли найти в не до конца разоренных селах по дороге: ели крыжовник, смородину, малину, яблоки, сливы — все часто незрелое и немытое. В итоге среди отмеривших победоносным маршем всю Европу французских вой­ск началась диарея и дизентерия. Главным средством от желудочных расстройств считалось вино. Имевшиеся наличные запасы были срочно употреблены в дело и стали дефицитом. Наполеон ничего не мог поделать с начавшимся воровством и спекуляцией вином собственных интендантов. Затем исчезла соль. Ее (как это ни дико сегодня звучит) заменяли порохом, отчего расстройство желудка усиливалось. Чтобы унять злополучную напасть, гвардейцы распробовали было русскую водку, но от данного недуга она не помогала. Зато дисциплина и боеспособность армии по понятным причинам стала неуклонно падать. Как утверждается в мемуарах французских участников Русской кампании на марше солдаты выбегали из строя так часто, что со стороны казалось, будто всем дано слабительное. Диагностировать же, кто и чем заразился, не было ни времени, ни врачей. Но по виду отхожих мест можно было безошибочно установить, чья тут останавливалась армия: русская или французская.

Так или иначе, но Наполеону надо было серьезно пересмотреть план начавшейся кампании. Как мы обсуждали ранее, по его первоначальному замыслу театром военных действий должна была стать Польша и там же должно было произойти генеральное сражение. Но русские армии отступили, не дав ему возможности их разбить одним ударом. Уже находясь в захваченном Витебске, Наполеон на военном совете обсуждал вопрос, продолжать ли наступление или следует остановится в зимних квартирах в Белоруссии. В конце концов он решил все же выступить к Смоленску. Там можно было надеяться либо перерезать русским дорогу на Москву, либо втянуть русских в генеральное сражение, если Барклай-де-­Толли решит защищать город.

А тем временем 3 августа 1812 года под Смоленском Вторая армия Багратиона соединилась с Первой армией Барклая-де-­Толли, который принял на себя общее командование. На состоявшемся затем военном совете русский генералитет принял решение ударить основными силами по кавалерийскому корпусу Мюрата, находившемуся в 68 километрах к северо-­западу от Смоленска в местечке Рудня. Но уже выдвинувшись в наступление, Барклай-де-­Толли получил известие о возможном нападении французов через соседнюю, пореченскую дорогу и при отсутствии точных разведданных три дня простоял в нерешительности.

За это время французы добыли сведения о планах русских и решили молниеносно переправиться через Днепр, взять Смоленск с юга и отрезать русской армии путь к отступлению вглубь России. Застать Смоленск полностью врасплох не получилось. Во-первых, хоть ненадолго, но продвижение французов задержала 27-я пехотная дивизия генерала Д. Неверовского, дав 14 августа бой у городка Красный. Во-вторых, сюда подошел 15-тысячный корпус генерала Н. Раевского.

Вместе с И. Паскевичем Раевский сумел в считанные часы организовать грамотную оборону города. Учитывая толщину крепостных стен13, Раевский пехоту отвел за них, а артиллерию расположил в предместьях и на Королевском бастионе. В восемь часов 16 (4) августа, со стороны Красного показались 3 колонны французов под командованием маршала Нея. Предполагая, что город обороняет только дивизия Неверовского, понесшая большие потери, они с ходу попытались атаковать. Основной удар пришелся на Красненское предместье и Королевский бастион (пятиугольное насыпное укрепление, построенное еще польским королем Сигизмундом III в юго-западном секторе Смоленской крепости). Их защищала дивизия Паскевича. К полудню к городу подошли главные силы Наполеона и начался обстрел стен крепости. Благодаря отваге и мужеству солдат Раевского и Паскевича в первый день город удалось отстоять.

Ночью к Смоленску подошли две русские армии, Наполеон все еще надеялся дать здесь русским генеральное сражение. Однако Барклай-де-­Толли, опасаясь быть отрезанным от Московской дороги, решил отправить армию Багратиона к Соловьевой переправе у Валутина для защиты путей отхода. Багратион, также явл

...