Оглавление

«Капля молока»

I

Деревню заняли ближе к вечеру, когда небо поблекло и светило туманом у края, как это бывает перед затяжным снегопадом. Сопротивления не было. Дома стояли без признаков жизни. Пустые, перекошенные, с обвалившимися крышами, выбитыми рамами и прогнившими заборами. Всё здесь будто замерло. Погнутые ворота, перевёрнутая телега у двора, обугленные доски сгоревшего сарая. Где-то в глубине ещё тянулся дым из щелей покосившейся хаты. Воздух был пропитан гарью, влажным деревом, остывшим пеплом. Пахло выжженной землёй и чем-то тяжёлым, человеческим, но сразу не разобрать, что это было на самом деле — то ли страх, то ли опустошение. По улицам бродили худые собаки, чужие, недоверчивые; они держались на расстоянии, слабо скалясь на посторонних.

На краю деревни, ближе к заброшенному колодцу, у костра, собрались бойцы, человек семь. Там, где когда-то был огород, теперь только мокрая чёрная земля да заброшенные клумбы, вросшие в мусор. Вокруг валялись пустые гильзы, сломанные ящики, обугленные доски, старая кукла без головы в грязном сугробе, перевёрнутый чайник, в котором ещё держалась грязная вода. Всё это выглядело как сцена из чужой жизни, будто они случайно попали в чей-то сон, уже давно забытый.

Они сидели как могли: кто на ящике, кто на полене, кто просто на куске полиэтилена, расстеленном поверх грязи. Некоторые молчали, кто-то ковырял землю щепкой. Над костром кипела большая жестяная банка, из которой то и дело вырывался пар. Пахло чем-то простым: тушёнкой, морковью, немного пережаренным луком. Кто-то добавил туда макароны из сухого пайка. Есть особенно не хотелось, но звук варки сам по себе был успокаивающим.

Один из бойцов снял берцы и медленно стянул мокрые носки. Они хлюпали, были грязные по щиколотку. Он выжал их прямо в землю, и тёплая вода тут же исчезла в закопчённом снегу. Другой боец, щуплый, с короткой стрижкой, достал из нагрудного кармана пачку сигарет, хлопнул по донышку, вытащил одну, закурил. Затянулся глубоко, с шумным вдохом, как будто только так мог окончательно почувствовать, что всё закончилось, хоть и ненадолго. Передал сигарету по кругу. Курили молча. Каждый в себя.

Бойцы переглядывались редко, словно боялись столкнуться взглядами. Никто не спрашивал, как дела. Все знали, день прожит. Ещё один. Что будет дальше, никто не знал. И, честно говоря, в этот момент никто не хотел знать. Просто сидели у огня и молчали. Это было единственное, что сейчас имели право делать.

— А госпиталь, что за мостом, — вдруг сказал один, не глядя ни на кого, — помните? Где мы раненых грузили. — Все замолчали, только кто-то тихо шевельнулся.

— Помним, — кто-то отозвался. — Там девчонку тянули на верёвке. Ногу почти оторвало.

— А того, с прострелом в бок? Он шептал, чтобы его не поворачивали. Всё боялся, что высыпается изнутри.

— Санитары там сами на ногах не держатся. Один говорил, хоть бы капля какая перепала. Говорит, мол, хоть ребёнка спасти можно было бы. Не бинтами же кормить. — Все погрузились вновь в тяжелую паузу.

— Да, у них там… у одного только пальцы были. Всё остальное бинтами замотано, глаза в небо, ближе к богу. — Огонь вспыхнул. Кто-то пошевелил сучок.

— А мы тут… — Боец оглядел остальных и опустил глаза обратно в землю. — Греемся… — никто не ответил ему. Все это знали и без него и лишнее напоминание лишь усиливало покалывания в левом боку.

— Внизу, в крайнем дворе. — Начал другой, что возился все с берцем. — У тех стариков, у них, похоже, что-то осталось. Тепло у них, уютно. Даже чем-то пахнет, жизнью… Там, где забор целый, помните?

— И что с того? Каждый свою жизнь сам определяет… — Его перебили.

— У них что-то есть?

— Да кто его знает. Может, да. Остаться здесь тоже веская причина нужна.

— Всем хочется остаться. И нам хотелось, но жизнь распорядилась иначе. — Этот боец посмотрел своими пустыми глазами на Егора и отвернулся.

Егор всё это время молчал. Он сидел чуть в стороне, на обломке пня, обхватив колени и смотря в землю перед собой. Ему не нужно было ничего говорить, он и так всё слышал. В груди глухо стучало напряжение, но не от страха, а от чего-то другого. Неясного доселе Егору жжения.

Ночь сгущалась быстро. Кто-то пошёл проверять посты. Остальные потянулись за котелком, стуча ложками. Казалось, тишина деревни, такая липкая и вязкая, впиталась в людей. Не было криков, команд, приказов. Только живые бойцы и пустые дома. Только трещащий костёр и чувство, что где-то рядом ходит смерть. Но здесь жизнь еще побеждает.

II

Егор шёл медленно. На плечах рюкзак, а в руках автомат. Он впервые за долгое время шёл не на задание, а просто шёл. Без спешки, по узкой тропке, вросшей в землю, между поваленных заборов и сломанных калиток. Он уже знал, куда идти. Егор приметил его ещё вчера, крайний дом, у пригорка.

Дом стоял почти целый, как будто война мимо прошла. Крыша подлатана, дрова аккуратно сложены под навесом, ступеньки подметены. Забор хоть и кривой, но с заботой подправлен. Где-то даже прибит новый штакетник, где-то просто проволокой стянуты доски. Видно было, что здесь ещё есть люди, и жизнь не оставила эти стены.

У самой калитки Егор остановился. Врываться сразу было неправильно и опасно. Кто знал, какие люди остались в такое время на передовой. Постояв немного, Егор осмелился на первый шаг. Было тихо, как бывает только в тех местах, где долго боятся. Ни собаки, ни шагов, ни звука. Только ветер чуть шевелил щепку на заборе.

Егор разуверился в своих глазах и подумал, что он ошибся. Но потом изнутри донёсся кашель, сухой, с надрывом. Через пару секунд в дверях появился старик. Высокий, сухой как палка, в старом армейском кителе, а сверху накинута какая-то мешковина, вроде самодельного плаща. Он смотрел молча, не двигаясь. В глазах его не было ничего, ни страха, ни интереса, просто тишина. Глубокая, как после беды, когда уже не ждёшь ни плохого, ни хорошего. Егор подошёл чуть ближе и остановился.

— Здравствуйте… — Сказал громко, но мягко Егор. — Живёте?

— А ты как думаешь? — Все так же безынтересно ответил старик.

— Мимо проходил, — сказал Егор спокойно, как бы начиная оправдываться. — Наши тут теперь. Смотрю дымок из трубы… решил зайти. Не проверка, просто так, сам я…

— Наши значит… а кто они наши-то? — Старик взглянул на автомат в его руках. — А с железом зачем? Просто так люди без этого ходят.

— По-другому сейчас никак, — Егор чуть опустил оружие. — Без него будто голый.

Они помолчали. Тишина между ними была не враждебной, но осторожной. Они изучали друг друга, старясь понять, можно ли верить сказанным словам.

— Это ваш двор? — Спросил Егор.

— Мой… Был… Сейчас просто держусь. Сыновья ушли. Один совсем недавно ушел. Второй… давно ни слуху, ни духу. Мы тут с бабкой теперь. Одни… все уехали из деревни, страшно. Боятся, за жизнь держатся. Она ведь на вес золота, только теперь за нее и гроша ломаного не дадут. Поменялось все, изменились.

Старик поднял на него свои серые, как туман, глаза. Егор кивнул, как будто понял больше, чем сказал.

— Тихо у вас. Даже слишком. — Егор решил увести разговор в другую сторону. Они понимали, что словами делу уже не помочь и говорить об этом, раны раскрывая, нет смысла. Нужно просто дожить до конца, а говорить будут другие.

— Тут всегда так было, — старик смотрел не на него, а куда-то в сторону, за дом. — Пока вы сюда не пришли.

Он сказал это спокойно, без укора. Просто констатировал. Егор и сам бы не подумал, что он