Устное народное творчество пациентов

Писатель А. М. Горький рекомендовал начинающим литераторам ездить в вагонах третьего класса, чтобы изучать жизнь и человеческие типы. Этот совет можно расширить: тем, кому не хватает сюжетов, полезно полежать некоторое время в больнице. Состояние ваше, естественно, не должно быть предсмертным, боли умеренными, а душа пребывать в режиме ожидания – вы вручили людям в белых халатах самое дорогое – свое здоровье. Посмотрим, как справятся.

Комфортабельные двухместные палаты беллетристам не подходят (равно как и вагоны люкс) – не тот охват действительности, да и контингент сытый и однообразный. Сетуют не на жидкий супчик, а на мелкий жемчуг. Через неделю вы будете знать наизусть биографию соседки, а она, соответственно, вашу. Вы сроднитесь до корешков, а потом неизбежно разочаруетесь друг в друге.

Соседка, по-свойски хихикая, вдруг заявит вашему мужу, которого видит третий раз:

– Как смешно, что вы во сне разговариваете! Увидев его вытянувшееся лицо, она «оправдается»:

– Наташа сама рассказывала, как вы однажды спросонья назвали ее чудом подколодным. А ведь подколодной только змея бывает, правильно?

Но и я, в свою очередь, в долгу не останусь. Движимая исключительно человеколюбием, я поведаю мужу своей соседки о народных способах лечения застарелого геморроя, с которыми познакомилась, редактируя один медицинский сборник.

Вы когда-нибудь видели мужчину, которому нравится, что малознакомая женщина обсуждает его геморрой? Я тоже не видела…

Палаты на десять с лишним коек, этакие военно-полевые плацдармы, – тоже не наш адрес. Попробуй услышать в постоянном вокзальном гуле душевные откровения! Тут бы уследить, чтобы тебя лечили по тому диагнозу, по которому положили. Я не уследила.

Я лежала у двери со сломанной рукой. А со сломанными рёбрами у окна лежала другая Нестерова. Мне сделали рентген руки, а потом еще три раза водили на рентген грудной клетки. Очень просто: заходит сестричка в палату (ту самую, на пятнадцать коек) и зовет:

– Нестерова?

Я поднимаюсь. Меня ведут на рентген, просвечивают рёбра. Наутро во время врачебного обхода той Нестеровой снова назначают рентген… Снова ведут меня…

Словом, только третья пара снимков (фас и профиль) попала в историю болезни другой Нестеровой. На следующий день хорошо, что я услышала, как лечащий врач возмущается, стоя над бедной Нестеровой с рёбрами:

– Вы совершенно здоровы! Никаких переломов! Даже ушибов нет! Все ваши хвори на нервной почве!

– Нет, доктор! – плачет женщина. – Не делали мне рентгенов! Я уже пять дней лежу, а никакого лечения. Ни сесть, ни лечь, ни повернуться, ай, какая боль!

– Консультация психиатра, – продиктовал врач сестре. – И на выписку!

– Минуточку! – заорала я из своего угла и подняла руку в гипсе. – Мне делают рентген грудной клетки ежедневно! Я тоже Нестерова! Проверьте!

Открывают мою историю болезни. Точно: комплекты снимков, идентичные тем, что у больной-здоровой Нестеровой. Я же еще виноватой оказалась, мне попеняли:

– Что же вы молчали? Из-за вас женщина страдает который день!

– Из-за меня?! Я, между прочим, тоже мучаюсь! Что такое у меня на рёбрах обнаружили и никак рассмотреть не могут?

– Да ладно! – сбавил пыл доктор. – Хорошо хоть, не прооперировали вам грудную клетку, правда? – благодушно рассмеялся.

Врачебный юмор, как известно, вызывает у пациентов нервную дрожь.

И всё-таки в писательскую копилку те бесполезные рентгены внесли лепту. Я могла бы написать рассказ о жизни милой сорокалетней женщины, техника-рентгенолога…

Укладывая больных под аппарат, она всех называла «мой хороший» и привычно повторяла, прежде чем скрыться за свинцовой дверью:

– Только дышим, мой хороший! Никаких движений! – Потом появлялась снова, переворачивала тебя, настраивала аппарат и снова: – Только дышим, мой хороший! Никаких движений!

За смену у нее было двадцать-тридцать больных. У некоторых по три проекции плюс повтор снимков, которые не получились. Представляете, сколько раз в жизни, изо дня в день, она произнесла «только дышим…»? Эта фраза въелась в ее подсознание, как улыбка в Мону Лизу. Теперь вообразите, что наша усталая рентгенолог ложится вечером в постель с мужем. Что у нее невольно вырвется? Правильно!

– Только дышим, мой хороший! Никаких движений!

Рассказ не был написан, потому что фантазия отказывалась подсказать остроумный мужской ответ.

Итак, лучшая палата для наблюдений над жизнью та, что на четыре койки. Здесь роли, архитипы и амплуа вырисовываются практически сразу. Мы имеем: даму «себе на уме», любвеобильную красотку-всезнайку (легко объясняет всё – от пятен на Солнце до плесени на солёных огурцах) и простушку с незамутнённым интеллектом.

Только не думайте, что вы легко всех представили. Наверняка ошиблись.

Красотке Марии Петровне семьдесят восемь лет! Господи! Дай дожить до этих лет! А уж сохранить в глазах веселый призывный блеск! Об этом, господи, и язык не поворачивается просить. Врачи к легким неполадкам в сердце Марии Петровны относятся с понятной оторопью: «В ваши годы и только это?» И тут же спохватываются, обещают: «Подлечим!» Кардиолог к Марии Петровне явно неравнодушен, во время обходов на кровать к ней подсаживается – подобной чести никто из нас удостоен не был. А еще за ней приударяют два старичка из соседней мужской палаты. Один с палочкой, другой в инвалидном кресле. Мария Петровна почему-то более благоволит тому, что в кресле. «Интересный мужчина, – говорит, – затейливый». Какие могут быть затеи у наполовину парализованного человека, я представить себе не могу. Но Мария Петровна каждый вечер пудрит носик, красит губы розовой перламутровой помадой и ходит на свидания к фикусу в холл.

Всезнайка Люба университетов не кончала, только техникум железнодорожный. Работает не по специальности, а посудомойкой в дорогом ресторане. Получает – будьте покойны. Ей сорок три года, муж слесарь, выпивает, но не буйствует. У такой побуйствуешь! Люба роста невысокого, не полная, но квадратненькая, как спичечный коробок на ножках. Из-за стоячей работы сосуды стали у Любы барахлить, ножки болеть. Она к ним распаренные капустные листы на ночь прибинтовывала. Полгода так лечилась, пока ноги сплошными язвами не покрылись. Теперь Любе говорят, что надо сменить работу, она не соглашается и неустанно учит врачей, как правильно ее лечить. Логика у Любы по-житейски крепкая: если врач получает меньше посудомойки, то какое ему доверие?

Тридцатилетняя простушка Света относится к тому удивительному типу беспомощных женщин, которые отлично устраиваются в жизни. Она всему удивляется, ничего не знает, ни одной книжки не прочла, не умеет ни шить, ни вязать, ни готовить, ночнушку регулярно надевает либо задом наперед, либо наизнанку. Свету хочется немедленно удочерить и опекать. Что все и делают. Света не актриса и не кокетка – это сразу чувствуется. Просто редкая… редкая везучая дурочка. Она умудрилась родить двоих детей с пороком сердца. Никто об этом пороке не знал, так ведь и ее он не беспокоил! Врачи только руками разводят, а Света улыбается наивно. Ее улыбка – точно пригласительный билет на детский утренник. Сразу понятно: никаких высоких материй, только святая инфантильная простота. Муж у Светы бизнесмен. Она так и ответила, когда мы спросили:

– Где ты работаешь?

– Я не работаю, у меня муж бизнесмен.

Дама «себе на уме», как вы уже догадались, это я. Представилась туманно: мол, по профессии я журналистка, сейчас занимаюсь беллетристикой.

– Ерундистикой? – переспросила глуховатая Мария Петровна.

– Можно и так сказать, – согласилась я и превратилась в «себе на уме».

Если бы растолковала, что пишу книжки, поставила бы соседок в неловкое положение. Они, как и большинство населения, моих романов не читали, мялись бы, выдавливая: «Слышали, а как же!» Хотя стыдиться отсутствием известности должен автор, а не читатели.

Между мной и Любой установилось тихое и упорное противостояние. Меня раздражает ее всезнайство и мракобесие. Она говорит ерунду, несёт сплетни, невежественный бред. Она верит в сглаз, в приворот, в инопланетян и считает, что курение неизбежно вызывает рак. Она активно внедряет свои знания в массы. Периодически я не выдерживаю и разбиваю ее в пух и прах с помощью научной аргументации.

Когда поверженная Люба, пунцовая от дискуссионного возбуждения, обиженно замолкает, Света и Мария Петровна смотрят на меня с осуждением. Не идеологически, а душевно они на стороне Любы. Потому что униженную Любу жалко, а меня чего жалеть? Осталась на коне, вот и скачи дальше, подминай копытами простых людей.

Марии Петровне и Свете по-настоящему нет дела до предмета спора. Им одинаково – есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе. Но Любина небывальщина про инопланетян, которые прилетали на Землю и построили в Латинской Америке целый город, звучит увлекательно. Мои же личные впечатления от путешествий по далекому континенту вовсе не сказочны. Или еще про девушку, которую мачеха держала в черном теле, а родная мама снилась каждую ночь и учила, как себя защитить. В один из дней Золушка открыла рот и маминым текстом так послала мачеху, что та заткнулась и более не издевалась. Славная история? Славная! А я им – про подсознание, которое несет оборонительные функции и подсказывает нам, как уберечь от психологических травм свою личность. Ничего загадочного!

Так мы и жили, то есть лечились. А потом врачи мне сказали, что никакой гипертонии у меня нет, повышение давления было случайным, сердце как у молодой зайчихи, могу завтра выписываться, и перелом зажил. Чувства мои были противоречивы. Мгновенный приток свежих сил и энергии, ощущение буйного здоровья, действительно, как у той зайчихи, которой хочется весело и беззаботно носиться по лесу. И, с другой стороны, легкая обида на врачей: как это гипертонию не нашли? Почто я тут лежала с переломом?

– Ах, как странно устроен человек! – рассуждала я и зачем-то собирала вещи, хотя мне предстояло провести в больнице ночь и следующее утро. – Сдаешь кучу анализов, они оказываются превосходными, а ты испытываешь разочарование. Денег на лечение не жалко, но потратить их на то, чтобы удостовериться в хорошем здоровье, досадно.

Света и я лежим в больнице за деньги, а Люба и Мария Петровна бесплатно.

– Два месяца ждала очереди, чтобы сюда попасть, – говорит Люба.

– А я полгода, – подхватывает Мария Петровна. – Пенсионеры идут по другому списку, более длинному, нас не торопятся лечить.

В их глазах я выгляжу аферисткой, которая, тряхнув мошной, отняла койку у страдающего человека. Липовая болезнь и на все мои предыдущие разглагольствования отбрасывает свет недоверия. Люба чувствует себя победительницей.

Нет, конечно, они рады за меня, поздравляют и желают больше не попадать в больницу. А про аферистку – это вторым планом, заметным только мне, хорошо изучившей реакции и мимику соседок.

Даю себе слово не вступать ни в какие дискуссии и споры, провести последний вечер в мире и дружбе. Но срываюсь! Не просто срываюсь, а гомерическим издевательским хохотом покатываюсь.

Люба рассказывает о своей двоюродной сестре:

– Уехал у нее муж в командировку. Она в баню пошла, а воду горячую отключили. Живет сестра в маленьком поселке, у них одна баня. День мужской, день женский, через один. И вот сестра забыла лавку кипятком окатить, полиэтилен не подстелила и уселась. А кто-то из мужиков вчера на эту лавку, сами понимаете, спустил. И бедная моя сестренка забеременела, вползло в нее чужое семя…

В этом месте я начинаю хохотать:

– Непорочное зачатие в бане? Ой, не могу! Ты что же думаешь? Что сперматозоиды как блохи? Могут затаиться, переждать, а потом быстро бегать в поисках половых щелей? Умора!

– Ничего смешного! – вспыхивает Люба. – Искусственно женщин оплодотворяют? Откуда семя берут? Из пробирки!

– Правильно! Но донорскую сперму замораживают и так хранят! На воздухе мужское богатство через несколько минут погибает. А чтобы на следующий день сперматозоид был активен, да еще преодолел путь от лавки до внутренних органов? Это даже не фантастика! Это бред! Как допустить, что мертвец собственным ходом отправился из Москвы в Магадан и пришел туда живехоньким. Люба, а муж твоей сестры, он поверил в эту историю?

– Конечно! – с вызовом ответила Люба.

– Святой человек! Святая наивность!

– Моя сестра! – Люба зарделась маковым цветом и от негодования повысила голос. – Моя сестра не гулящая, она порядочная женщина! Столько пережила!

– Люба, милая! Я не хочу ничего плохого сказать о твоей сестре. Но все женщины, честные и гулящие, умные и глупые, беременеют одним способом!

На мою сторону неожиданно встала Света, задумчиво проговорившая:

– Ведь тогда нам было бы опасно ходить в бассейн или в речке купаться с мужчинами! А сперматозоиды умеют плавать?

– Девочки! – подала голос Мария Петровна. – Не надо представлять мужчин какими-то страшными драконами, которые постоянно и повсюду разбрасывают ядовитые семена. Не это в мужчинах главное.

– А что? – хором спрашиваем мы.

– Затейливость, – хитро улыбается Мария Петровна.

Она заканчивает макияж и отправляется на свидание. Отвечая на Светин вопрос про плавающих сперматозоидов и, главным образом, желая как-то реабилитироваться перед Любой, чью сестру я обвинила в супружеской измене, читаю маленькую научно-популярную лекцию о физиологических особенностях процесса человеческого воспроизводства. Узнав, что женская половая клетка и мужская соотносятся как большой арбуз и теннисный мячик, Света наивно восклицает:

– У меня на арбузы аллергия!

Люба демонстративно не слушает, нервно листает журнал. Вижу, что она внутренне кипит. Мое присутствие мешает ей излить Свете свое негодование. Со словами: «Пойду новости по телевизору посмотрю» я выхожу из палаты.

В холле я занимаю место на диване, с которого прекрасно слышно и частью видно, как за фикусом воркует Мария Петровна со своим инвалидом в коляске. Мое ухо решительно отказывается внимать телевизионному диктору и нахально тянется подслушивать.

– Суточный анализ мочи назначили, трёхлитровую банку дали, – говорит «жених», – а у меня никак. Сделали укол мочегонный. И я тридцать литров сдал!

Он произносит это с неподражаемой гордостью, как о мировом рекорде сообщает.

Что бы я ответила на месте Марии Петровны? Я бы сказала: «Голубчик! Тридцать литров – это десять банок, а у вас всего одна была. Как у нас с арифметикой? Так же, как с мочевым пузырем?»

Но мудрая Мария Петровна радостно восклицает:

– Замечательно! Я очень рада за вас!

Польщённый «жених» вдохновенно услаждает «невесту»:

– Сегодня дежурит медсестра, которая отлично клизмы ставит. Если у вас есть проблемы со стулом, попросите ее…

Нет, затейливость влюбленных старичков не для меня! Пересаживаюсь в другое кресло, чтобы не слышать их разговор. Это слишком интимно. Неужели когда-нибудь доживу до времени, когда беседа о клизмах будет овеяна романтическим любовным флёром?

Возвращаюсь в палату, когда Люба и Света мне косточки уже перемыли, теперь на повестке дня заведующий отделением.

– Он был женат три раза, – доносит Люба. – Первая жена была негритянкой, от этого брака осталась девочка-мулатка. А негритянка замерзла зимой. Шла по улице, упала, сломала ногу и замерзла. Вот!

Люба с вызовом смотрит на меня в ожидании возражений. Но я спорить не настроена.

– Негритянки в наших краях редкость, – миролюбиво замечаю. – На учебу всё больше негров мужского пола присылают. И замерзнуть им, конечно, легко.

– А вторая жена у Дмитрия Сергеевича, – продолжает Люба, – была украинкой. Она входила в лифт с ребенком, а лифта не было. Упала в шахту насмерть, а ребенок на всю жизнь инвалид.

– Ужас! – восклицает Света.

– Кошмар! – соглашаюсь я, расстилая свою постель. – Досталось мужику!

– Сейчас у Дмитрия Сергеевича третья жена, якутка, она ему двойню родила, – информирует Люба.

– Жива? – спрашиваю.

– Кто? – удивляется Люба.

– Якутка жива или тоже…

– Естественно, жива! – с вызовом отвечает Люба. – И всех воспитывает! Мулатку, инвалида и близнецов!

– Якутки очень верные и преданные, – заверяю я.

– Сколько живу, – подаёт голос вернувшаяся со свидания Мария Петровна, – ни одной якутки не встречала.

Честно говоря, я тоже никогда не сталкивалась с представителями этой малой народности, и слова мои – враньё из желания не расстраивать Любу. Но Люба чувствует подвох и сомнение.

– На твоем месте, – в качестве доказательства Люба тычет пальцем в мою кровать, – лежала женщина, которая в доме Дмитрия Сергеевича консьержкой работает. Она рассказывала, у нее предынфарктное состояние было.

– У якутки? – уточняет Света.

– У консьержки! – возмущенно восклицает Люба. – Света! Ты иногда как спросишь! Точно недоразвитая или прикидываешься!

– Девочки! – Я по-прежнему за мир во всем мире и в нашей палате. – Не надо горячиться!

Тут в палату входит медсестра с вечерними уколами и невольно слышит мою дипломатически безупречную речь:

– Кто бы мог подумать, что наш Дмитрий Сергеевич пользуется такой интернациональной популярностью? С виду не скажешь. Одна жена негритянка, другая украинка, третья якутка. И полный комплект детей всех рас и народностей.

Медсестра гневно меня стыдит и упрекает, поднос со шприцами дрожит в ее руках:

– Как же вам не стыдно! Интеллигентная женщина! Говорят, книжки пишете, а сами сплетни разводите. Да Дмитрий Сергеевич! Кроме всего прочего! – Девушка от возмущения задыхается. – Да он! И жена у него одна! Давно, с рождения русская! Что вы, больные, вечно сочиняете? Лечь на живот! – командует она. – Ягодицы оголить!

Мария Петровна, Люба и Света покорно оголяются. Мне, выписывающейся, уколы не положены. Я расхаживаю в проходе между кроватями и рассуждаю:

– Больничный фольклор еще никому не нанес вреда. И это прекрасно, когда о человеке выдумывают небылицы! Значит, он интересен, он пользуется успехом! Дмитрий Сергеевич был бы счастлив услышать, какие подвиги ему приписывают. И в жизни! Чего только не случается в жизни! Да каждая беременность – чудо негаданное! Любую женщину спросить, скажет: ее дети от чуда родились. А понести, сходив в баню! Это же фантастически красивая легенда! Это же придумать надо!..

– Могу сделать успокоительный укол, – перебила медсестра. – Вам надо? Или так уснете?

– Так, – отказываюсь я.

Мария Петровна и Света отвечают на мое «спокойной ночи!» Люба, накрывшись одеялом с головой, молчит.

А утром она умерла. Точнее, Люба умерла ночью. Тромб из ее натруженных ног сорвался с места, побежал по сосудам и закупорил артерию, ведущую к сердцу. Во сне тихо умерла. Такая смерть – то ли подарок труженику, то ли наказание: как обрыв песни на полуслове.

Мы сидели на моей кровати, обнявшись, Света в середине, и плакали. Света рыдала навзрыд, Мария Петровна плакала тихо и привычно, меня трясло от желания что-то говорить, что-то делать, куда-то бежать, чтобы вернуть к жизни крепышку-всезнайку Любу.

Приходила старшая сестра, пыталась нас рассоединить. Но мы были как тройственный сиамский близнец: отрезать – значит убить.

– Не трогайте их, – сказал неизвестно откуда взявшийся Дмитрий Сергеевич.

Он еще что-то проговорил, и нас заставили выпить какие-то пилюли.

Завотделением сидел на противоположной койке и слушал, как мы, перебивая друг друга, зачем-то убеждаем его.

– Любаша всю жизнь работала, с тринадцати лет, – говорила Мария Петровна. – Про дома отдыха и санатории она только слышала, никогда не была.

– Муж алкоголик тяжелый, у дочери в семье проблемы, и другие родственники неблагополучные, – заикалась Света. – И она всем!.. Всем помогала! В две смены посуду мыть – это очень-очень тяжело!

– Не знала! – казнилась я. – Ничего про нее не знала! Думала, фанфаронка невежественная. Представляете? Писательница называется! Беллетристка! Это я про себя, понимаете?

Потом Марию Петровну и Свету уложили на койки, поставили капельницы. А меня с вещами Дмитрий Сергеевич повел к выходу. У двери остановился:

– Ну вот и всё. Прощайте! До свидания не говорю. Там дети и муж вас ждут.

Я ничего не ответила, толкнула дверь, когда он в спину мне сказал:

– Главное, помните, что жизнь продолжается!

На секунду я замешкалась. Повернула голову, через плечо на него посмотрела.

– Продолжается? Верно. Это вы правильно сказали. Тогда привет якутке!

– Кому?!

Я собрала все силы, чтобы улыбнуться:

– Шило от народа в мешке не утаишь! Изучайте устное творчество своих пациентов.

За дверью меня встретили родные. И увезли прочь от больницы.

2004 г.

Секс по-больничному

Всё началось с письма в редакцию. Нет, до этого еще были разговоры, в которых я активно разоблачала байки про якобы процветающие в наших больницах амурные утехи пациентов. Приходит кто-нибудь из коллег и с квадратными глазами рассказывает, что его родственник лежал со сломанной ключицей в травматологии и нагляделся там! Как к ночи дело, так больные по темным углам загипсованными телами переплетаются!

– Враки! – возмущаюсь я. – Наглые враки!

Доверять мне должны, потому что я, во-первых, отвечаю в редакции за медицинскую тематику и по долгу службы часто бываю в лечебных учреждениях, во-вторых, сама периодически оказываюсь на больничной койке то с кудряво сломанной рукой, то с отвалившимися пальцами по причине разрезанных сухожилий. И не надо мне арапа заправлять!

– Любая травма: перелом, растяжение, ранение – это боль, хорошенькая такая боль, когда искры из глаз и небо в алмазах. Если ты попал в больницу, значит, травма сложная, нужна операция. Тех, что попроще, пользуют в травмпунктах – гипс наложили и до свидания. Итак, тебе очень больно, и до операции и после. И живешь ты от одного обезболивающего укола до другого. Кто на своих ногах и может до туалета добраться, испытывает большие трудности со сниманием трусов ввиду травмированных плеча, ключицы или кисти. Лежачие, с перебитыми ногами, и вовсе отданы на милость сестры или нянечки, у которых судно не допросишься, да и стыдно на первых порах. Какой тут секс, скажите на милость? Думы об этом приятном занятии так же редки в голове травмированных, как попугай в тундре.

– А в психиатрических больницах? – не унимается мой оппонент. – Там физически все здоровенькие.

– Не знаю, – честно отвечаю я, – не лежала. Вот про онкологию могу сказать. У одной моей подруги рак обнаружили.

Стоит произнести слово «рак», как люди в лице меняются и начинают причитать: какое несчастье, какое горе!

– Да нормальное горе, обычное! – осаживаю я. – Подумаешь, рак! Ну, рак! Болезнь как болезнь, отлично излечивается на ранних стадиях. А на поздних и от воспаления легких можно коньки отбросить. Многие люди, оказавшись в онкологической клинике в качестве пациентов или навещая родных, поначалу удивляются: все там нормальные люди, даже улыбаются. А почему им не улыбаться? Тем более, что особенность ракового процесса заключается в том, что больного он не беспокоит, а доктора крайне беспокоит. То есть ситуация противоположная привычной: не мы со своими жалобами достаем врача, а он нас, с виду таких крепеньких, на операционный стол тащит.

– Не отвлекайся, – просят меня. – Итак: твоя подруга, онкология, секс?

– Моя подруга лежала в больнице в ожидании операции. Ожидание затягивалось, потому что в операционном блоке не то трубу какую-то прорвало, не то электричество закоротило. Домой больных не отпускали, чтобы свежесть уже сданных анализов сохранить. Неделя проходит, вторая, операционную ремонтируют. Подруга моя скучает отчаянно, уж книжки не читаются, телевизор не смотрится. Общее состояние, повторяю, почти олимпийское. А в соседней палате точно так томился олимпиец мужского пола. Как-то вечером они разговорились в холле, потом книжками обменялись, потом обсудили прочитанное на прогулке в парке. Словом, всё как по нотам. Мужчина и женщина плюс масса свободного времени.

– А они были семейными?

– Да, но в данном случае это на сюжет не влияет. Итак, понесло их на волне симпатии, закрутило-завертело и вплотную приблизило к любви в конкретно физиологическом проявлении. Но! Аккурат тут операционную и починили.

– Ну и что?

– Ну и всё! Сделали им операции. Затем была реанимация, облучение, химиотерапия – едва ползали, уж не до шашней на стороне. Еще раз повторяю! В больнице больные болеют! Это не дом терпимости! Это дом скорбящих!

Вот так я высоко держала знамя морального облика наших лечебных учреждений, когда пришло то письмо.

– Почитай! – положила мне на стол послание заведующая отделом писем. – Вообще-то по теме на фельетон тянет. У Эдика (это наш фельетонист) хлеб отбираю. Но ты столь пламенно про чистоту госпитальных нравов вещала! Слеза умиления по щеке катилась. А на самом деле? Стыд и позор!

В правом верхнем углу на пол-листа формата А-4 находилась шапка, то есть кому письмо: «Во Всемирную организацию здравоохранения, в Минздрав Российской Федерации, в мэрию г. Москвы, в редакцию газеты…» Ни много ни мало. Ниже следовал текст, уже на всю ширину страницы.

«Я, Кошкина Ирина Владимировна, находилась на излечении в больнице №… по поводу варикозного расширения вен правой и нижней конечностей. Мне была сделана операция.

Претензий к хирургу и лечащему врачу не имею. Но считаю необходимым довести до вашего сведения, что заведующий отделением Умнов Алексей Петрович поощряет разврат на вверенном ему участке.

Поясняю на конкретном примере.

В соседней с нами палате лежал молодой мужчина кавказской национальности. Хотя палата рассчитана на четверых, троих Умнов распорядился перевести в другие палаты, чтобы грузин был один. И к этому грузину на всю ночь регулярно ходила женщина. Для удобства их свиданий в дверь был врезан замок. Я лично видела, как Умнов передавал ключ женщине грузина. Передачи денег не видела, но, конечно, не бесплатно блуд справляли!

По причине возмущения, а также из-за криков и стонов за стеной мы одну ночь не спали полностью. Когда утром пожаловались Умнову, он только отмахнулся и сказал, что пропишет нам сильное снотворное. И при этом веселился и потирал руки, наверно, в ожидании новой взятки. Я сказала, что не буду травиться наркотиками, чтобы грузины публичный дом устраивали. Умнов сказал: а вас мы выписываем на долечивание по месту жительства.

Это не анонимка, я свой адрес и телефон прилагаю, также есть другие свидетели, но они сомневаются на врачей доносить. А честное имя советского (зачеркнуто) российского доктора с клятвой Гепокрратта (орфография автора) позорить можно?

Прекратите разгул преступности, эротики и порнографии!»

– Дела! – сказала я вслух и почесала затылок.

Клинику, о которой шла речь в письме, я знала. Она относилась к Академии медицинских наук и славилась уникальными микрохирургическими операциями. Трудно было поверить, что за стенами столь почетного учреждения процветает сутенерский бизнес.

Я позвонила Кошкиной Ирине Владимировне, автору письма. Но к уже изложенным фактам она новых не прибавила, только возмущенными эмоциями всё удобрила.

– Ирина Владимировна, – спросила я, – вас вышвырнули из больницы раньше времени? Нанесли вред вашему здоровью?

– Нет, – ответила она после паузы. – Швы мне сняли, а на физиотерапию я рядом с домом в поликлинику хожу. Но вы, девушка из газеты, поняли, что Умнов…

– Да, спасибо! – перебила я, попрощалась и положила трубку.

Первый раз в клинику я отправилась инкогнито. В справочной узнала время посещения больных: с пяти до семи вечера. Около семи бродила по коридорам, заглядывала в палаты, как бы в поисках нужного мне пациента. Расспрашивать больных, не творятся ли тут под покровом ночи бесчинства, язык не повернулся. Потому что больные были как больные – слабые и несчастные. Их посетители – с печатью тревоги и заботы на лице. Задавать вопросы медсестрам или дежурным врачам бесполезно. Корпоративная солидарность, она же круговая порука, у медиков железобетонная. В своей среде они друг друга костерят, но за порог чужую ошибку вынести – никогда!

На следующий день я позвонила заведующему отделением Умнову и представилась.

Он ответил:

– Журналистка? Приезжайте! – И назначил время.

Когда мы встретились, лично познакомились, Алексей Петрович с ехидцей спросил:

– Почему вы так поздно явились? Из Минздрава у нас уже были, из мэрии были, а вы спите? Так-то с письмами трудящихся работаете!

– Алексей Петрович! Судя по вашему тону, всё, изложенное в письме, домыслы?

– Всё, изложенное в письме, чистая правда! – с вызовом ответил врач.

– Как же так?! – в сердцах воскликнула я. – Поощряете разврат, превратили отделение в дом свиданий? Берете деньги с лиц кавказской национальности…

– Стоп! – перебил Умнов. – Насчет денег – отказываюсь. И все лица у нас здесь одной национальности, точнее, таковой не имеют, только диагнозы. А история такая, слушайте.

И вот, что я услышала.

В городе Ереване жила-была молодая семья: Армен, Карина и двухлетний сынишка. Карина – учительница младших классов, Армен зарабатывал частным извозом на старенькой иномарке, купленной в долг. Карине и Армену было по двадцать шесть лет. Их, конечно, не миновали все лишения, обрушившиеся на Армению в последние годы, но как-то выкручивались, молодость города берет. Но случилось у ребят несчастье. Армен попал в аварию, его вины не было, а пострадал отчаянно. Машина – в лепешку. Армену ногу перемололо и часть ступни, как ножом, отрезало. Карина в больницу примчалась, когда мужа в операционную везли. Он успел ей сказать: «Что хочешь делай, но не давай ногу ампутировать!» Карина – к врачам. Они – ампутация без вариантов, скажите спасибо, что жив остался. Карина такой крик подняла, так голосила: «Не смейте резать моему Армену ногу!», что профессиональные армянские плакальщицы могли бы ей позавидовать. Видя такое дело, врачи рукой махнули, хирургическую промывку сделали, кровь остановили, повязку наложили. Потом в минуты слабости Карина не раз пожалеет, что не дала отрезать ногу. Протез бы сделали, ходят ведь люди на протезах. Но кто же знал, что предстоит два года жутких мытарств. А тогда главное было: Армен сказал! Надо как Армен сказал! Карина продала бабушкино наследство: золотые украшения, столовое серебро, хрусталь – всё за бесценок. Нужно было Армена в другую больницу перевозить, где доктора сто процентов успеха обещали. Только никакого успеха не было. За полтора года семь операций, муж с больничной койки не сходит. Кость как попало срастается, ткани воспаляются. А тут еще долг за машину требуют… Продала Карина квартиру, вернула долги, сына у сестры оставила и повезла мужа в Москву. Как жителя другого государства, Армена в клинику только за плату положить могли. Деньги те были, первый взнос, – десятая часть от уже потраченных. Но ведь последние! Карина у знакомых жила, и брало ее страшное отчаяние, что из милости приютили, что не может накупить тем знакомым коньяков-деликатесов, отблагодарить.

Алексей Петрович Умнов, заведующий отделением, Карине по-простому сказал:

– Какого лешего вы в своем Ереване полтора года сопли жевали, в переводе – ерундой занимались? Почему не привезли мужа сразу после аварии? Другие напортачили, а нам переделывать?

Карина за долгие месяцы многих врачей перевидала. И все об одном толкуют: если бы ваш муж сразу попал в мои руки, он бы уже бегал. Хирурги напоминают каменщиков или маляров. Приходят к тебе строители и за голову хватаются: кто вам так безобразно стенку сложил, какой сапожник стену красил? Вот я бы!.. Конечно, можно было бы хирургов сравнить с какими-нибудь возвышенными творцами. Скульпторами, например. Только Карине, что скульпторы, что маляры, что хирурги – едино. Она устала вселять в Армена надежду и, что самое печальное, сама устала от надежд, веру потеряла.

– Давайте скажем Армену, что необходима ампутация? – предложила Ларина.

– Привет! – возмутился Алексей Петрович. – Зачем было тыщу верст киселя хлебать? Ампутацию любой сельский фельдшер сделает. Нет, мы еще поцарапаемся. Но хочу вас предупредить, голубушка, что мы в начале пути. И гарантий, тьфу, тьфу, – он суеверно сплюнул через плечо, – мы не даем! Сбербанк давал? И плакали наши денежки. Про сроки меня тоже не спрашивайте. Скажу только, что нужны минимум три операции.

Карина кивнула. Она знала, что в их случае, который из травматологии через две недели после аварии вдруг перетек в ортопедию, то есть застарелую болезнь, ничто не делается быстро и за один раз. Прооперировали, зажило, оперируем дальше. Как в портняжном деле (опять нелестное сравнение) – нельзя пришить рукав, если лиф не готов.

Умнов сделал три операции, понадобилось полгода. Карина устроилась уборщицей в метро, потому что за больницу нужно было платить. Сына не видела, только по телефону разговаривали.

Последняя операция была самой сложной. Мышцу со спины пересадили на ногу. Двенадцать часов три бригады микрохирургов сосуд к сосуду пришивали.

И получилось! Лоскут прижился – любо-дорого! Алексей Петрович, когда мне рассказывал, даже кончики своих пальцев поцеловал – так радовался той победе.

Но Армен сдох. Не умер! А израсходовал силы и волю до донышка. Он, Армен, по словам врача, был джигит, горный козел. Ему бы скакать и саблей размахивать, а он два года к койке прикован, операция за операцией, одна надежда за другой в прах обращаются. Ну, кончились у человека душевные силы! Ну, нет у него больше желания карабкаться и выздоравливать!

Тогда Алексей Петрович отселил из палаты Армена других больных, призвал Карину в кабинет и поставил перед ней задачу:

– Даю вам ночь на растерзание мужа! Ему нужна хорошенькая гормональная встряска.

Карина… Что Карина? Смену отдежурила в метро, швабру отложила и поехала к мужу ночевать в больницу. Привычное дело – после операций она рядом с Арменом всегда ночевала.

Утром Карина честно Алексею Петровичу докладывает: спали как брат с сестрой, тепло обнявшись.

– Даю еще одну ночь! – погрозил пальцем Умнов.

Эффект был прежним. Армен очень любил жену. Она очень любила мужа… платонически!

Умнов на Карину всех собак спустил. И тогда она, рыдая, рассказала: и про квартиру проданную, и про долги, и про бабушкино наследство, и про сына заброшенного, и про работу в метрополитене, и про то, что у нее самой тоже сил не осталось. А дверь в палате легко открывается! Не получится у них, когда в любую секунду сестра или дежурный врач могут зайти!

Алексей Петрович Умнов – вредный мужик, что равняется – врач от Бога. Он стал действовать по трём направлениям. Во-первых, вызвал слесаря, чтобы замок в дверь палаты врезать. Во-вторых, Карине разнос устроил. Умнов и больных не очень-то жалел, а уж здоровым спуску не давал.

– Голубушка! – призывал Умнов. – Вы обязаны по-женски постараться! В парикмахерскую сходите, фигли-мигли-бигуди накрутите! С вашего лица, извините, картину про монашку-девственницу писать, которая два года молилась (что было правдой!) и засушила свои гениталии. А нам опытная обольстительница нужна! Если вы не справляетесь, то мы проститутку найдем! По газетным объявлениям вызовем!

В-третьих, Алексей Петрович подключил доцента с параллельной кафедры, специалиста по половым гормонам. И вкатили, то есть вкололи, Армену… Не буду врать, ноу-хау Умнов мне не открыл. Я поняла только, что в виде инъекций Армену ввели лошадиную дозу мужского гормона тестостерона и еще какой-то гормональный коктейль, чтобы тестостерон активно действовал.

Напуганная проститутками Карина привела себя в максимально обворожительный вид. Приехала к мужу в больницу. И состоялась у них бешеная ночь любви, или ночь бешеной любви – одинаково. Только наутро бабульки из соседней палаты первыми прибежали к Алексею Петровичу жаловаться на буйство разнузданной плоти за стенкой.

– Тех бабулек, – признался мне Алексей Петрович, – чуть не расцеловал!

– И выписали? – со смехом спросила я.

С легким сердцем! А как у Армена заживление пошло! Сказка! В кино убыстренный рост растений видели? Вот так я видел, что в его тканях происходит! Нет, конечно, потом я у Карины ключ отобрал, и сокамерников к Армену подселил. Но ведь умудрялись пристраиваться! Рецепт гормонального коктейля ведь мы на глаз давали, без научных испытаний. Наверное, малость переборщили. Или молодость ребят свое взяла? Потом уж и сестрички знали: на шумы под лестницей не реагировать. Это Армен с Кариной. Им досталось, им еще о-го-го хлебать, имеют право.

– Потрясающая история, Алексей Петрович! – призналась я.

– Ага, голубушка журналистка!

Я потом узнала, что у великолепного московского хирурга, мастера по штопке человеческих тел, у Алексея Петровича Умнова, напрочь, патологически отсутствует память на имена. Он всех непациентов называет «голубчик» или «голубушка», всех больных так и величает – «больной» или «больная». Диагнозы помнит, лечение гениально планирует, а имена – хоть убей! Лежал у Умнова известный академик, дёргался каждый раз, когда Умнов называл его «больным». При выписке, подарив какой-то реликтовый, пятидесятилетний коньяк, академик сказал: «Сам ты больной! Меня вся мировая научная общественность знает, а тебе трудно “Иван Егорович” запомнить!» Не помнит! И то, что он Карину и Армена по именам величал – знак!

– Вы об этой истории, голубушка журналистка, не пишите! Ладно? По-человечески прошу! Ну, поменяете вы имена. Армена Карином назовете, Карину – Арменой. Только ведь их многие знают, догадаются, судачить начнут. А ребята еще только-только к нормальной жизни возвращаются. И проблем у них выше крыши, начиная с ее отсутствия, то есть своего дома.

– Ничего не могу обещать, – выдала я профессиональную фразу. – Алексей Петрович, а что вам было за эту историю?

– Как водится. Устный выговор и предложение написать статью в научный журнал.

– Получается, вы ни копейки не получили за Армена?

– Получается, голубушка, только у тех, кто репу чешет и ничего не делает. Карина и Армен ведь не безродные. Она клич бросила, друзья и родные сбросились. Пришли ко мне делегацией, Армен, пока на костылях, во главе. Что? Я должен был их благодарность с возмущением вернуть? Или в фонд борющихся эскимосов отправить? Какие, к бесу, эскимосы, когда у меня дочь беременная, зять в бегах, а нас еще соседи по макушку залили?! На какие шиши я буду ремонт делать и беременность моей дочери сохранять?

– Да! – согласилась я. – Общество еще не готово трезво взглянуть на труд врачей.

– Голубушка! Мне на общество на… начихать! У меня трое больных поступили! Мужики-кормильцы. У меня мозги плавятся, – Умнов постучал себе по голове, – как их в мало-мальски приличный вид привести, вернуть рукам хоть треть подвижности. Короче! Будете вы писать?

– Короче: я не буду! Но если главный редактор решит прислать другого журналиста, то ничего не обещаю.

– А редактор, поди, не заговорённый! Вы, голубушка, ему предметно объясните. Вот у вас: одна ручка оперирована, на другой сухожилия на пальчиках шили. Извините, не фонтан работа хирурга! Значит, кухню знаете.

Меня поразило, что Алексей Петрович успел отметить мои отлично замаскированные кривые ручки. А казалось только в лицо смотрит.

– И редактору передайте, – продолжал Умнов. – Никто не застрахован от случайностей: ни сам, ни дети, ни родственники, ни приятели. Нет статьи – мы с распростёртыми, есть статья – в общую очередь.

– Не верю! – усмехнулась я по-станиславски. – Всех вы примете, и всех лечить будете.

– Этого, голубушка журналистка, начальству передавать не следует!

В редакции меня ждали. Вернее, ждали подтверждения, что в очередной номер идет гвоздевой материал про разврат в московской клинике.

Я прямым ходом отправилась к редактору и объяснила ему ситуацию. Особо напирала на то, что не следует светить ни Умнова, ни молодую армянскую семью на столь щекотливой теме.

– Ладно, – согласился мой начальник и добавил: – Никогда не быть тебе главным редактором. Такая тема! Мать и отца журналист должен продать за такую тему, а ты антимонии разводишь.

Насчёт главного редактора он ошибся. Но, по сути, был прав: не стану портить человеку жизнь ради нескольких строчек в газете.

Иное дело – рассказ в книжке.

2004 г.

Чингачгук

Юля уснула в метро. Это ладно, с кем не бывает. Но каково было пробуждение! В объятиях постороннего мужчины! Во сне она плюхнулась головой на плечо соседа, и теперь незнакомец обнимал ее, удерживая от окончательного падения.

– Извините! – Юля села ровно, повела плечами.

Мужчина убрал руки.

– Всё в порядке! – заверил он.

Юля стыдилась посмотреть в глаза доброму пассажиру. Голос в динамике объявил название станции. Следующая Юдина, но… с другой стороны линии метро – противоположной той, откуда Юля должна была приехать, если бы не уснула.

– Сколько же мы катались?! – смущённо воскликнула она и повернулась к соседу.

Вблизи не рассмотреть его толком. Юля отметила только улыбку – веселую, ребячливую, без нахальства и пошлого заигрывания. «Не считает, что теперь их связывают нерушимые узы, – подумала она. – Уже хорошо».

– Мы доехали до конечной, – ответил мужчина. – Потом состав отогнали в тупик и вернули в начало линии. Пустой темный вагон, огоньки за стеклом, вы дремлете – очень романтично.

Ага, романтично! Чего Юле сейчас не хватало, так это романтики. Сын болен ветрянкой, маме ночью стало плохо, «скорая» увезла ее в больницу, где Юля провела ночь и утро. Муж, который год назад встретил большую новую любовь и ушел «красиво» – «всё вам оставляю», теперь хочет телевизор и холодильник. На работе, в частной музыкальной школе, поговаривают о том, что преподавательница, не вылезающая с больничных, им не нужна. Но о бывшем муже-скупердяе и о работе Юля думала в последнюю очередь. Еще раз извинилась перед попутчиком и двинулась к выходу.

– Можно вас проводить?

Оказывается, товарищ вышел следом за ней и тоже плетётся к эскалатору. Всё-таки рассчитывает на продолжение романтически завязавшегося знакомства!

Юля резко повернулась и строго посмотрела на молодого человека. Он прекрасно понял ее взгляд. Улыбнулся, дурашливо поднял руки – «сдаюсь»:

– Только проводить!

Отказать мужчине с такой улыбкой? Добряку, на груди у которого дрыхла минуту назад? У Юли язык не повернулся.

– Собираюсь сделать покупки, – припугнула она.

– Отлично, я помогу.

Грех не использовать подвернувшуюся мужскую силу, и Юля загрузила его основательно. В магазинах у метро купила в стратегических количествах овощи, фрукты, долгоиграющее молоко, минеральную воду.

– У вас большая семья, Юля? – спросил провожатый.

Она не успела ответить, потому что ручки пластиковых сумок стали от тяжести рваться, апельсины и молочные продукты покатились по земле. Пока всё это собирали и пристраивали, Юля пыталась вспомнить имя молодого человека. Ведь он назвался, но Юля тут же забыла. Точно не Сигизмунд. Сигизмунда она бы запомнила. Но звали его как-то просто, на «а» или «я» оканчивается. Саша, Коля, Петя, Гриша? Хоть убей! Поддерживала беседу, не прибегая к личному обращению.

– Вы, очевидно, гость столицы?

– Неужели так заметно, что я из провинции?

– Не печальтесь, внешне не отличишь. Но москвичи сейчас спешат по делам. А у вас с утра есть время укачивать женщин в метро и таскать им сумки.

– Я действительно приезжий, из Смоленска. Детский врач. Здесь на курсах повышения квалификации. Сегодня последний день, хотел побродить по Москве.

– Мы почти пришли. – Юля мгновенно почувствовала раскаяние за то, что ворует драгоценный досуг у человека. – Я вас долго не задержу, очень вам благодарна.

– Будет вам! – перебил Не-Сигизмунд. – Ведь я вижу, что переживаете. Подумаешь, уснули! Поставьте себя на мое место, разве вы бы оттолкнули усталого человека?

На Юлю столько раз валились пьяные в метро, да и трезвым служить подушкой она не желала.

– Оттолкнула бы, – призналась она. – Без вариантов и раздумий оттолкнула.

– Да! – покачал головой провинциальный доктор. – Я заметил, что москвичи… – Он замялся.

– Какие? – с интересом взглянула на него Юля.

– Деловые, собранные, быстрые в решениях и мнениях, но ваша постоянная спешка напоминает…

– Собачьи бега? – подсказала Юля.

– Верно! Это вы сами сказали! – Он улыбнулся.

Нечестно отдавать подобную улыбку мужчине и без того недурной внешности. Провидение могло бы осчастливить такой улыбкой девушку на выданье или сиротку в детдоме, чтобы скорее усыновили. В крайнем случае, талантливого артиста, дабы мгновенно завоевал безоговорочную симпатию публики. Юля и сама не отказалась бы от такого щедрого подарка: она улыбается, а у людей точно свежий ветерок по душе…

– Значит, вы педиатр. – Юля старательно скрывала эмоции, вызванные его улыбкой. – Сейчас я вам покажу пациента. Ему пять лет от роду, а энергии как в атомном реакторе.

Они вошли в квартиру, Юля поблагодарила и попрощалась с соседкой, которая присматривала за сыном.

– Вот, знакомьтесь. – Она провела гостя в комнату. – Мой наследник Димка!

– Какой Димка! – весело воскликнул гость. – Это же настоящий индеец! Зоркий Глаз! Так и будем его звать.

Зоркий Глаз издал радостный, вполне индейский вопль. Утыканный болячками, закрашенными зелёнкой, он действительно напоминал отродье дикого племени. Хвороба приближалась к концу, и Димка не столько лежал в постели, сколько стоял на голове.

– А тебя как зовут? – скакал он на кровати, напрочь забыв уроки, хорошего тона, предписывающие обращаться к взрослым на «вы».

– Зови меня просто – Чингачгук!

Отлично! Не дядя Вася, Женя; Вова, не Иван Петрович на худой конец, a просто – Чингачгук. Юля надеялась, что мальчику он честное имя назовет.

– Вы тут отройте или заройте топор войны. – Она усмехнулась. – Трубку мира можете выкурить, а я заварю чай.

Юля включила электрический чайник, поставила вариться куриный бульон, принялась чистить картошку, прижимая к уху трубку телефона. Названивала близким и дальним родственникам, подругам. Ей нужно было вернуться в больницу к маме, а Димку оставить не с кем. Зоркий Глаз один в квартире может легко остаться вовсе без глаз, если снова начнет экспериментировать с газовой плитой и электроприборами. Никто не мог помочь. От отчаяния Юля даже позвонила бывшей свекрови. Но ту, понятное дело, «нужно предупреждать заранее, а не в день, когда назначен массаж, бассейн и выставка редких акварелей». У нее акварели, у Юли – больные мама и сын.

Чингачгук (а как его называть?) пришел на кухню и доложил, что в процессе рукопашной борьбы выяснено: ветряная оспа у Зоркого Глаза протекает в пределах нормы, железы не увеличены, ригидность мышц не нарушена.

В благодарность за хорошие вести и предыдущие рыцарские поступки Юля накормила доктора завтраком.

– Юля, – предложил он, – я невольно слышал ваши телефонные переговоры. Давайте, я побуду с Димкой, пока вы навещаете маму?

Незнакомый человек в квартире? Больших ценностей у Юли нет, но есть бесценное сокровище – сын. Оставить Димку с посторонним человеком? С другой стороны – детский врач и вообще добрый самаритянин…

Сомнения легко читались на ее лице, поэтому Чингачгук с улыбкой предложил:

– Хотите, паспорт в залог отдам?

– Ну что вы! – притворно возмутилась Юля.

Хотя паспорт ей бы не помешал – имя узнать. Она вспомнила фильм «Вокзал для двоих». Там у героя забирают паспорт, после чего следует бурный любовный роман. О нет! Ни романов, ни паспортов ей не нужно! Но если конкретно… с этим улыбающимся доктором…

– А как же прогулка по Москве? – спросила она. – И неловко вас обременять.

– Чепуха! – небрежно отмахнулся он. – На Красной площади я уже был, в семилетнем возрасте. Какие указания по уходу за Димкой?

– Главное, следить, чтобы он остался жив и с минимальными травмами, – сдалась Юля. – Еда в холодильнике. Детективы на книжной полке. Вы меня очень выручите!

Из больницы она каждый час звонила домой. Чингачгук отчитывался: Зоркий Глаз лекарство принял, мультфильмы посмотрел, спит. Что приготовить на ужин? Юля благодарила, отнекивалась: не беспокойтесь, отдохните, книжку почитайте.

К счастью, страшный диагноз у мамы не подтвердился. Не инфаркт, а гипертонический криз. Давление ей сбили и обещали скоро выписать.

Дома Юлю ждал ужин, приготовленный Чингачгуком, он же педиатр, он же гость столицы, нянька и сиделка.

– Готовил по кулинарной книге, у вас нашел. Называется запеканка из макарон и фарша. Юля! Вы не поверите, что они пишут! «Макароны отбросить». Куда, спрашивается, отбросить, когда их есть надо? Если скажете, что невкусно, я сяду на пол и буду реветь.

– Объедение! – заверила Юля, сняв пробу.

Димка потребовал питания со всеми вместе на кухне, потому что он «полупостельный».

– Какой-какой? – уставилась на сына Юля.

– Я прописал полупостельный режим, – пояснил доктор.

Два индейца во время веселого ужина обсуждали особенности охоты на мамонтов. «На бизонов», – пыталась поправить Юля. Но ей снисходительно заметили, что на бизонов охотятся всякие простые индейцы, а такие смелые, как Зоркий Глаз и Чингачгук, исключительно на мамонтов.

Юля надеялась, что сын за день выяснит имя доктора. Не тут-то было! Димка величал его исключительно по псевдониму. И что удивительно! Димка имя бабушки по отцу, Изабелла, на сто ладов перевирает. А Чингачгук выговаривает без единой ошибки, от зубов отскакивает!

Сын почти безропотно отправился в ванную чистить зубы, потом смотреть «Спокойной ночи, малыши!» и самостоятельно отходить ко сну. Словом, вёл себя как настоящий смелый индеец.

Чингачгук (других вариантов не выяснено) и Юля пили чай и вели неторопливый разговор о детях, их психологии и болезнях.

В какой-то момент Юля представила, что в ее доме, на этом месте за обеденным столом на кухне будет сидеть этот человек… День за днем, из года в год…

«О большем и мечтать не надо!» – вдруг услышала Юля внутренний голос. Голос принадлежал ей самой, только не нынешней, а как будто повзрослевшей и мудрой, пятидесятилетней.

Юля испугалась, что гость тоже услышал этот голос, чёткий и громкий, без тени сомнения указывающий на очевидную истину. Голос сыграл роль ключика для двери, которую он распахнул, и вырвались на волю планы, мечты, надежды…

– Вы женаты? – не к месту и не по теме спросила Юля, поддавшись секундному помешательству.

– Да, – кивнул он, нахмурившись. – Моя жена прекрасный человек.

Много лет назад на фортепианном конкурсе в музыкальной школе Юля выступила лучше всех. Но первое место отдали другой девочке – «ты, Юля, должна понимать, у нее папа в Министерстве культуры». Почему-то всегда, когда она страстно желает получить приз, возникают «папа-в Министерстве культуры» или «жена-прекрасный человек».

– И дети есть? – притворно бодро спросила Юля.

– Полгода назад родилась дочка.

– Замечательно! – Юля натянуто улыбнулась.

Хотела замаскировать смущение и разочарование, но ей плохо удалось.

Чингачгук не ответил на улыбку. Смотрел на Юлю серьезно и чуть растерянно, веки подрагивали, точно взглядом искал он на Юлином лице точку опоры, надежную и безопасную, но не находил.

Как долго они молча смотрели друг на друга? Наверное, несколько секунд или минуту. Но если произнести вслух все несказанные слова, понадобится время длиною в жизнь. Их общую жизнь с рассказами о детских страхах и позорных, как тогда казалось, поступках, с размышлениями-самокопаниями «боюсь, что я человек низкого полета…», «ах, ты цены себе не знаешь…», с подсчитыванием денег до зарплаты и купленными в долг телевизором или шубой, со спорами после прочитанной книги или нового кинофильма, с обедами, завтраками, отпусками, болезнями и первоапрельскими розыгрышами. И всему этому счастью предшествовал бы чудный период целомудренной влюбленности, когда ты точно знаешь, что умеешь летать, и с жалостью смотришь на других бескрылых людей. А потом были бы пробуждения по утрам рядом с любимым, и несвежий запах из его рта не казался бы отвратительным, потому что у любимого ничто не может быть отвратительным.

Чтобы всё свершилось, нужна была малость – протянуть руку и соединить ладони. Юля почувствовала, что у нее дрожат пальцы. Чингачгук посмотрел на свои руки и спрятал их под стол.

Их «малость» неизбежно обернётся тяжкими страданиями для невинных и прекрасных людей. Взять на себя ответственность за эти страдания, чуть подтолкнуть застывший в моменте истины маятник – вот чего они ждали друг от друга. Но и он, и она были слишком трусливы… или щепетильны, или глупы, или нравственно честны.

– Наверное, вам пора, – первой подала голос Юля.

– Пора, – согласился он и не двинулся с места. – Кстати, меня зовут Саша.

– Конечно! – встрепенулась Юля. – Александр! Какое прекрасное имя! Только дура могла его запамятовать.

– Имя как раз самое обыкновенное. Вот если бы меня нарекли…

– Сигизмунд, – подсказала Юля.

– Вроде того…

– То я бы намертво запомнила…

Они только выбрались из молчаливого и опасного диалога и снова были готовы в него впасть. Обсудить без слов, как замечательно они понимают друг друга.

– Нельзя! – приказала Юля то ли себе, то ли Саше и встала.

Она вышла в коридор и застыла там, словно указывая гостю на дверь.

Саша прекрасно понял – грубое выпроваживание продиктовано не хамством, а страхом, что победа, одержанная над собой, окажется хлипкой.

Юлю не мучила женская гордость: мужчина увидел, как он нравится, но не сделал шага навстречу. Уж очень явными, почти слышимыми, были характеристики, которые Саша отпускал в свой адрес – рохля, простофиля, осёл, ты еще пожалеешь, дубина!

Он шумно набрал в легкие воздух, точно хотел сказать что-то решительное и важное. Запнулся, виновато закашлялся и попрощался:

– До свидания, Юля!

– До свидания, Саша-Чингачгук!

2005 г.

Дары моря

Началось всё, как в анекдоте: приезжает муж из командировки, а в кровати чужой мужик. Так и было, только ничего смешного. Вася приехал на день раньше и обнаружил спящего мужчину. Не убил его, не покалечил, даже не разбудил. Повернулся и ушел.

Объясняю происхождение «любовника». Мне позвонила подруга из Владивостока. В Москву летит ее знакомый, доставит нам гостинцы – крабы, икру и прочие морские деликатесы. Вечером у него поезд, не то в Брянск, не то в Борек. Можно ли ему оставить у нас вещи, пока гуляет по столице? Я, конечно, согласилась. И вот приезжает дальневосточный гость, говорит, что вторые сутки без сна, гулять по Москве желания у него нет.

– Извините за наглость, но не позволите ли прикорнуть на пару часиков?

– Какие проблемы! Сейчас я вам постелю, отдыхайте.

Не выгонять же усталого человека! Он нам полчемодана вкуснотищи приволок. Вася из командировки вернется, мечтала я, друзей созовем, устроим праздник даров моря.

Гость благополучно захрапел, а я решила сходить в магазин. Именно в это время и явился Вася! Понятное дело, я ничего не знала, ни о чем не догадывалась, и сердце от плохих мыслей у меня еще не стыло. Приготовила обед, накормила товарища и проводила.

Жду мужа. День жду, второй, третий. Начинаю обижаться: мог бы и позвонить, если задерживается. Отгоняю дочку от холодильника: не увлекайся деликатесами, отцу и гостям оставь. Настя учится в девятом классе, очень сообразительная девочка и на язычок острая.

– Это, – спрашивает, – у нас национальная забава такая: самим на черном хлебе сидеть, а перед гостями разносолами хвастаться?

– Когда ты на черном хлебе сидела?

– Не важно. Все лучшее – детям! Моему организму фосфор требуется. А фосфор в рыбе. У меня период полового созревания еще не закончился.

– Смотри, как бы не перезрела! Тройки по алгебре от недостатка фосфора?

Когда мы с дочерью начинаем пререкаться, остановить нас может только сериал по телевизору. Вася в такой ситуации обычно скрывается в ванной. Сидит там, пока мы не постучим в дверь – иди кино смотреть.

На четвертый день вместо мужа я получила письмо. От него же, любимого. Письмо я выучила наизусть, потому как читала раз двадцать, не в силах понять его смысл.

«Лена! Полагаю, что на развод тебе лучше подать самой. Я заранее согласен с любыми аргументами. Деньги для Насти буду переводить по почте. Надеюсь, ты не станешь оспаривать мое право видеться с дочерью по выходным.

Василий».

Настя взяла у меня письмо, прочла и высказала свое мнение:

– Крэйзи! – В ответ на мое удивление пояснила: – У фазера крыша поехала.

Единственное разумное объяснение! Я бросилась к телефону, стала звонить друзьям и родственникам, деликатно выясняя, не слышали ли они о душевной болезни Васи и не знают ли, в каком сумасшедшем доме он лежит. О страшном диагнозе никто не ведал. Но Вася, вполне нормальный с виду, уже четыре дня ходит на работу! Где он ночует, узнать не удалось.

Давняя подруга обвинила меня в близорукости:

– Лена! У него баба! Ясно, как божий день. Проморгала ты разлучницу. «Мой Вася не такой, – передразнила она меня. – Мой Вася верный»! Все они верные, пока трезвые, до первой рюмки и до первой юбки.

Роковая справедливость ее слов доходила до меня медленно – точно спицу в час по миллиметру в сердце загоняли. Всю ночь я не спала. То лежала бревном, то металась по квартире. Вдруг пошла на кухню, достала банку с красной икрой и стала есть ложкой. Мне казалось, я глотаю собственные горько-солёные слезы.

Конечно, я всё знаю про женскую гордость, про то, что унижаться нельзя, а нужно ходить по парикмахерским с высоко поднятой головой. Тебя с грязью смешивают, а ты доводи себя до внешнего совершенства. Я и дочь соответственно воспитываю: на гордых воду возят. Нет, это из другой оперы, от волнения всё спуталось. Насте я внушаю: гордая девушка в подоле не принесет. Правда, у дочери ответ не задерживается: гордость не порок, а средство воздержания? Развитый ребенок, что и говорить.

В то утро после бессонной ночи я о всякой гордости забыла. Едва дождалась рассвета – понеслась отлавливать мужа у проходной завода. Два часа маршировала. Пить хотелось нестерпимо, но пост не покидала. Наконец появился мой благоверный. Я выглядела не лучшим образом, но и он был не краше – осунулся и как-то потемнел лицом.

Я протянула ему письмо:

– Это что? Как понимать?

Вася смотрел в сторону, буркнул:

– Сегодня заеду после семи, вещи заберу.

Повернулся и скрылся за дверями проходной. Поговорили!

Я помчалась к метро, купила в киоске бутылочку воды, отошла в сторонку и стала пить прямо из горлышка. Рядом тем же занятием был поглощен мужчина в костюме и при галстуке. Он сделал передышку и заговорщически мне подмигнул:

– В пьянстве замечен не был, но по утрам пил холодную воду.

– Я не алкоголичка! Просто много красной икры съела.

– Пересмотрите версию, – посоветовал он. – Звучит аристократично, но неправдоподобно.

Докатилась! Меня за пьянчужку принимают! Благодаря Васе! Чтобы показать глубину моего потрясения и переживания, скажу, что я забыла пойти на работу. Забыла всё! Не позвонила, не отпросилась – как отрезало трудовую деятельность. Будто не существует районного отделения Сбербанка, где я работаю оператором, будто не толпится с утра народ у окошек. Забыла обо всем, кроме Васи!

Короткий разговор с мужем возле проходной меня не удивил. Я ожидала подобного. Но уж больно хотелось увидеть его живьем. Дело в том, что Вася у меня (у меня ли?) человек особого склада. Он молчун. Слова лишнего не скажет и биологически не переносит ссор, склок и выяснения отношений. Единственное исключение – наши с Настей перебранки, которые он мужественно терпит в ванной. Если Вася стоит в очереди и вдруг вспыхивает шумное разбирательство, кто за кем и кто нахально влез, Вася поворачивается и уходит в другой магазин. Он не рохля и не трус. Однажды мы ехали в автобусе, Вася читал газету. Вошел пьяный мужик и стал сквернословить. Вася сложил газету, передал мне, дождался остановки, а когда двери открылись, схватил мужика за грудки и выкинул наружу. Сел на место, развернул газету и продолжил чтение. Вот такой он скромный герой.

С другой стороны, если Вася что-то решил, переубедить его практически невозможно. Друзья в шутку называют его носорогом. По сторонам не оглядывается, в конфликты не вступает – топает и топает своим путём. Вот теперь скажите мне, что может остановить носорога, который топает вслед за поманившей его самкой? Я такого способа не знала и, как ни ломала голову ничего путного не придумала. Надеялась, глупая, что носороги однолюбы!

В тот день всё у меня валилось из рук. Поставила варить бульон – он выкипел, мясо прижарилось ко дну кастрюли. Испортила белье, постирав белое с цветным. Зачем-то решила подправить форму бровей. Стала выщипывать пинцетом волоски – опомнилась, когда от брови почти ничего не осталось. Пришлось вторую для симметрии уничтожать.

Больше всего мне хотелось выть, рыдать, плакать – вообще бесноваться на полную катушку. Но плакать при Васе – запрещённый приём. Много лет назад, когда мы еще не поженились, он сказал мне:

– Твои слезы забирают у меня дни жизни. Я точно знаю: после часа твоих рыданий меня можно отвозить в морг.

Чистая правда! Когда пришел момент рождаться Насте, меня скрутила такая боль, что я, естественно, и вопила и рыдала. Привезли в роддом, я твержу как заговоренная: «Сделайте моему мужу укол успокоительного!» Не послушали, отмахнулись. Мол, это ты сейчас небо в алмазах увидишь, а мавр свое дело сделал, пусть в сторонке покуривает. У мавра седые волосы появились!

Вместо того чтобы разрабатывать мудрую женскую стратегию и тактику, я вспоминала прожитое. Сколько хорошего было! Взяла семейный альбом с фотографиями и нарыдалась заранее и всласть.

Вася пришел вечером, замешкался в прихожей. На домашние тапочки уставился – решал, переобуваться или нет. Протопал в ботинках. Искоса на меня зыркнул и быстро взгляд отвел. Что и говорить, красавица – нос красный, глаза опухли, а бровей и вовсе нет. Стою истуканом, наблюдаю. Настя из своей комнаты выскочила, на шею ему бросилась:

– Фазер, ты вернулся! Я соскучилась, а мама всю икру съела!

Вася отстранил ее, погладил со вздохом по плечу, как сиротку. И стал вынимать из шкафа свое белье. Он принес большую дорожную сумку. Новенькую, специально купил. Открыл замок-молнию – по сердцу меня полоснул. Почему-то эту сумку я воспринимала точно пощечину.

– Вот, – говорю, – Настя! Папа от нас уходит. К другой женщине. Наверно, очень красивой и умной, не то, что я.

Вася на секунду замер, потом стал снимать рубашки с плечиков. Тихо огрызнулся:

– Не надо перекладывать с больной головы на здоровую.

У меня сознание плохо работало, а Настя мужественно пыталась вернуть отца в семью, тарахтела:

– Папочка, ведь это у тебя временно? Еще не прошла? Я читала, что все мужчины в глубине души изменщики. Это у них половой признак, как усы и борода. А у тебя одна мама была столько лет. Но папочка! Ты же ее любишь! Я тебя всё детство ревновала…

– Что значит «с больной головы»? – перебила я дочь.

Вася погрозил пальцем Насте:

– Рассуждаешь! Смотри мне! Яблочко от яблони…

Но мы уже ринулись в атаку с двух фронтов. Слова приходилось тащить из него клещами. Вася косился в сторону ванной, но мы пути отступления отрезали. Наконец картина моего грехопадения стала ясна. Я потеряла дар речи. А Настя веселилась:

– Отпад! Как в анекдоте. Приезжает муж из командировки, жена с другим в постели. Она встает и лениво говорит: «Ну, сейчас начнутся подозрения, упрёки!» Давай, мамочка, оправдывайся!

И я, даже не успев возмутиться цинизму дочери, действительно стала оправдываться:

– Ни с кем в постели я не была! Этот товарищ с Дальнего Востока. Устал и попросился отдохнуть!

Вы видели в кино, как ведут себя на допросе невинно осужденные? Разумно и логично рассуждают. Враки! В жизни всё наоборот. Преступник алиби заранее подготовит, а честный человек, когда на него подозрение падает, начинает молоть чепуху. Я перескакивала с одного на другое, повторяла по двадцать раз одно и то же. Зачем-то изложила биографию моей подруги и упорно пыталась вспомнить, куда уехал товарищ – в Орёл, Орск, Борск? Словно это имело какое-то значение. Я призывала в свидетели дочь: ты дяденьку не видела, но ведь рыбу и крабов ела! Бессердечная Настя напомнила, что икры ей и папе не досталось. Да, я всю икру, будь она неладна, умяла! Но ведь на нервной почве! Меня потом за алкоголичку приняли! Я говорила и говорила, несла чушь. Каждый факт в отдельности не мог служить доказательством моей непорочности, а всё вместе они производили плохое впечатление. Я чувствовала, что язык, враг мой, копает мне могилу.

Споткнулась на слове, вернее, на страшной мысли.

– Вася! – воскликнула я. – Ты же мог его убить!

Муж ничего не ответил, но по его лицу я поняла: мог! Представила себе жуткую картину – труп в квартире, нож в груди невинного мужчины и море крови. Васю забирают в тюрьму и приговаривают к высшей мере. Очевидно, ту же картину вообразила и Настя. Но ее реакция в корне отличалась от моей.

– Ничего себе мужик гостинцы передал! – воскликнула дочь.

– Что ты вообще здесь делаешь? – напустилась я на девочку. – Почему вмешиваешься в разговоры взрослых?

– Здрасьте! Самое интересное пропустить? Дудки! Мама, а ты не хочешь позвонить своей подруге?

Я оборвала процесс воспитания на середине, кинулась к телефону.

Разница во времени с Дальним Востоком у нас почти полсуток. Когда мы бодрствуем, они крепко спят. И наоборот. Подруга спросонья долго не могла понять, о чем речь и что мне надо.

– Он вроде приличный человек, – наконец включилась она. – Неужели спёр что-то?

– Да! – воскликнула я. – Он украл мою честь!

– Во прыткий! А с виду не скажешь. И чего ты теперь хочешь? Чтобы он тебе ее обратно бандеролью отправил? – Это она окончательно проснулась и шутила. – Сама виновата, не будешь честь по дому разбрасывать. Вещь хоть и не редкая, а стащить каждый рад.

Но мне было не до шуток. Призвала подругу проникнуться ужасом случившегося. Она резонно ответила, что среди ночи при всем желании не сможет отыскать адрес родственников своего приятеля. Велела дожидаться утра и передать Васе пламенный привет или соболезнования – выбирай, мол, сама.

Муж взял сумку и поплелся к выходу.

– Мне пора.

Я опередила его, бросилась к двери, встала на пороге, растопырив руки:

– Только через мой труп!

– Через два трупа! – Настя подсуетилась и встала рядом.

Словом, мы его удержали, оставили в собственной квартире. Настя продолжала активно действовать – уступила отцу кровать в своей комнате и перебралась ко мне на тахту. Дочь, конечно, девочка умная и развитая, но всё-таки еще ребенок. И у меня язык не повернулся объяснить ей, что все ссоры имеют обыкновение заканчиваться в супружеской постели. Мы с Васей крупно до сегодняшнего дня не ссорились, но размолвки случались – как без них. Вечером ляжем в постель, надутые обидой, но она постепенно улетучивается, точно воздух из шарика выходит. А потом Вася скажет заветную фразу: «Да ладно! Что там!» И я бросаюсь в его объятия. Мир, дружба и любовь! Только в другом порядке: первая любовь. Утром и не вспомним, из-за чего вчера пыхтели.

Я решила дождаться, когда Настя уснет, и тихо проскользнуть в ее комнату, забраться к мужу под одеяло. Но в моем возрасте вторая бессонная ночь – это многовато. Не заметила, как задремала, и спала крепко. Возможно, потому что Настя шепнула мне: «Я все ключи от входной двери спрятала. Удрать ночью папа не сможет».

На следующий день, в субботу, у Васи был выходной, Насте в школу не идти. Я позвонила на работу и отпросилась. Наврала с три короба, но близко к истине. Сказала, что ударилась головой и у меня легкое сотрясение мозга.

После завтрака дочь усадила отца подтягивать ее по алгебре. «Подтягивает» Вася не способную к математике Настю своеобразно – решает за нее подряд все примеры из учебника.

Настя просит:

– Ты, папа, ничего мне не объясняй, нам учительница объясняет. Просто решай. А я буду наблюдать и постигать.

Вася решал, Настя постигала и одновременно красила ногти. Я гладила постельное белье. Со стороны – мирная дружная семья в выходной день. На самом деле – тоска смертная.

Зазвонил телефон. Тот самый «гость-любовник» вышел на связь. И находился он в Воронеже! Но это мелочи. Главное, на его вопрос: «Что случилось?» – я застрочила как из пулемета: «Вы у нас спали? Верно? Один? Точно? Мой муж вас видел и принял за любовника. Ни сном ни духом? Спасибо большое! До свидания!» И положила трубку. – Мама! Что ты наделала! – воскликнула Настя. – Почему папе трубку не дала, сама разговаривала?

И тут я почувствовала, что больше не могу. Гордость и обида захлестнули, прорвали плотину терпения. Мне уже не было жалко Васю – пусть вместе со мной погибает в водопаде слез. Я вытаращила глаза, открыла рот, шумно заполняя воздухом легкие, чтобы заголосить во всю ивановскую. Не успела, захлебнулась. Вася подскочил ко мне и крепко обнял:

– Спокойно! Тихо! Не плакать! Ну, свалял дурака! Прости!

Настя запрыгала и захлопала в ладоши. Далее проявила сообразительность: хитро подмигнула и сказала, что пойдет к подружке.

Конечно, я потом Васю пытала. И как ты мог, и когда догадался о моей невиновности, и не собирался ли мне отомстить, если «да» – то с кем? Но Вася только отмахивался: нечего старое ворошить.

Для меня же эта история имела два последствия. Во-первых, пострадало мое человеколюбие. Теперь я крепко подумаю, прежде чем предоставить кров и ночлег постороннему человеку. Во-вторых, мне разонравились дары моря. Особенно красная икра.

2005 г.

Киднепинг

Ольга неслась в детский сад на всех парусах. Воспитатели страшно не любят, когда детей забирают в семь часов – точно в конце рабочего дня. После семи приходят те, кого нужно лишить родительских прав. Мамы, папы и бабушки, по-настоящему любящие своих чад, являются, максимум, в пять. Если воспитатели смотрят на тебя косо, то и к ребенку благоволить не станут.

В раздевалку средней группы Ольга вбежала в семь десять. Так и есть. Притулилась одинокая фигурка на скамеечке. Даже куртка зимняя надета и ботиночки. Осталось шапку натянуть и шарф повязать. Но ребенок чужой.

– Извините ради бога! – повинилась запыхавшаяся Ольга перед новой молоденькой воспитательницей. – На работе задержали.

– Ладно! – простила девушка. – Забирайте! – И махнула рукой в сторону одинокой фигурки.

– Это не мой сын, – спокойно улыбнулась Ольга. – А где Петя?

– Как это не ваш? – поменялась в лице воспитательница. – У меня только один остался!

Ольга, медик, врач-стоматолог, точно по науке знала, что такого органа, как поджилки, в человеческом теле нет. Но тут они возникли, даже стало понятно, где находятся. В каждой клетке! Поджилки тряслись и вибрировали. Сын! Пропал сын!

– Отдайте! – бормотала она тихо, а казалось, кричит в голос. – Отдайте моего сына! Куда вы его?..

Воспитательница перепугалась не меньше, стала оправдываться:

– Я на практике, родителей и детей в лицо всех не знаю! А мне еще из двух групп, младшей и средней, оставшихся детей привели.

– Мой сын! Где мой сын? Может, он спрятался? – пришла спасительная идея.

– Нет! – Воспитательница покачала головой. – Я по списку отдавала и считала. Может, ваш муж или бабушка забрали?

Теперь Ольга затрясла головой. Она два часа назад разговаривала с мамой и с мужем, они в садик не собирались.

– Как ваша фамилия? – спросила воспитательница.

– Петя Сорокин, – ответила Ольга.

– А тебя как зовут? – Воспитательница повернулась к малышу.

– Петя Сорокин.

– Вот видите! – гордо заявила практикантка.

– Что видите! – завопила Ольга, голос прорезался. – Это не мой ребенок! Просто однофамилец и тезка. Девушка! Что вы натворили? Это же не на вокзале чемоданы спутать!

– Мне жарко, хочу кушать и писать! – подал голос малыш.

– Подожди! – хором огрызнулись тётеньки.

– Мальчик! – на всякий случай уточнила воспитательница. – Это не твоя мама?

– Не моя. Моя мама в сто раз красившее.

– Кому вы отдали моего Петю? – сыпала вопросами Ольга. – Как выглядел тот человек? Что сказал? Кем назвался?

– Разве всех упомнишь! Я сегодня первый день.

– Звоните в милицию! – потребовала Ольга.

Девушке идея отчаянно не понравилась.

– Подождите с милицией. Давайте по списку проверим.

Принесла толстый гроссбух, полистала. Чужой Петя еще раз напомнил, что ему нужно в туалет. Его не услышали.

– Точно! – воскликнула девушка. – Два Пети Сорокина, в младшей и в средней группе. Один живет на Садовой, другой на проспекте Энтузиастов.

– Мы на Энтузиастов. На Садовой телефон есть? Звоните!

Воспитательница-практикантка набрала номер и вежливо затянула:

– Добрый вечер! Извините за беспокойство! Это звонят из детского сада…

Ольга выхватила трубку:

– Вы ребенка из детского сада забирали?

– Совершенно верно! – ответил мужской голос.

– Своего сына? Точно своего?

– Строго говоря… – на том конце никакого волнения, – это сын моих друзей. Я обеспечиваю за ним присмотр, пока родители в театре.

– Быстро подойдите к ребенку! – приказала Ольга. – Посмотрите: волосы тёмные ёжиком, под правым, нет, под левым глазом синяк, вчера с горки упал, одет в клетчатую синюю рубашку, на носу веснушки. Скорее, шевелитесь!

Через некоторое время он вновь взял трубку:

– Приметы совпадают. Рубашка, веснушки, синяк – всё на месте.

Ольга издала дикий вопль облегчения и счастья.

– Мой мальчик нашелся!

– Что там происходит? – спросил мужчина.

– Ждите! – велела она, не удосужившись объясниться. – Сейчас приеду, обменяем детей.

Бросила трубку, схватила Петю Сорокина номер два и помчалась на улицу. В такси Петя на ушко сказал:

– А я в штанишки описался, потому что много просился, а вы кричали и кричали!

– Ничего! Беру вину на себя, – успокоила мальчика Ольга.

Только выйдя из такси, Ольга сообразила, что у нее нет адреса, и телефон забыла записать. Но Петя не подвёл, проложил точный маршрут до родной двери.

На звонок открыл мужчина. С негаданной силой Ольга отбросила его в сторону и рванула в квартиру.

Петя, живой, здоровый и невредимый, сидел за компьютером и играл в какую-то игру. Ольга сначала его безумно целовала, потом принялась ругать:

– Как ты мог! Уйти с посторонним человеком! Почему не сказал, что это чужой дом?

– Потому что тут компьютер, мне нравится!

– А мне не нравится, потому что мне мокро! – заявил другой Петя.

– Да! Конфуз, – улыбнулась Ольга мужчине, который ошарашено уставился на них. – Сейчас мы всё исправим. Где чистая одежда?

Она быстро привела в порядок Петю номер два, кратко поведала о случившемся и стала прощаться. Мужчина (метр восемьдесят, косая сажень в плечах, стильная борода – интеллигент и громила в одной упаковке) после ее объяснений настороженное выражение лица не сменил. Правда, на замечание «Я, наверное, поседела за этот страшный час» отвесил комплимент про прекрасно выглядите. А потом понёс несусветное:

– Вы извините, но отпустить я вас не могу!

– То есть как это не можете?

– Здесь наблюдаются два Пети Сорокиных. Какой именно принадлежит моим друзьям я идентифицировать не могу. Для меня они все на одно лицо. В государственном учреждении выдали одного, а сейчас вы подсовываете другого. Не обессудьте, вам придётся подождать прихода хозяев. Дети – это не шутка, как вы сами только что сказали.

– Какая глупость! – возмутилась Ольга. – Петя! Петя Сорокин, ведь я не твоя мама?

– Моя! – громко ответил ее Петя.

В «не моя» второго Пети «не» прозвучало невнятно, а «моя» очень чётко.

– И компьютер мой! – Петя-хозяин принялся сталкивать незваного гостя со стула.

– Но какой-то из мальчиков должен принадлежать моим друзьям? – задумчиво почесал затылок мужчина.

– Да всё очень просто! – Ольга начала злиться. – У меня один сын. Один, понимаете? – Она подняла указательный палец. – У ваших друзей тоже один, – показала палец на другой руке. – Они перепутались. Этот мой, а этот чужой. – Она указала пальцами на детей, но нечаянно их перепутала. – Ой, наоборот! – скрестила руки, и теперь тыкала пальцами правильно.

– Вот видите! – попенял бородач. – Вы сами не уверены, а я тем более. Нет, уж лучше дождёмся родителей и поделим детей по справедливости. Решено! Вы отсюда не уйдёте! Убедительно прошу не вынуждать меня применить грубую физическую силу!

– Какую грубую силу? Хулиганство! Я сейчас мужу позвоню!

Но на ее лице тут же отразились сомнение и досада.

– Мужа нет? – подсказал захватчик.

Муж у Ольги был. Но в этой ситуации он бы обязательно спросил: «Я там нужен? Без меня не обойтись?» Ее муж, как говорила бабушка, «любит на всём готовеньком». Не трогайте его, не просите ни о чём. Другие женщины могут сами гвоздь забить, а ты не можешь? Зарплату отдаёт, не пьёт, значит исполняет свой мужской долг с перевыполнением плана. Любимая фраза «Без меня не обойтись?» День ото дня Ольга убеждалась в печальной истине: без него можно обойтись.

Она предложила оставить свой адрес, номер телефона, каждый час выходить на связь, провести следственные эксперименты с мальчиками, то есть обойти квартиру и точно убедиться какой из Сорокиных здесь живёт. Но бородатый захватчик был неумолим. Не драться же с ним?

Он одним щелчком Ольгу в нокаут отправит. Причём мужчина не выказывал нервозности, напротив, веселился. Если бы Ольга не была так взвинчена, она бы заподозрила, что в заложниках ему хочется оставить не мальчиков, а ее, Ольгу.

– В плену у вас будут самые комфортабельные условия, – пообещал интеллигентный громила. – Хотите вина?

Ольга не успела ответить, где она видела его угощения.

– Хочу есть и кушать! – заявил Петя чужой.

– А я давней тебя хочу! – подхватил ее Петя.

– Не дадим молодому поколению умереть голодной смертью? – обрадовался похититель. – Как вас зовут? Я Михаил.

– А я Фёкла! – вдруг выпалила Ольга. – Где кухня? Дети, мойте руки!

От ужина, вина, чая, кофе Ольга отказалась. Накормила мальчиков, села на диван в большой комнате, выразительно и зло скрестив руки на груди. Два Пети больше не ссорились, прилипли к компьютеру и с азартом колотили по клавишам. Михаил не оставлял попыток разговорить «Фёклу». Задавал вопросы по ходу фильма в телевизоре, о внешней и внутренней политике, о погоде, об искусстве, о кулинарии, о домашних животных. Ольга сидела скалой – суровой и безмолвной.

– У меня серьезные опасения, – неожиданно заявил Михаил, – по поводу вашего здоровья.

Ольга губ не разомкнула, но повернулась к нему и удивлённо посмотрела.

– Дело в том, – пояснил Михаил, – что глубоководные рыбы, поднятые на поверхность, из-за разницы давления начинают раздуваться и лопаются. Говорю как специалист, я ихтиолог по профессии. А вы всё дуетесь и дуетесь!

– Заметно, – процедила Ольга, – что большую часть жизни вы провели под водой.

– Точно! – обрадовался Михаил. – С рыбами я легко нахожу общий язык, даже с морскими гадами. Но вы, Фёкла, – он выразительно вытер лоб, – меня до испарины довели.

– Сами виноваты!

– Признаю! Каюсь!

– Отпустите?

Михаил изобразил глубочайшее сожаление, развёл руками. Вскочил со словами:

– Подождите, мне требуется совет! – И ушел к детям.

Через несколько минут вернулся, оглядел комнату, отодвинул торшер и стал лицом к стене.

Ольга ждала, рассматривая его широкую спину. Он не двигался.

– Что вы делаете? – не выдержала она.

– Стою в углу. Оба Пети едины во мнении, что если долго стоять в углу, то мама простит. Один из Петь точно ваш, значит, его рекомендации можно доверять.

– Ладно! – рассмеялась Ольга. – Выходите из угла! Садитесь. Скажите, почему наши рыбки в аквариуме регулярно всплывают кверху пузом? Получается какое-то плавучее кладбище. Я покупаю ребёнку рыбок, а они гибнут. Петя уже с удивлением смотрит на живых рыбок и спрашивает, когда они сдохнут. Он думает, что рыбки живут два-три дня.

– Какие у вас виды и как вы содержите аквариум?

Когда пришли хозяева Ольга и Михаил уже от рыбок перешли к проблеме, как научить попугайчика разговаривать. Оба Пети спали – один в своей кроватке, другой, Ольгин сын, прикорнул на диване.

Родители второго Пети, узнав, что произошло, пока они по театрам ходили, разволновались. Мама Пети бросилась проверять наличие сына, крутила его, спящего, и осматривала.

– Я бы сошла с ума на вашем месте! – заверила она Ольгу.

– Ты что же, Мишка! – возмутился отец. – Не помнишь, как наш наследник выглядит? У него ведь внешность Сократа в детстве.

– О! – воскликнул виновник путаницы. – Философов спутал! Думал, Гегель, а он – Сократ!

Миша проводил Ольгу. Нёс спящего Петю на руках до такси, в машине не отдал, мол, вы, Фёкла, можете его разбудить. Только у порога квартиры переложил на Ольгины руки.

Она мужу не позвонила, не предупредила, что задержится. Думала – пусть поволнуется. Как же! Спокойно спал.

На следующий день выходят Ольга с Петей из садика – стоит Михаил. Без всяких уловок просто говорит:

– Привет! Я вас провожу.

Так и повелось. Почти каждый день встречал и провожал до дома. Более ничего: свиданий не назначал, цветов не дарил, поцелуев украдкой не срывал. Веселил их так, что они на землю от хохота падали. Еще с горок детских катались, в снежки играли – дурачились, словом. Петя к нему привязался. И Петя же на маму настучал.

Однажды вечером спрашивает:

– Как называется болезнь, когда в горле не глотается, у меня была?

– Ангина, – ответила Ольга.

– Может, у дяди Миши ангина, поэтому он вчера не пришел?

– Кто такой дядя Миша? – оторвался муж от газеты.

– Он нас каждый день от садика ведёт, – донёс сын. – Хороший и веселый. Мама больше меня смеется. Дядя Миша ее Фёклой называет. Говорит, Олек много, а Фёкла – редкость. Фёкла-свёкла – я сам придумал! А меня дядя Миша пиратом называет, а еще флимбрум… флибустьером. – Петя страшно загордился, что выговорил трудное слово.

Муж вскинул брови и выразительно посмотрел на Ольгу.

Она покраснела, нервно усмехнулась и, собрав мужество, прямо посмотрела мужу в глаза:

– Это тот самый случай, когда ты должен спросить: «Без меня не обойтись?» Отвечаю: обойтись!

2005 г.

Милые бранятся

Лежу в постели, читаю детектив. Плавно и мирно отхожу ко сну под погони и перестрелки. В спальню входит и садится на кровать единственная любимая дочь Надя:

– Мама! Я хочу с тобой поговорить. Насчёт Игоря.

– Свадьбы не будет! – От книжки не отрываюсь. – Хотите – расписывайтесь, хотите – венчайтесь, хотите – глаза один другому выкалывайте. Но без нас с отцом! Мы пальцем не пошевелим.

Против Надиного жениха Игоря мы ничего «против» не имеем, все только «за». Отслужил армию, учится на вечернем в институте, работает автослесарем, хороший надежный парень. Но! Они ссорятся! Неделю налюбоваться друг другом не могут, потом из-за какой-нибудь глупости сцепятся и две недели не разговаривают. Затем, конечно, снова мирятся. Мы дважды рассылали приглашения на свадьбу и со стыдом ее отменяли. Закупали продукты, бабушка Игоря, она в деревне живёт, на первую свадьбу зарезала кабанчика, на вторую – телёнка. Еще была у них идея венчаться. Ладно! Платье купили, с батюшкой договорились, но молодым опять вожжа под хвост попала, неустойку церковному старосте платили.

– Мамочка, – канючит Надя, – на этот раз всё совершенно серьёзно. Я очень люблю Игоря, он меня тоже безумно. Мама, ты не хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива?

– Всё это я уже слышала. Сколько раз вы подавали заявление? Пять, правильно? Вы в ЗАГС ходите точно на работу. Над вами уже все смеются. А мы, как идиоты, водку ящиками покупаем и скотину забиваем. Свадьбы не будет!

– Я так мечтала! И платье есть, только фату теперь хочу другую. Чтобы со шлейфом и детишки ее сзади держали. Давай попросим близнецов Катю и Свету из тридцатой квартиры? Представляешь, какой класс! Две хорошенькие девочки на одно лицо, в розовых платьицах…

– Оставь меня в покое! Проси близнецов, хоть папуасов австралийских выписывай! Твоими мечтами мы с отцом сыты по горло. А родня Игоря уже всю скотину по вашей милости под нож пустила. Совершеннолетняя? Дееспособная? Вот и действуй в соответствии с правами и обязанностями, предоставленными Конституцией, и не нарушай законов, сформулированных в Гражданском, Уголовном и прочих кодексах.

Я двадцать лет работаю секретарем в суде. Когда меня особо достают, начинаю говорить как прокурор. Надя пробует зайти с другой стороны:

– Мы последний раз поссорились случайно, по недоразумению. Игорь не знал, что Нидерланды и Голландия – одна и та же страна. Я ему сказала: «Дурак, это каждый школьник знает!» А он мне заявил, что, пока все школьники учебники наизусть учили, чтобы в институты пролезть, он в Чечне кровь проливал. Господи! Да мне его кровь дороже собственной! Но если элементарных вещей не знает, зачем…

– Хватит! – перебиваю я. – Мне ваши глупые ссоры не интересны. Подумаешь, какая просвещенная! Из тепленького дома, со школьной скамьи – прямо в студентки! Не твоя заслуга, мы с отцом трамплин подставили. А у Игоря одна мама – уборщица, три копейки зарплата и здоровье слабое. Парень весь дом тянет, еще и деревенским помогает. Нидерландами ей не угодил! – Детектив летит в угол, сна как не бывало. – Да по нынешним временам с такого человека пылинки сдувать надо…

– Вот и я о том же толкую! – подхватывает Надя. – Вы нас благословили? Можно сказать, даже неоднократно! – Дочь не даёт мне вставить слово, быстро тараторит: – Мама! Если бы ты знала, как он помирился со мной! Мама, он мне позвонил!

– Оригинально, – бурчу я и невольно засматриваюсь на дочь, ее лицо полыхает счастливым восхищением.

– Мама, он мне позвонил и говорил… говорил таким необыкновенным голосом. Низким, хриплым… – Надя разводит руками, пытаясь жестами объяснить особенность голоса Игоря.

– Что сказал-то? – не выдерживаю я.

– Дословно, цитирую, кавычки открываются – Надька, прости меня, сволочь! Надька! Я без тебя тоскую! Приезжай ко мне, а? – кавычки закрываются. Я, конечно, тут же к нему помчалась. Мамочка, ты согласна что лучшего мужа, чем Игорь, не может быть в природе? Нет, для тебя, естественно, папа лучший. Но для меня!..

Дочь взмахнула руками и упала навзничь рядом со мной. Когда твой ребенок счастлив – обо всех принципах забываешь. Но я всё-таки постаралась политику выдержать.

– Подай мою книжку! – велела дочери. – До чего мать довела, она литературой швыряется!

Надя вскочила, принесла детектив и стала дурачиться со мной. Протянет книжку и быстро убирает, а я ловлю воздух.

– Мама! Да? Вы согласны? Будет свадьба? А ну-ка, отними!

В тот вечер я дочери ничего определённого не сказала.

Утром пришел с ночной смены муж, он таксистом работает. У меня первое заседание в суде на двенадцать назначено.

Я кормила Сашу завтраком.

– Надя с Игорем, – говорю, – заявление подали, расписываются через месяц.

– Эта новость, – бормочет Саша, – не новость.

– Но всё-таки, хоть минимально надо подготовиться. Люди придут. Дочь платье венчальное наденет. А потом мы на кухне сардельки, что ли, будем трескать?

Саша отложил вилку и строго на меня посмотрел:

– Мы же договорились!

– Правильно, договорились не вмешиваться… Но твоя единственная дочь первый раз замуж выходит!

– Первый! – прицепился к словам Саша. – И не значит последний! Девица в высшей степени избалованная! Привыкла, что ей на блюдечке всё преподносят!

– А Игорь? А жених? – вспыхнула я. – Он что? То как щенок за ней, то гордость проявляет. Если ты взрослый умный человек, то есть мужчина, прояви выдержку, покажи характер, не обижайся на сопливую девчонку!

Вчера я ругала дочь теми же словами, что сейчас произносил муж. Но стоило Саше обвинить любимое чадо, как бросилась защищать.

В отличие от Игоря, будущего зятя, мой муж умеет гасить ссоры в зародыше. Путём ряда вопросов, на которые сам же и отвечает:

– Мы с тобой ситуацию сто раз обсуждали? Обсуждали! Мы не против замужества Нади? Не против! Мы договорились держать нейтралитет? Договорились! Что дальше?

– Дальше – как нам быть в преддверии этой конкретной свадьбы.

– Правильно. Чай заварила? Наливай.

Мы молча пили чай. Каждый думал о своём, то есть об одном и том же. У меня конкретных предложений не было, а у Саши появились.

– Надо подсобрать денег, – высказался он.

– Зачем?

– Сейчас ресторанов открыли массу. Допустим, они расписались. Мы быстро договариваемся с каким-нибудь трактиром, вносим деньги за закуски и горячее. Принципиально! Спиртное наше, поскольку вся кладовка забита. Приглашаем людей – кто жив и доступен. И гуляем свадьбу!

– А родня Игоря из деревни? Мы их мясо, поросят и телят, стрескали, а на свадьбу не пригласили? Позор! Нас никто не поймёт.

– Правильный вопрос, – согласился Саша. – Значит, еще арендовать автобус. Держать его под парами. Расписались – пулей в деревню, всех собрать – и за праздничный стол.

Конечно, мы понимали, что всё это авантюра. Нормальную семейную жизнь на авантюре не построишь. И более всего нас – мать Игоря, Сашу и меня – волновало, что ребята и после женитьбы будут ссориться и мириться. Пока эта череда встрясок не надоест им смертельно, и два любящих человека не решат расстаться.

А что мы могли поделать? Кому помогали вмешательства в личную жизнь? Да никому и никогда! Это путь, который нужно пройти самостоятельно, лучше – вдвоём.

Мы сделали, что от нас зависело. Организовали недружественный нейтралитет, чтобы Надька с Игорем всё-таки расписались, то есть сплотились против людей, которые любят их больше жизни.

Денег мы заняли, насчёт автобуса договорились. Осторожно намекнули близкий друзьям-родственникам: в субботу шестнадцатого сентября возможна свадьба, не планируйте ничего на этот день. Поскольку все в курсе нашей чехарды, никто не удивился, только посмеивались. Надины однокурсники по институту и приятели Игоря пари стали заключать – распишутся в этот раз или нет.

Они поссорились ровно за неделю до бракосочетания, в субботу девятого сентября. Мы с Сашей в деревню в тот день ездили. Помогали бабушке Игоря картошку копать и заодно предупредили родню: в баню в пятницу сходите, а в субботу следующую, не исключено, приедут за вами.

Возвращаемся домой с сумками тяжеленными. Ресторан рестораном, но на второй день гостей дома нужно принимать. Я уже давно закупала продукты и от деревенских гостинцев не отказалась. Надя сидит на кухне и ревёт в три ручья. Мы с Сашей еще дух не перевели, а уж поняли – опять молодые поругались.

– Что на этот раз? – спрашивает Саша.

– Он меня не любит! – голосит Надя. – Я только сейчас узнала! Не он звонил!

– Куда не звонил? – удивился Саша.

– Мне! Я думала, это Игорь. А оказывается совершенно посторонний человек! Просто имена совпали. Надя! – скривилась дочка презрительно. – Зачем вы назвали меня таким простецким именем? Если бы меня назвали, например, Марианной, такого бы не случилось!

– Ну да! – воскликнул Саша. – Мы во всем виноваты! В выходной день корячились, под дождем картошку выкапывали. Пёрли баулы, как ишаки. У меня, как у гиббона, руки до земли провисли.

Я давно заметила, что, когда Саша гневается, его замыкает на какой-то одной области предметов или явлений. Теперь – на животном мире. Я не ошиблась.

– Эта мартышка! – бушевал муж и грозил дочери пальцем. – Эта козявка млекопитающая! Сорока бесхвостая! Мать! – повернулся он ко мне. – Давай лишим себя родительских прав! Пусть она сама в джунглях выживает! Пусть переименует себя! Хоть в Лушу, хоть в Грушу, хоть в бога душу мать!

– Поздно, – тихо ответила я. – Ей уже двадцать три года. Саша, не нервничай! Ты не знаешь всех обстоятельств. Дело в том, что они поспорили из-за Нидерландов…

Я специально уводила разговор в сторону, путано объясняла последнюю ссору детей и как вышли из неё, благодаря ошибочному звонку. Нажимала на географию и плохую работу телефонной сети – боялась, как бы Саша в гневе не обозвал дочь и меня заодно какими-нибудь совсем мерзкими животными. Когда Надя пыталась вставить слово, я толкала ее в спину «молчи уж!»

– Вы, я смотрю, – потряс Саша кулаком в воздухе, – одна шайка-лейка. Так! Я иду в ванную, и чтобы здесь… – Он грохнул кулаком по столу. – Был накрыт ужин! Мне! Отцу семейства, а не тюленю голландскому!

Очевидно, география и биология спутались него в голове. Но это только на пользу, как и горячий душ.

Следующие полчаса я металась между плитой и безутешно рыдающей Надей.

– Это крах! – икала дочка и захлёбывалась слезами. – Крах моей жизни! Любимый мой жених оказался вруном! А родной отец! Отец проклинает меня!

– Возьми себя в руки! – призывала я и поворачивалась к плите: не горят ли котлеты. – Ну, попроклинал немножко. Ты что, отца не знаешь? Он ведь отходчивый. Главное, перестань реветь. Отец не может видеть твоих слез, он от них сатанеет.

Справедливости ради нужно сказать, что слезы дочери были оружием обоюдоострым. Надя из отца веревки вила с помощью слез. Лет девять ей было, когда я с аппендицитом в больницу попала. Так она всю неделю в школу не ходила! Утром мордочку скуксит, слезинки выдавит: «Папочка! У меня горлышко очень-очень болит!» И сидит дома телевизор смотрит. Саша врача из детской поликлиники вызовет, бегом на работу, маршруты так прокладывает, чтобы в больницу ко мне заскочить, о состоянии справиться и фрукты передать. Вечером Наденька опять хворой прикидывается: «Папочка, врача не было! А у меня такая температура!» Кончилось тем, что Саша, злой как черт на педиатров-вредителей, ворвался в детскую поликлинику права качать. Тут ему показали шесть вызовов к здоровому ребенку. Хорошо, что я уже из больницы вернулась, смогла дочку своим прооперированным телом прикрыть.

За ужином мы на посторонние темы говорили. Надя носом шмыгала и роняла слезинки на тарелку. Саша увидел, на дочь пальцем показал:

– Крокодиловы слезы! Говорят, крокодилы, когда своих жертв поедают, плачут, отсюда выражение.

– Тебе, папа, – Надя вскочила, – на телевидении надо работать в передаче «В мире животных»!

– Правильно! – тут же отозвался Саша. – Я тебя воспитал, теперь мне можно в клетку с тиграми! Хотя девушка, которую замуж не берут, страшнее всякого тигра!

– Меня не берут?! – заорала Надя. – Да я сама! Сама пять раз отказывалась!

Саша своего добился: Надя плакать перестала, ушла к себе в комнату, обиженная и напуганная мыслью, что ее могут воспринимать как девушку, «которую замуж не берут».

До субботы, дня бракосочетания, дети так и не помирились. Мы с Сашей усиленно делали вид, что их поведение нас совершенно не волнует. За час до назначенного времени начали действовать по выработанному плану.

Надю с дивана, где она с книжкой валялась (страницы не переворачивала, а горько вздыхала), я стащила:

– Пойдем со мной в универмаг! Платье надо купить. Клистератычу (так между собой зовем старейшего в городе судью) семьдесят стукнуло, юбилей. Идти на банкет не в чем, помоги наряд выбрать.

Дочь противилась, но я как бы обиделась: в кои веки тебя мать попросила, куплю опять не то, прокурорша скажет, что такой материей, как у меня на платье, она мебель дачную обила!

Уговорила. До магазина сотни метров не дошли, я начинаю за живот хвататься – срочно в туалет надо, напрасно кефир с утра пила. И находимся мы точно напротив ЗАГСа, куда я доченьку и потянула.

В это время Саша на работу к Игорю приехал. Без всяких хитростей вытащил его из ямы, где автомобили ремонтируют.

– Ты Надьку любишь? – спрашивает. – Да? Тогда хватит дурью маяться! Поехали жениться, такси подано!

За рулем Сашин сменщик был, он их вмиг к ЗАГСу доставил, с ветерком, даже губернаторский «мерседес» на перекрёстке подрезал.

Распахивают двери в торжественный зал, гремит в динамике голос, приглашающий наших детей по имени-отчеству бракосочетаться. И мы их тащим внутрь. Надя в джинсах и в майке, которая пуп не закрывает. Игорь в рабочих штанах, маслом заляпанных, и грязной рубахе. Хороши невеста с женихом!

Но ведь их все знали! Обрядовый староста, пожилая женщина в платье парадном и с лентой через плечо, воскликнула, когда наших детей увидела:

– Рекорд! Вы наконец до последнего пункта добрались!

Мы с Сашей молодых в тисках держим, старосте подмигиваем: не обидим, скорее процедуру начинайте!

– Только ведь по обоюдному согласию надо! – вздыхает она, пропустив весь длинный торжественный текст. – Готовы ли вы вступить в законный брак и поддерживать друг друга в счастье и горести, в трудную годину и ох, детки… – Тут она, наверное, о чем-то своем вспомнила. – Ох, самое испытание, когда не копейки да рубли, а сотни да тысячи перестаешь считать!

Мы с Сашей переглянулись – как говорится, нам бы ваши проблемы и бюджеты!

Надя нас не подвела. Вдруг берет Игоря за руку и в глаза ему заглядывает:

– Но ведь и ты мог позвонить, правда? И сказать то же самое?

– Да я! – Игорь весь в порыве подвига. – Надька! Я за тебя!.. Что хочешь!

– Венчайте! Расписывайте! Скорее! – Мы с Сашей руками замахали.

Но староста их по отдельности спрашивала «готовы ли вы взять…», а дети стояли, обнявшись. Надя на плечо Игорю голову положила, за талию обхватила. А он ее стиснул – костяшки пальцев белели.

Хором отвечали. Одного спрашивают, а они вместе: «Да!» отвечают. У меня слезы брызнули, Саша носом зашмыгал. И у начальницы ЗАГСа глаза на мокром месте. Но напоследок она нам напомнила:

– Под вашу ответственность!

Что о свадьбе рассказать? Такого еще ни у кого не было. Во-первых, оказалось, что ни в один ресторан не пробиться. Удивительно! Город у нас хоть и областной, но не крупный. Ресторанов в центре – тьма. Кто в этих ресторанах гуляет? Ладно, приняли решение у нас дома праздновать. Во-вторых, ограниченного списка не было, поэтому передавали приглашение по цепочке, и народу набилось – уйма. В-третьих, автобус с деревенскими застрял в непролазной грязи. Чтобы его вытащить, два трактора подрядили. Они так и въехали во двор – автобус и два трактора. Все на свадьбу!

Невеста платье свое торжественное надела, а потом в нем же салаты заправляла. Саша с Игорем, которому мама парадный костюм привезла, мебель двигали, от соседей стулья носили. Идут люди с цветами и подарками, а у нас конь не валялся. Вернее, только начал валяться. Но народ свой, тут же спрашивают: чем помочь? Мужики квартиру очистили, будто мебели и не бывало. Женщины, без всяких бригадиров, в подряды организовались. Одни шинкуют, другие на тарелки раскладывают, третьи на стол накрывают. Посуду со всего дома собрали, я потом месяц, где чья, выясняла.

В итоге всем места хватило, и веселья было вдоволь. Но я особенно тем женщинам благодарна, которые меня на почетное место усадили – ты мать и тёща новоиспечённая, не суетись! Молодец, что продукты закупила! Сами блюда меняли, горячее подали, даже умудрились торт громадный достать. Торт – это наверняка жена судьи Клистератыча постаралась. Он взяток принципиально не берет, говорит, поздно в его возрасте грех на душу брать – не успеешь отмолить. Но если жена его чего пожелает – все городские службы в лепёшку расшибаются. И тут не знаю сколько кондитеров в пожарном порядке трудились. Внесли – гости ахнули. Ярусами, как замок старинный, розочки – орнамент, а на вершине две фигурки – куколки новобрачных. И написано: «Будьте счастливы, Игорь и Надя!»

Второй день в деревне гуляли. Новые родственники, с которыми мы уже больше года дружили, ни в какую не соглашались в городе остаться. Те деньги, что на ресторан отложили, пустили на аренду автобусов – три «Икаруса» катили по грязи, периодически трактора нас вытаскивали.

В селе, конечно, всё по-другому было. Народно, с обычаями: невесту воровали, дядья Игоря в смешные костюмы нарядились. Моих судейских исполнителей споили так, что они речку стали вброд переходить и соревноваться, кто быстрее корову подоит. А разницу между коровой и быком не учли! Словом, историй после этой свадьбы осталось – долго пересказывать.

А дальше для нас с Сашей началось самое тяжёлое. Что Надюшка будет жить в квартире мужа, мы давно определили, еще перед первой свадьбой. У Саши с мамой трехкомнатная в сталинском доме, у нас две комнаты в хрущёвке. Да и лучше, когда зять не в примаках, а на собственной площади.

Вот и остались мы одни. Тихо в доме. Никто не вопит, не рыдает, на свидание не собирается. Вещи не разбросаны, телефон молчит. Тоска смертная! Только телевизор политическими страстями пугает, но не страшно – надоело.

Выходило противоречие: если доченьки нет, если она не бегает по потолкам, значит – счастлива, чего мы и хотели. Если бы она сейчас тут истерики закатывала, значит – ей плохо, а нам, таким-сяким родителям, в удовольствие?

Медовые месяцы у молодых, а мы с Сашей как на затянувшихся поминках живем. Поэтому когда Надя заявилась перед Новым годом, первым предательским движением было приголубить ее: попоить, покормить, успокоить, спать положить, получить в пользование любимую доченьку.

Стоит она на пороге, сопли-слезы до пола, худенькая, несчастная, с маленьким рюкзачком, ладошкой лицо вытирает:

– Мы совершенно разные люди! Он меня не понимает!

– Саша! – говорю я. – Мы знали, что так будет! Саша, мы договаривались! – А у самой руки уже тянутся обнять Надюшку.

– Сейчас пустим, – тоскливо соглашается муж, – потом уж не выставим.

Не дали мы доченьке порог родительского дома переступить. Отец повернул ее и по ступенькам вниз потащил. Я пальто с вешалки сорвала и за ними побежала.

Машину поймали, «Жигули» старенькие, о цене не договорились, в салон сели, Саша водителю адрес Игоря назвал.

– Как вы можете! – От возмущения у дочери слезы просохли. – Папа! Вы даже меня не выслушали! Вы не знаете, что произошло!

– Муж тебя бил? Издевался? Калечил? Изменял? – быстро спрашивает Саша.

– Вот еще! – фыркает Надя. – Скажете тоже!

– Тогда, – прихожу я на помощь мужу, – ты забыла, что уже не мамина и папина маленькая девочка! А жена! Будь любезна вести себя в соответствии с социальным статусом, определенным моральными и этическими нормами, а также актами законодательства и подзаконными распоряжениями правоустанавливающих органов.

Это я, конечно, от волнения выдала. Волновалась, в том числе и о том, сколько водитель за поездку запросит, ведь у нас в кошельке негусто, с долгами за свадьбу еще не расплатились. Но водитель с нас ничего не взял. Подкатил к Игореву дому, вышел и двери перед нами распахнул:

– Правильно рассуждаете. А моего сына тёща с невесткой каждую неделю из дома выгоняют. Бабы! И ведь им морду не набьёшь? А пацана жалко. Ну, бывайте!

Чужой человек. А как поддержал нас! И ни копейки не взял!

Дверь открыли Игорь с мамой. Он насупленный, она руки к груди прижимает и смотрит виновато, будто Надежду здесь недокармливали.

Я зятя за руку в дальнюю комнату увела для разговора. А Саша дочь при свекрови песочил, основываясь в этот раз на сельскохозяйственной тематике.

Грозно в пол пальцем тыкал:

– Это теперь твой дом! Поняла? Другого у тебя нет! Корнями врастать! Сорняки полоть! Сеять и выращивать! Ты что же думаешь? Само по себе заколосится и созреет? А труд приложить, спину согнуть? Что посеешь, то и покушаешь!

– Мы на твоей стороне! – говорила я Игорю. – Ты нам как родной сынок. Но не давай ты Надежде лишней свободы! Она язык любит распускать и всех под свою дудочку плясать заставляет. Не в том, Игорёк, мудрость, чтобы марку держать, свою точку зрения доказывать! А в том, чтобы кара за содеянное имела следствием наказание, способное вызвать раскаяние содеянным. Понятно выражаюсь?

– По сути ясно, – вздыхает Игорь. – Тысячу раз давал себе слово не заводиться, спускать на тормозах. Но Надя иногда меня доводит! Как специально!

– Правильно, специально, – соглашаюсь я. – Она от рождения натуральная мазохистка. Лет в шесть пальчики в мясорубку опустила и стала ручку поворачивать. Я на крик прибегаю: верещит, орёт не своим голосом, но крутит! Интересно ей, видите ли! Если над собой издеваться может, над другим тем паче. Против мазохистов есть только один приём – полное равнодушие. Ты хоть двадцать раз себя через мясорубку проверни – мы ноль внимания.

Дальше я зятю рассказала про одного подсудимого, который произвел на меня впечатление своей силой воли. Во время заседания видно было, что он нервничает. Когда некоторые свидетели выступали, едва удерживался, чтобы не вскочить и не броситься с кулаками на них. Для обуздания эмоций этот подсудимый считал. Тихо одними губами произносил: «Один, два, три…» – мне со своего места отлично видно было. Оправдать не оправдали, но срок дали условно.

Следующая ссора у детей случилась после Восьмого марта. Мы с Сашей уже немного привыкли к новой жизни. Я котёнка больного на улице подобрала, Саша полки книжные мастерил. В другое время я бы столярную грязь в квартире не потерпела, но тут и не заикнулась. Ждали весны, чтобы ехать в деревню помогать Игоревым родным с посевными работами.

Мы из кино вернулись (теперь по кино и концертам часто ходим), Надя уже доски-заготовки в сторону сгребла, место себе расчистила, сидит за столом с книжками под лампой.

– Я курсовую пишу.

– А почему ты ее дома не пишешь? – спрашивает Саша.

– Это и есть мой дом! – заявляет Надежда вредным голосом. – Я здесь прописана!

Саша воздух в грудь набирает: сейчас он ее «выпишет» по всем статьям и со всех площадей. Поэтому я перебиваю:

– Вы поссорились?

– Да! – гордо отвечает дочь, но губы у нее начинают дрожать. – Он надо мной издевается!

– Как? – восклицает Саша. – Что он позволил?

И уже забыл, по какой тематике хотел дочь ругать, на зятя переключился.

– Позволил себе насмехаться и уничижать мое человеческое достоинство! – заявляет дочь и принимается хлюпать носом.

– Конкретнее! – требую я. – По существу рассматриваемого эпизода!

– Я просто хотела ему объяснить, почему он не прав, когда превозносит советский хоккей, порожденный тоталитарной системой. А Игорь! Он считал! Нахально считал!

– Что делал? – не понял Саша.

– Папа! – уже в полный голос ревёт Надя. – Папа, он считал! Глядя прямо мне в лицо! Считал: один, два, три, четыре, пять…

Прежде чем расхохотаться, мы с Сашей успеваем задать по вопросу.

– До скольких досчитал? – Это я.

– Что ты понимаешь в хоккее? – Это муж.

Надя, конечно, опешила от нашей реакции даже плакать забыла, только пробормотала:

– Когда он сказал «сто тридцать восемь» я решила вернуться к вам. Почему вы смеётесь?! Чему радуетесь? Моя семья летит вверх тормашками, а вы хохочете!

Мы-то отлично знали, откуда уши растут и с чьей подсказки Игорь применяет арифметическую методику. Но дочери ничего не пояснили. Выставили ее из дома вместе с книжками для курсовой. Вернее, передали на руки мужу, который не замедлил явиться.

– Забирай садистку! – велела я.

– Может, тебе побыстрее считать или на таблицу умножения перейти? – весело подмигнул зятю Саша.

Юмор – великая сила и очень полезное в семейной жизни оружие. Мы стали с юмором относиться к ссорам Игоря и Нади, и постепенно размолвки их сошли на нет. Никто не хочет выглядеть смешно. Надежда еще несколько раз прибегала к нам. У нее трагедия, у нас – потеха: клоун прибыл, сейчас цирк начнётся. И над зятем подтрунивали – над ковбоем, которого мустанг сбрасывает.

Проиграли те, кто пари заключали, будто разойдутся Надя и Игорь через месяц, три, полгода. Живут-поживают!

2005 г.

Отелло в юбке

Лариса, учительница русского языка, поздней ночью на кухне проверяла диктанты. На столе высилась пирамида тетрадей шестых «А», «Б», «В» и «Г» классов. Днем на уроках Лариса восемь раз прочитала вслух один и тот же текст (дважды в каждом классе – в обычном темпе и медленно диктуя), теперь должна проверить сто двадцать вариантов написания этого текста. От такой работы можно либо чокнуться, либо получить положительный, как второе дыхание у спортсмена, сдвиг по фазе.

Лариса блаженно «сдвинулась» после первых тридцати диктантов шестого «Б». Теперь она не просто помнила наизусть отрывок из «Записок охотника» Тургенева – текст диктанта на сетчатке глаза отпечатался как эталонная матрица. Лариса открывала очередную тетрадку, не пробегала глазами строчки, накладывала эталон. Ошибки мгновенно вылезали, Лариса исправляла их, красной ручкой ставила оценку. Скорость работы многократно возросла. Диктант на «двойку» занимал десять секунд. На «хорошо» и «отлично» – пять секунд, включая открыть-закрыть тетрадь, отложить ее в сторону.

Руки Ларисы мелькали, как у работницы на конвейере: левая переворачивала страницы в тетрадях, правая орудовала красной ручкой. В данный момент главное, чтобы ее никто не отвлёк, не сбил второе дыхание. Впрочем, мешать некому: муж и сын спят, после полуночи телефон молчит. Лариса уже чувствовала приближение счастливого мгновения собственного отхода к Морфею. У нее приятно теплели плечо, бок и бедро – части тела, которыми она прильнёт к мирно сопящему мужу. Слегка щекоталось ухо – скоро Лариса прикоснется им к Лёшиной груди и будет слушать ровный надёжный стук его сердца.

Непроверенными оставались диктанты шестого «Г», когда раздался звонок в дверь. Матрица-шаблон мгновенно рассыпалась. Лариса застонала от досады: кого нелёгкая принесла?

Принесло подругу Иру.

– Я убила Васю! – сообщила она, не здороваясь.

– Убила так убила, – спокойно ответила Лариса. – Не ори, моих разбудишь.

– Зарезала мужа! Ножом по горлу! Ой-ой-ой! – голосила Ира. – Меня теперь в тюрьму! Дети сироты! Васечка мой любимый, что же я наделала!

– Проходи на кухню! Чего к порогу приросла?

Ира брела по коридору и продолжала твердить:

– Убила, зарезала, что теперь будет…

– Тебе чаю, водки или валерьянки? – спросила Лариса.

– Яду! Дай мне яд! Хочу умереть!

– Значит, водки.

Спокойная реакция Ларисы объяснялась не душевной чёрствостью, а характером дорогой подружки Ирочки. Если бы существовал рентген, который просвечивает сознание человека, то на снимке Ирины были бы видны две резко отличающиеся зоны. Первая нормальная – всё, что касается работы (Ирка парикмахер), воспитания детей (у нее сын и дочь), ведения хозяйства (почти образцового) и так далее. Вторая зона – полный шизофренический мрак, обозначающий ее патологическую ревность.

И по ночам Ирка уже прибегала. Объявляла, что с Васей разводится, и просила Ларису выступить на суде свидетельницей многочисленных измен мужа. Лариса решительно отказывалась: ничего криминального за Васей она не замечала. Да и вообще подозревала, что Васины грехопадения – плод больной Иркиной фантазии. «Я этот плод собственными глазами видела из окна! – утверждала Ира. – Вася домой через двор шёл, к телефону-автомату свернул и кому-то позвонил. Ясно? Своей пассии! Из квартиры побоялся. Потом врал, что забыл начальнику важную информацию передать, а тот в командировку уезжал».

Лариса плеснула в рюмку водки, взяла в другую руку стакан с компотом, повернулась к сидящей на табурете Ирине и только тогда заметила, что с ней действительно неладно. Волосы всклокочены, одета в ночную рубашку, на ногах комнатные тапочки, размокшие от уличной грязи – в таком виде она мчалась два квартала. Взгляд безумный, руки ходуном ходят, зубы дробь выбивают.

– Ирка! – испугалась Лариса, – Ты что? В самом деле Васю… того?

Ира кивнула и затряслась пуще прежнего.

Лариса машинально опрокинула в рот водку, предназначенную подруге, задохнулась, запила компотом и потребовала:

– Расскажи всё с самого начала.

– Он при-пришел, и я сраз-сразу, – заикалась Ира, – сразу почувствовала, что от него пахнет чужими ду-духами.

– И ты закатила истерику?

– Да.

– А дети?

– Они у ма-мамы.

– Долго ругались?

– Часа д-два.

– Васины аргументы? Только точные его слова, а не твоя версия.

– Он сказал, что заключил выгодный контракт, и теперь их фи-фирма на год работой обеспечена.

– Что дальше?

– Обозвал меня ду-дурой и ушел спать.

– Происхождение чужих запахов объяснил?

– Сказал, что на радостях в ко-конторе все тётки его обнимали и целовали.

Картина преступления, как выяснила Лариса, выглядела следующим образом. В ванной в грязном белье Ирка обнаружила Васину рубашку с отчётливыми следами губной помады на воротнике. И на Ирку нашло затмение. Она рванула на кухню, схватила нож, бросилась в спальню, где и полоснула мужа по шее.

– Может, ты его не по-полностыо? И не до-до конца убила?

Лариса тоже стала дрожать и заикаться от страха. Обеих подружек точно в электророзетку воткнули.

– Я кро-кровь видела. Я убийца.

– Bo-водки хочешь?

– Нет, во-воды.

Ирина вдруг стала лихорадочно чесать уши, толкать в них пальцы, вытаскивать и рассматривать, поднося к носу.

– Ты че-чего? – спросила Лариса.

– Ви-видишь? Нет? А я чу-чувствую, из меня мозги и ум вы-вытекают.

Лариса бросилась в спальню. Вид спящего, рокочуще храпящего, полностью живого Лёши показался ей прекрасным. Но умиляться времени не было. Она сорвала с мужа одеяло:

– Проснись! Ирка мужа убила!

– Очень хорошо, – пробормотал Лёша. – Отмучился мужик. – И перевернулся на другой бок.

Лариса возмущенно полезла на кровать, стоя на четвереньках, закричала мужу в ухо:

– Она правда его убила! Лёша! Проснись, бесчувственный чурбан! Там Вася в море крови плавает, у Ирки крыша едет, а ты дрыхнешь!

– Не ори! – Лёша сел на кровати. – Который час?

– Половина первого. Ирка мужа зарезала! Ножом по горлу, вжик! – Лариса ребром ладони чирканула по шее. – И всё!

– Откуда ты знаешь?

– Она у нас на кухне сидит. Разум от горя теряет!

– Невозможно потерять то, чего не имеешь, – буркнул Лёша и стал одеваться.

Пришел на кухню, посмотрел на сидящих рядом Ирину и Ларису. Поют на два голоса, а эти на две челюсти дробь отбивали.

– Дрожите? – Лёша зло погрозил пальцем. – Раньше надо было дрожать! – Он почему-то объединил их в одну преступную группу. – Пошли! – скомандовал Лёша, повернулся и двинул в прихожую.

Женщины с торопливой готовностью подхватились за ним.

– Куда идем? – спрашивала Лариса мужа в спину, когда они спускались по лестнице. – В милицию?

– Там видно будет, – отрезал Лёша.

По темной улице он шагал первым, Лариса с Ириной трусили следом на почтительном расстоянии – метра в три. Никто не сообразил, что на улице зябко и слякотно, не мешало бы переобуться и накинуть пальто. К нервной лихорадке Ирины и Ларисы добавился озноб холода, и они дрожали так, будто электрическая сеть, к которой их подключили, питается от высоковольтной линии. Лёша тоже подрагивал – от мороза, естественно, а не от предчувствия кошмаров, поджидающих в Иркином доме.

Дверь в квартиру оказалась незапертой. Дальше прихожей Лариса с подругой не смогли заставить себя пройти. Вцепились друг в друга и застыли у вешалки.

Лёша, бормоча под нос ругательства, на место преступления отправился один.

Лариса Ирину подбадривала, говорила, мол, адвоката хорошего найдём, что подруга была в состоянии аффекта, а это смягчающее обстоятельство, детей поможем воспитывать, передачки в тюрьму будем слать. Ира не слушала. Напряжённо, вывернув шею, ловила звуки из спальни.

– Идите сюда! – наконец позвал Лёша.

Подруги отреагировали с точностью до наоборот: стали пятиться спиной к входной двери.

– Кому я сказал! – Лёша выглянул из спальни. – Идите сюда!

Ира и Лариса продолжили отступление. Врезались спинами в металлическую дверь и стали втираться в нее, словно хотели протиснуться сквозь броню на свободу.

– Трусите! – презрительно констатировал Лёша. – Как дурью маяться, так вы первые. А как ответ держать, так сразу в кусты. Вперёд шагом марш!

Подруги по-солдатски подчинились команде, отлипли от двери и сделали маленький шаг вперед. Они семенили, тесно прижавшись друг к другу, напоминая сиамских близнецов, сросшихся от плеча до бедра, дрожащих одной на двоих крупной дрожью.

Лариса, переступив порог спальни, зажмурила глаза и открыла, только услышав голос Лёши:

– Ну, и где он?

Разобранная постель. Пустая! Васи нет, но на подушке следы крови.

«Сиамские близнецы» перестали дрожать, распались на две самостоятельные части, и у каждой появились вопросы.

– Если труп увезли в морг, то здесь должна быть милиция, – недоумевала Лариса. – Где следователи?

– Где мой Вася? – прошептала Ирина. Закатив глаза, она стала медленно валиться набок.

Лариса и Лёша успели подхватить ее, уложили на постель.

– Эй, душегубка! – Лёша похлопал Ирину по щекам. – Кончай обмороки!

Ирина очнулась, заговорила слабым голосом, монотонно, без интонаций и пауз:

– Где мой Вася, где мой Вася, где мой Вася…

Она смотрела в потолок, а из ее глаз лились слезы. Ларисе показалось, что ручейки солёной влаги могут оставить на щеках ржавые полоски, какие вода из сорванных кранов оставляет на раковине, – настолько неиссякаемым и бесконечным выглядело горе Ирины. Даже Лёшино суровое сердце дрогнуло.

– Дай ей чего-нибудь, успокоительного, – велел он жене. Почесал затылок, глядя на безучастную Ирину, добавил: – Или возбуждающего.

Лёша отправился звонить по телефону. Ирина продолжала твердить: «Где мой Вася…» Ларису тоже заклинило на одной фразе. Сегодня, то есть уже вчера, смотрела передачу про здоровье, и там врач раз десять повторил, что лечение любого заболевания должно быть комплексным.

«Комплексно, комплексно…», – бормотала Лариса, приготавливая адскую смесь. Из бара взяла коньяк, налила в стакан на три пальца. Достала коробку с пилюлями и микстурами. Для подслеповатой Иркиной свекрови на каждой бутылочке было крупными буквами черным фломастером написано назначение каждого лекарства.

Задача Ларисы упростилась. Три пузырька обозначены как «против сердца». Из каждого Лариса накапала в коньяк по двадцать капель. Добавила десять капель из бутылочки «от печени», потому что все лекарства на печень действуют. Задумалась над «слабительным» и всё-таки отставила в сторону. Растолкла в порошок четыре таблетки: «от нервов», «от сильных нервов», «для хорошей мозговой деятельности» и «чтобы голова не кружилась» – высыпала всё в коньяк. Какое в данный момент давление у Ирины Лариса не знала, поэтому для надёжности содержимое двух капсул «против высокого» и «против низкого» давления включила. Уже шла к Ирине со стаканом, остановилась на полпути, вернулась и добавила в раствор «противоаллергическое».

Когда Ирина, принуждаемая Ларисой, выпила адскую смесь, то перестала плакать, твердить свое заклинание про Васю, вытаращила глаза и принялась икать. Причём с каждым иком глаза ее все больше выкатывались из орбит.

«Я ее отравила!» – испугалась Лариса. Бросилась к телефону, но его занимал Вася:

– С кем ты разговариваешь?! – воскликнула Лариса.

– С больницей.

– Годится! – обрадовалась она и выхватила у мужа трубку. – Здравствуйте! Здесь женщине плохо, я ей дала комплексно: коньяк…

Лариса закончила перечислять, и на том конце провода сказали, что у нее, у Ларисы, не все дома, и велели срочно промыть желудок бедной женщине, которая аптеку проглотила.

Ирина и сама уже брела к ванной, шатаясь от стены к стене и сотрясаясь от икоты. Лариса поспешила на помощь.

Когда освобождённая от комплексного лечения, умытая и переодетая, поддерживаемая Ларисой Ирина вернулась в спальню и рухнула на кровать, появился Лёша.

Он выдержал театральную паузу, ухмыльнулся и заявил:

– Есть две новости: плохая и хорошая. С какой начинать?

– С хорошей, – ответили хором подружки.

– Вася жив, находится в больнице, состояние средней тяжести. В данный момент в операционной. Горло ему зашивают. Артерии не задеты. На твоё счастье, Отелла, ты только кожу ему поранила.

До плохой новости добрались не сразу, потому что несколько минут подруги выражали бурную радость. Лариса – громкими возгласами, Ирина – тихим счастливым верещанием.

– Рано веселитесь, – злорадно заметил Лёша. – Дело подсудное. В милицию уже сообщили. На тебя, Ирочка, уголовное дело заведут. Попытка убийства как-никак.

– Согласна! – Ирка молитвенно сложила руки, словно суд уже вынес ей приговор. – Я на всё согласна! Только бы он, мой голубчик, жив остался! – И разразилась рыданиями, теперь уже счастливыми.

Лёша махнул рукой и ушел в другую комнату смотреть ночной телевизионный канал. Лариса утешала подругу. Никакой химии – только гладила по руке и произносила ласковые сочувственные слова. Очевидно, какая-то часть лекарственного коктейля всё-таки задержалась в организме Ирины. Она довольно быстро от рыданий перешла к плачу, затем к всхлипыванию, потом к мирному сопению.

Лёша и Лариса отправились домой. На всякий случай забрали с собой печальное напоминание о случившемся – подушку со следами крови.

Ударил морозец, асфальт на тротуаре схватился ледяной корочкой. Одеты они были легко, быстро трусили, постоянно поскальзывались, теряли равновесие, поддерживали друг друга.

– Слушай! – вдруг проклацал зубами Лёша. – А почему ты меня никогда вот так, по-мавритански, понимаешь, не ревновала?

– А был повод? – ахнула Лариса, затормозила, и ноги ее разъехались на полушпагат.

– Повод не важен, – попенял Лёша, возвращая жену в исходное положение, – важно чувство!

– Я тебе покажу чувство! – заорала Лариса. – Все вы! Резать вас не перерезать! – И ударила Лёшу подушкой по голове.

Пока он мелко, как полотёр, шаркал вперёд-назад ногами, чтобы не упасть, Лариса гордо зашагала вперёд. И чуть не свалилась. Потому что в спину ей врезалась подушка, пущенная со словами:

– Свет не карает заблуждений, но тайны требует от них.

– Тайны? – возмутилась Лариса, подняла подушку с земли и отправила точно в мужа. – Вот тебе за тайны!

– Это не я! – вопил Лёша. – Это Пушкин сказал!

За Пушкина ему тоже досталось. Несколько раз они падали, поодиночке и вместе, подушка трижды улетала мимо цели, наволочка из белой превратилась в серую. Они не замечали, что в голос хохочут, весело орут на сонной улице. Пока не распахнулось какое-то окно, и старческий голос не прокричал:

– Черти! Чтоб вы все переженились!

Лёша и Лариса не могли последовать совету, так как были женаты десять лет; И столько же времени не целовались в подъезде. А тут вдруг, не дойдя двух лестничных пролётов до своей квартиры, обнялись и, как в юности, не могли ни оторваться друг от друга, ни шагу сделать. Вот до чего стресс доводит!

Диктанты шестого «Г» Лариса проверяла на следующий день в спешке – на перемене между уроками. Поставила подозрительно много хороших оценок.

Ирина, конечно, дни и ночи пропадала в больнице. Но не в палате – туда ей путь был заказан, а в коридоре на обозрении всего медперсонала, который быстро вошёл в курс дела и постепенно проникся к жене-ревнивице соболезнованиями и принимал горячее участие в примирении супругов.

Вася, лежащий на койке с перебинтованной шеей, разговаривать с Иркой не желал. Вернее, он произносил только два слова, но с упорной настойчивостью:

– Пошла вон!

Ирка чего только не говорила, как только не каялась, а он знай шипел:

– Пошла вон!

Так она и сидела на стульчике, принесённом сердобольной сестричкой, у дверей палаты. Точно кающаяся грешница. Народ с любопытством ожидал развития событий, которые упрямый Вася не желал развивать. Только один раз, после визита к нему следователя, Вася отступил от ритуального «Пошла вон!» и процедил:

– Пусть Лариса придёт.

К визиту Лариса готовилась, то есть мысленно репетировала речь. Мол, Вася, тебя понять можно, но и Ирку пожалей, она осознала, неделю уже сидит под дверью и плачет горючими слезами, у вас дети, квартира и дачный участок, прости ее, дурочку, вот и мой Лёша мавританской страсти твоей жены завидует.

Но все слова застряли у Ларисы в глотке, когда она увидела несчастную жертву пылкой ревности с забинтованной шеей. Вместо того чтобы убеждать Васю простить жену, Лариса кусала губы, удерживая смех.

– Насмехаешься? Весело? – процедил Вася. – Давай, давай! Когда твою подружку в тюрьму поведут, животик надорвёшь!

– Вася! Мы же не допустим? – Лариса мгновенно посерьезнела, принялась лебезить. – Вася! Что ты, Ирку не знаешь?

– Знаю, – вздохнул он горько. – Слушай меня внимательно. Следователь нормальный мужик. Я ему версию выдал: будто брился и нечаянно порезался. Представляешь, каким идиотом по милости твоей подружки выгляжу? В полночь бреюсь и полосую себя по горлу! Ладно, проехали. В общем, скажешь ей так: она ничего не знает, ничего не делала, за нож не хваталась, кровь увидела, испугалась и бросилась к тебе. Понятно?

– Версия шита белыми нитками.

– Ясен пень! Все же знают, как было дело! Все! Милиция, соседи, врачи, мои сослуживцы! Думаешь, Ирке хватило ума язык за зубами держать?

– Она очень раскаивается! – заверила Лариса.

Вася скривился:

– Эта дурочка ничего не может толком сделать! Даже зарезать! Что может быть смешнее недорезанного мужа? Не знаешь? То-то! Все потешаются! Только глянут на меня – рот до ушей, а то и в голос ржут. Думаешь, приятно?

– Вася, а ты ее быстренько извини! Вы сольётесь в безбрежной любви, народ обольётся слезами умиления, а?

– Нет! – отрезал он. – Не прощу! Я ей не клоун и не попка в клетке! Сколько лет терпел! Ладно, думал, ревность – это у нее внутренний недостаток, вроде косоглазия. Нехорошо обижаться на человека за то, что у него глаза в разные стороны смотрят. Но после того, как она меня перед всем миром идиотом выставила? Не прощу!

Странное дело, но Вася действительно не столько был обижен попыткой убийства, сколько тем, что превратился в объект насмешек и косых взглядов.

– Вася, – не сдержала любопытства Лариса, – а ты безвинно пострадал или всё-таки у тебя с кем-то было?

Вася залился краской, раздулся от возмущения так, что швы могли лопнуть, приподнялся и заорал:

– Пошла вон!

Лариса пулей вылетела из палаты. За дверью Ирина набросилась с вопросами. Но что могла сказать Лариса? Только провести подробный инструктаж, как обмануть милицию и следствие.

Через десять дней Васю выписали. Он вернулся домой, но продолжал бойкотировать жену. Ира перед мужем на цыпочках ходила, он на нее – ноль внимания. На вопросы не отвечал, в разговор не вступал, относился, как к мебели – стоит на пути, обойдёт. Ира от раскаяния чахла и стремительно теряла клиенток, которые вместо стильных причёсок получали теперь недоразумение на всю голову.

Как-то Ирина сидела у Ларисы и жаловалась на холодность мужа. Говорила, что сейчас любит Васю еще больше, что он, когда суровый, красивее артиста Ланового в молодости, но пусть уж лучше не такой прекрасный, зато добрый и разговаривает, а не молчит. На работе сплошные накладки – сегодня клиентка просила «карэ на ножке», а Ира сделала без ножки, вчера химию передержала…

Взгляд Иры упал на раскрытую ученическую тетрадь. До прихода подруги Лариса проверяла самостоятельные работы по разбору существительных как частей речи.

– «Чучело, – прочитала Ирина, – женского рода, единственного числа, неодушевлённое». Точно про меня! Женского рода и уже столько дней неодушевлённая!

– Там ошибка, – возразила Лариса. – Чучело среднего рода.

– Видишь? – покорно кивнула Ирина. – До чего я дошла! До среднего рода.

– Так продолжаться не может! – Лариса решительно направилась в комнату, где муж читал газету.

– Лёша! В конце концов, ты мужчина! – заявила Лариса.

– Зачем твоей дорогой подружке мужчина? – спросил Лёша, не отрываясь от газеты.

Он уже часа полтора фоном слышал женское «бу-бу-бу» с кухни. Дружат с детского сада, лет тридцать. И тридцать лет они разговаривают! Безостановочно!

– Ты как мужчина, – пояснила Лариса, – должен дать Ирине совет против Васи как, в свою очередь, тоже мужчины.

– Больше я ничего не должен? – возмутился Лёша.

– Есть другой вариант, – задумчиво отозвалась Лариса. – Ты разговариваешь с Васей, объясняешь ему, как он не прав, третируя жену!

– По-моему, Вася готов каждому, кто только вспомнит эту историю, двинуть в челюсть.

– Отлично! Значит, ты выбрал мужской совет?!

Лёша ничего не выбирал, но, когда жена потянула его за руку на кухню, не сопротивлялся. Всё равно не отстанут.

Он прислонился к косяку двери и едва сдержал ухмылку: две женщины смотрели на него с затаённой надеждой, как на оракула.

– Ирина! – торжественно объявил Лёша. – Даю рекомендацию. Бесценную, хотя и бесплатную. Поклянись мужу, что больше никогда сцен не будешь устраивать.

– Тысячу раз клялась! – заверила Ирка.

– Э-э, нет! – покачал головой Лёша. – Ты предметно поклянись. Например, скажи: «Вася, теперь если я случайно застану тебя в постели с другой женщиной, то пойду готовить вам кофе. Клянусь!»

Лариса с Ирой потеряли дар речи. Ирину поразило, какой жестокой может быть клятва. А Ларису потрясло выражение лица мужа, когда он произносил рекомендацию. Потаённая мечта – вот что читалось на его лице!

– Бессовестный! – прошипела Лариса.

– Большое спасибо, Лёша! – поблагодарила Ирина.

Она всё сделала, как советовал Лёша, и от себя добавила:

– Вася, я даже кофе в постель вам могу принести! Клянусь!

Вася был настолько потрясён, что скала его молчания треснула.

– У тебя крыша поехала? – спросил он Иру.

Она не растерялась и тут же ринулась расшатывать трещину, оговаривая уступки:

– Только не мог бы ты, Вася, когда девушек домой приводить будешь, предупреждать заранее, чтобы я детей к маме отправляла?

И ведь она не шутила! Она морально была готова к подвигу. Вася это прекрасно понял. Он схватился за голову руками:

– Дура! Какая же ты у меня дура!

«Простил!» – поняла Ира и бросилась к Васе на шею.

Ревность ее с тех пор как ножом (тем самым?) отрезало. И если порой случались лёгкие приступы былого недуга, Вася ей пальцем грозил:

– А кофе в постель? Забыла?

2005 г.

Из породы собак

Их обеих зовут Ленами, и по гороскопу обе Весы, и лет им одинаково – двадцать семь. Во внешности есть сходство – блондинки с мелкими чертами лица. Фамилии Рудневы, потому что они замужем за братьями-близнецами Борисом и Глебом.

Лену, жену Глеба, для удобства внутрисемейного общения, зовут Алёной или Маленькой. Вторая Лена, соответственно, – Большая. Борис женат семь лет, у них растет дочь. Глеб и Алёна поженились три года назад, детей нет.

Более разных людей, чем Лена и Алёна Рудневы, трудно вообразить. Всё врут гороскопы. Точно воспитывали девушек в разных сектах. В секте Большой Лены культивировали чувства долга, верности, ответственности за свои поступки и бережное отношение к другим людям. Секта Алёны привила ей сознание собственной исключительности. Маленькое божество, которому всё позволено, чьи капризы украшают мир. От нее требуется только всегда оставаться веселой, беззаботной и слабой. Лена Руднева – надёжная рабочая лошадка. Алёна Руднева – хрупкая пестрая бабочка.

Лена и Алёна сидят в кафе.

Лена молчит. Алёна рассказывает, что полюбила другого мужчину и уходит от Глеба.

Отношение Лены Рудневой к брату мужа не укладывается в рамки простого родственного. Глеб – слепок Бориса, его часть, сообщающийся сосуд. Если одному брату больно, страдает и другой, а значит, и Лена.

Их назвали в честь первых русских святых, Бориса и Глеба. Для Лены измена братьям – святотатство.

Ее молчание, взгляд, упёртый в чашку с нетронутым кофе, подстёгивают Алёну. Она рассказывает подробно, с деталями, буквально по дням, как развивался ее роман на стороне. Бесконечные «он сказал», «я сказала», «он посмотрел», «я почувствовала…», радостный смешок, волны счастливой влюбленности, которые Алёна источает, как лампа накаливания свет, – всё это ранит Лену. Будто ей дают оплеухи, щёки уже онемели, а по-прежнему больно и очень-очень стыдно.

Алёна дошла в своем повествовании до момента, когда она: впервые переспала с любовником:

– Мы приезжаем в его загородный дом. Там два охранника и горничная. Вышколенные! Только «ваше сиятельство» не говорят. Выпили шампанского, потом он взял меня за подбородок и говорит…

– Не надо! – просит Лена.

– Что «не надо»?

– Не рассказывай мне о постельных сценах.

Алёна пожимает плечами. Ей досадно, потому что она собиралась описать и роскошную спальню, и кровать, и что в кровати происходило.

– Это было три месяца назад, – уточняет она, – накануне нашей поездки на Дикое озеро.

Лена хорошо помнит ту поездку. Последние теплые дни лета: В воздухе уже прохлада, а вода не успела остыть, как парное молоко. Она, Борис, Глеб, Алёна и маленькая Настя едят арбуз, хохочут и стреляют друг в друга косточками. Глеб дурачится с Алёной в озере. Легко подбрасывает ее, она с визгом кувыркается в воздухе, шлёпается на воду, Глеб не дает жене нырнуть, снова подхватывает.

Настя тянет Бориса в озеро:

– Папа! Я тоже так хочу! Ты меня тоже так!

Лена сидит на берегу, со счастливой улыбкой смотрит на фонтаны брызг.

«У Глеба, – подумала тогда Лена, – наверно, еще не скоро появятся дети. Потому что Алёна не захочет уступать место ребенку».

Алена по-детски надувает губки и протягивает мужу пальчик:

– У меня бо-бо! Подуй! Поцелуй!

Глеб с готовностью дует и целует, сначала мизинчик, потом все пальчики по очереди.

«Бо-бо! Подуй! – кипятится Лена. – А сама уже переспала с другим мужчиной и далее собиралась! Дрянь! Последняя дрянь!»

– Ты меня не слушаешь! – обрывает свой рассказ на полуслове Алёна. – Что ты молчишь?

– Не умею разговаривать с убийцами.

– Это я убийца? – изумляется Алёна.

– Ты! Ты убьёшь Глеба. А Борис, их мать, я – все мы будем страшно ранены.

Лена поднимает голову, смотрят в глаза Алёне. У той на лице прежнее выражение мечтательной влюбленности борется с новым, кислым – девочку обидели.

– Глупости! – говорит Алёна капризно. – Глупости, глупости, глупости! Люди сплошь и рядом разводятся. Никто от этого не умирал. Я тебе два часа толкую: это чувство сильнее меня, рок, судьба! Разве честно было бы по отношению к Глебу, если бы я жила с ним, а любила другого?

– Бесчестно было заводить шашни с другим. Ты дала слово Глебу, а потом предала его. Ты предательница.

И вслед за Алёной, которая четыре раза проговорила «глупости», Лена монотонно повторяет: «Предательница!»

– Заткнись! – шипит Алёна, вдруг ставшая похожей на злобного мелкого зверька. – Ты ничего не понимаешь! Живешь по монастырскому уставу. Рыба! Холодная рыба! С мужем, наверно, только в темноте и только под одеялом – быстренько и скромненько. А у меня!.. У меня; такие оргазмы, что стены ходуном ходят!

Мимо их столика проходит мужчина с подносом. Услышав последние слова Алёны, едва не опрокидывает чашки с кофе. Присвистнув, смотрит на Алёну с восхищением. Она тут же закусывает губку, кокетливо потупившись.

Прежде они никогда не ссорились. Лена видела, что Алёна не врастает в семью так, как вросла она, Лена. Чужие проблемы не задевали Алёну, скатывались с нее, как дождевая вода со стекла. Свекровь болеет, у Глеба трудности на работе, Борис машину разбил. Все переживают, как-то участвуют, кроме Алёны и Насти. Их невольно объединили в одну группу, младшую возрастную, с детскими правами и без обязанностей взрослых.

Но сейчас Лена испытывает к Алёне сильнейшую, до слез, бессильную ненависть. Так было в детстве, когда плакала в кино. Там плохие герои прикидывались хорошими, а хорошие не ведали об их коварстве и обращались с плохими по-человечески. Лене хотелось встать и закричать в экран: «Не слушайте его! Не делайте! Он плохой!» Но она только бессильно плакала.

– Почему у тебя руки дрожат? – спросила Алёна.

«Потому что мне хочется тебя задушить!» – был бы честный ответ. Лена не могла задушить Алену, как не могла кричать в кино, водворяя справедливость. И то и другое бессмысленно. Но хотя бы плюнуть в лицо? Ну, не плюнуть, так правду сказать?

– Сучка!

– Даже если так? – пожала плечами Алёна.

Она не обиделась. Переглядывалась с мужчиной, который едва не уронил поднос. Заинтересованные мужские взгляды – лучшая броня от любых нападок. Пока на тебя смотрят с восхищением, стрелы оскорблений летят мимо, не раня и не царапая.

Спутница мужчины нервно оглянулась, чтобы проследить за его взглядом, понять, на кого он уставился. Алёна победно улыбнулась.

– Сучка – это собака женского пола, – сказала она Лене. – Собака всегда любит того, кого уважает и боится, то есть самого сильного. Ты будешь кормить ее, лечить, сюсюкаться – собака привяжется к тебе. Но настоящая страсть – это когда она подчиняется со сломленной в экстазе волей. Только к тому, за кем она чувствует право и способность пинком отбросить ее в сторону. Глеб меня кормил и ласкал за ушком. Всё у нас было мило и пресно. А перед новым мужем я готова день и ночь стоять на задних лапках, и ползти за ним, и руки лизать…

– Потому что он богат. Если бы он был простым инженером, ты бы в его сторону не посмотрела.

– Мне очень нравится, что он богат! – с вызовом ответила Алёна. – Это свидетельствует о его выдающихся способностях. Знаешь, как говорят американцы? Если ты такой умный, почему ты такой бедный?

– Потому что умный.

– Как? – не поняла Алёна.

– «Я такой бедный, потому что я умный», – отвечают русские американцам. Счастье не в золотых слитках, не в деньгах, машинах и дачах! Оно в человеческом сердце…

– Ла-ла-ла! – издевательски пропела, перебивая, Алёна. – Не надо со мной разговаривать тоном коммунистки-пенсионерки! Ты еще про любовь к родине вспомни! Просто ты боишься признать, что твоя цена – Борис, старенький «москвич» и штопаные колготки. А моя цена – миллионер, «мерседес» и Монте-Карло.

– Все на «м», – усмехнулась Лена. – МММ, грандиозная афера и надувательство.

– Просто ты мне завидуешь! Большая Лена! Когда женщину называют большой, ее сравнивают с сундуком или танком, или с сундуком, помноженным на танк. У тебя размер ноги меньше моего и талия тоньше, а кто-то из нас Маленькая? Маленькая, удаленькая?

– Никому в жизни не желала плохого, – проговорила Лена тихо свои мысли вслух, – а тебе желаю! Только плохое! Вплоть до смертельных болезней.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – суеверно сплюнула через плечо Алёна. – Ладно тебе, Ленка! Чего ты злишься? Я же к тебе по-родственному, с открытой душой, за помощью, а ты проклятия посылаешь!

– Бросишь любовника? – хватается за ниточку надежды Лена. – Обо всем забудем, никто не узнает? Буду молчать, клянусь!

Пусть Глеб не ведает о предательстве. Как он любит Алёну! Стоит ей войти в комнату, он улыбку удержать не может, весь светится.

– Нет! – покачала головой Алёна. – Ты не поняла. Я уже вещи собрала, чемоданы в машине моего друга. – Она посмотрела на часы. – Через десять минут он за мной заедет. И мы отправляемся в путешествие, предсвадебное. – Она рассмеялась придуманному слову. – А тебя хочу попросить рассказать всё Глебу. Я потом пришлю согласие на развод, письменное. Нас должны в ЗАГСе без проблем развести, детей-то нет, к счастью.

– Что?! – гневно воскликнула Лена. – Ты хочешь бросить мужа и не находишь нужным с ним объясниться?

– Тише! Не ори, на нас оглядываются! Зачем мне с Глебом объясняться? Это ничего не изменит, только нервы трепать. Кроме того, у меня просто нет времени, могу на самолёт опоздать.

– Опоздать? – переспросила Лена. – Но ведь было вчера, позавчера и еще несколько месяцев тому назад? Алёна! Не добивай Глеба унижением! Это ужасно! Бросить человека и даже не извиниться?

– Ну-у-у! – протянула Алёна, пряча глаза. – Я напишу ему письмо. Может быть. Из путешествия.

– Ничего ты не напишешь! Пожалуйста! Я тебя умоляю! Не уезжай, не поговорив с Глебом!

Алёна развела руками – ничего не поделаешь. Достала пудреницу, кисточку и стала поправлять макияж.

Лена смотрела на нее с бессильной яростью. Почему, собственно, бессильной? Почему всем гадам и гадинам прощать – в кино, в жизни? Руки Лены задрожали сильнее, дрожь перекинулась на голову, ноги – всё тело.

Посетители кафе опешили и несколько минут наблюдали редкую сцену. Сидели за столом две женщины, мирно беседовали. И вдруг одна хватает чашку с кофе и плещет в лицо другой. Потом в ход идут другие «снаряды» – стаканы с соком, тарелочки с пирожным…

Та, которую атакуют, истошно верещит. Та, которая нападает, кричит в голос:

– Сучка! Если ты из породы собак, то не живи с людьми!

Их стали разнимать, когда Лена, захватив край, подняла столешницу вверх и с размаху припечатала Алене точно в лицо. Алёна вместе со стулом упала назад, накрытая столом.

Мужчина, который заигрывал с Алёной, держал Лену. Больно и профессионально выкрутил ей руки назад, как преступнице. Прибыл любовник Алёны, чернявый и лысый.

– Что здесь происходит?

Алёну уже подняли с пола. В грязных потёках, в кремовых пятнах, с расквашенным носом – хороша невеста! Лена едва удержалась от радостного вопля.

– Полегче! – попросила она мужчину, заломившего ей руки.

– Что здесь происходит? – повторил любовник.

– Здесь срываются маски, – ответила Лена. – В данный момент вы видите истинное лицо своей будущей жены.

Спустя много времени свекровь спрашивала Лену:

– Доченька, как же ты могла дебош устроить? Ведь ты у нас комара не обидишь! А тут! Алёне в больнице сломанный нос ремонтируют, тебя в милицию забрали, судом грозят. Борис и Глеб с ног сбились, чтобы тебя вызволить.

– Не знаю, мама. Какое-то затмение нашло, точно внутри что-то взорвалось. Так захотелось справедливости! Как воздуха! И ни о чём я не жалею. Уехала бы Алёна тайно, хвостом махнув, Глеб страдал бы, Борис мучился, и мы с вами, глядя на них, плакали. А что вышло? Некогда им было страдать, надо меня из КПЗ вытаскивать. Ох и компания там! Кроме того, мальчики не могли побить Алёну, а она заслуживала! Всякая сучка заслуживает пинка под хвост! Сучки об этом даже мечтают!

Свекровь решила: посидев недолго за решёткой Лена нахваталась там вульгарных выражений.

2006 г.