Оглавление

you

— Семьдесят девять… — второй раз подряд, словно молитву повторила. Сколько раз пересчитывала, сколько попыток понять делала. Но всё тщетно. Как будто все написанные от руки строки уходят в далёкую пустоту и не имеют никакой цели — как, к примеру, дойти до адресата.

Устойчивый запах в исконно-деревенском доме бабушки, от которого Луи успела отвыкнуть, моментально обдаёт сладковатым ароматом лёгкие, но разве не закалена она на такое количество смеси различных трав, булочек и одновременно какой-то прогнившей от постоянных дождей древесины? Запах сказки. Такой, понимаете, детской сказки, где не может быть отрицательных героев, а добро абсолютно всегда побеждает зло. Несомненно, у всех хороших хозяек уже с порога втягиваешь носом аромат румяных пирожков из печи, причём совершенно неважно, печёт она их или нет — дом всё равно пахнет свежими плюшками и кенджу[1].

Они, эти булочки, названы в честь маленького городка, где простые женщины готовили их по одному и тому же рецепту более тысячи лет. Кенджу фаршируют в пюре из красной фасоли, которое прижилось в роли самого любимого десерта с начинкой, такой как грецкие орехи и даже мак.

Когда Чонсан впервые попробовала их около пятнадцати лет назад, а, к слову, сейчас ей ровно двадцать, никогда и не знала, как правильно есть фасоль, потому что до этого не пробовала её в сладком виде. С тех пор она была практически верующей. А уж если только что вынули целый противень выпечки на стол, можно запросто с ума сойти.

— Давай-ка поднимайся и бери булочку, иначе так и раскиснешь у меня тут, — восклицательный тон голоса старшей, несомненно, мотивирует вернуться в реальность, от чего девушка неожиданно находит несколько частичек силы, позволяющей уголкам губ предательски дёрнуться в попытке улыбнуться. Бабушка знает, как подбодрить ни капли не отрёкшуюся от привычной в детстве жизни внучку. Она слишком, слишком привыкла жить беззаботно.

Луи хоть и твердила лет до четырнадцати, что с окончанием школы уедет из этой глухомани, как называют некоторые городские, но, кажется, впитала все деревенские соки настолько вовремя, что университет выбрала по принципу «поближе к родной местности». А родители ведь только рады, и их счастье заставляет нежное тепло расплываться по внутренностям девушки.

— Удивительно, — с набитым ртом произносит, ведь не может отказать своей любимой сладости: глаза вновь искрятся, будто в жизни ничего вкуснее она не пробовала. В последнее время приходится нередко оставаться в другой части городка, в своём родном, но наконец отремонтированном доме — родители удосужились приникнуть к нынешним стандартам и сделать более современную отделку, конечно же не без помощи их единственной дочери.

— Не подави… — бабушке не стоит продолжать, потому что с таким же успехом Луи давится после одного-единственного произнесенного слова. Вот такая жизнь не простая, когда слишком сильно любишь, но не можешь отпустить. Ведь… такое точно отпустить невозможно. Только не эти булочки.

Кстати, о любви. Девушка останавливает взгляд на проходе в гостевую, что по большей части является её личной спальней, в которой вместо кровати обычный матрас, а мебель настолько устарела с годами, что стала похожа на атрибутику какого-то ужастика.

Луи это не важно. Она всей душой любит ту далекую атмосферу детства, когда проводила десятки дней в этом доме и забывала иногда ходить в школу, пока бабушка с уверенностью в опрятности внучки занималась своим любимым огородом. Есть ведь дома, в которые заходишь и словно попадаешь в возродившееся прошлое. Домотканые половички, накрахмаленные подушки и занавесочки. И сам домик, где живут такие удивительные в наше время вещи, в воздухе пахнет уютом. Там действительно хочется остаться. Навсегда. Пить чай с вареньем и не замечать ход времени, а когда опомнишься — понять, что запах дома, пьяным для разума духом веющий, по истине сладкий. И захочется вернуться сюда снова.

— Что, все еще не ответил? — женщина с трепетом сжимает руками полотенце после упорной готовки от скрытого нежелания слышать ответ на свой вопрос: лицо Луи поникает, ведь именно поэтому она стала более закрытой со временем. Бабушка помнит, как эта девчушка резвилась с ребятами в школьные времена, бегала по дворам от уличных или даже чьих-то собак, и всей гурьбой с друзьями падала в грязь. Мазалась сама, пачкала других, но разве в праве старшие за такое осудить? Родители всегда имели приоритет в моральном плане — способны и отругать, и в угол поставить, когда бабушка в подобные моменты становится единственной защитой. Луи пряталась за её спиной, как только могла, а после стыдилась за своё безрассудство и рвала с соседской клумбы хризантемы. Приятное, по-настоящему семейное было время.

— Ни разу… — голос затихает. Кажется, не стоило трогать эту тему так резко, но Чонсан знает: бабушка поймёт даже если девушка расплачется у неё на глазах. Она — настоящее сокровище в жизни своей внучки, подаренное даже не Богом, а кем-то ещё более властным. Тем, кто способен соединить всю существующую нежность и теплоту в одном флаконе, в одном только физическом теле.

— Я отправила ему семьдесят девять писем, и все эти четыре года ни весточки, — девушка аккуратно глотает подступивший к горлу ком вместе с куском кенджу. Не то, чтоб она ощущает обиду. Слишком уж многие остаются в одиночестве исключительно потому, что боятся обид. Мы все боимся проявлять заботу о людях, потому что боимся, что другие не позаботятся о нас.

Луи боится того, что он забыл её. Забыл, как простое и никому ненужное воспоминание, словно никогда и не было того, что происходило в их детстве. Рассветы, которые они встречали неоднократно на крыше заброшенного дома на самой окраине деревни. Закаты, во время которых их разгоняли по домам и не могли никак разнять — они от того и убегали на целые ночи, а то и сутки, для того, чтоб побольше впитать чувство свободы. Чем старше становишься, тем дальше это безмерное чувство уходит, остается маленькой, блеклой точкой на тёмной поверхности полотна жизни, и в конце концов окончательно исчезает. Безвозвратно.

Девушка без постороннего шума, как будто сможет кому-то в этом уютном доме помешать малейшим движением, кладёт лишь пару раз укушенную булочку на тарелку к остальным. А ведь мама за такое отругала бы.

— Послушай, — бабушка видит то, чего обычно не видят другие. Каждую искру радости, которая только и может промелькнуть в глазах её любимой внучки. Каждый блестящий от накатывающих слёз взгляд в сторону выхода, в сторону того вроде бы светлого и почти погасшего пути.

— Он ни за что не смог бы тебя забыть, я в этом уверена, — её мягкая улыбка скрывает то, что Чонсан ещё не способна различить: её опыт в жизни настолько мал, словно ей не двадцать лет, словно она не прошла через множество этапов человеческого формирования, а осталась где-то там. Привыкла быть ребенком, которому не по силу возникающие трудности, если рядом нет кого-то из близких. Честно, она даже не хочет думать о том, что однажды благодаря самой природе может остаться совсем одна. Боится потерять всех, кому сейчас может в любое время заглянуть в глаза и расслабиться, как только увидит их бездонный мир.

Но… семьдесят девять писем ушли в никуда. А восьмидесятое лежит на краю письменного стола в незапечатанном конверте. Потому что Чонсан всё больше начинает осознавать, насколько её попытки становятся бесполезными. У неё нет заветного номера телефона, нет тех необходимых связей, через которые она могла бы поддержать контакт. Вот, что происходит с людьми, когда они расстаются из-за обстоятельств в слепой надежде, что однажды найдут друг друга. Через года. Через толпы чужих и незнакомых людей ощутят желанное тепло и дух пленивших вещественное сердце воспоминаний.

Луи смотрит в эти обеспокоенные перед собой глаза и лишь сильнее хочет поддаться эмоциям. Слёзы — совсем не показатель слабости, но Чонсан перед судьбой по-настоящему слаба. Люди, сохраняющие тесную взаимосвязь с близким человеком, в основном чувствуют себя лучше тех, у кого этого нет; причем у последних это сказывается и на интересе к жизни в целом.

— Я.. — она поначалу не может сказать что-то от полноты наплыва чувств. Стоит ли смириться с тем, что из жизни по собственной воле ушёл человек, которому Луи верила больше, чем себе или родственникам? Говорили же, что навсегда будут вместе. Она опускает взгляд к своему запястью. Красная ниточка, банальная символика: однажды он надел её на руку Чонсан, лишь бы уберечь суеверную подругу от напасти. Пусть сейчас никто и не верит особо в приметы, но в детстве весь мир казался сплошным волшебством.

— Правда, не переживай, я перестану тратить деньги на конверты, — грустно улыбается, ведь не хочет тревожить хрупкое сердце своими, по правде, пустыми волнениями. Бабушка пережила слишком много, чтоб принимать на себя новый удар со стороны её единственного предмета радости, а в то же время единственной проблемы.

Сколько же эмоций Луи помогла пережить, когда падала с деревьев и травмировала локти. Падала с велосипеда, а её лучший друг приносил ту уснувшую посреди вечера на руках. Он участвовал в её жизни, как главный герой, а сейчас Чонсан не знает о нём ровно ничего. Где он? Как он? Кем он стал и жив ли вообще? Жизнь и смерть так непредсказуемы, так сильно близки друг к другу. Мы существуем, совсем не зная, кто следующий покинет этот мир.

Чонсан осторожно целует бабушку в щёку и поднимается с места, как ни в чём не бывало. Старшую это совсем не радует, но остановить не пытается: если Луи захочет, она будет стоять на своём до последнего и бесследно скроет всё, что её тревожит.

— У меня сессия скоро, я, наверное, пойду готовиться, — возвращаясь из недалёкой от смежной с прихожей кухни комнаты, своего тихого убежища, куда иногда приходит перевести дух после тяжелого дня, осведомляет бабушку Луи. Рюкзак на плече, легко сжимающая лямку от него ладонь — женщина видит эту картину не впервые, но как никогда раньше рада видеть, что её внучка прямо перед глазами. В белой футболке и поверх накинутой, расстёгнутой донизу голубой рубашке, тёмные джинсы, порванные на коленях, и ни единой царапины, словно с её кожи успели вовремя смахнуть мешающие пылинки.

— Маме с папой булочек возьмешь? — бабушка всеми силами старается перенять это резко пропавшее доброе настроение, лучше внучки запрятав участившееся биение сердца. Одно из двух: или ничего не можешь изменить, и тогда волноваться бесполезно, или можешь — в этом случае следует браться за дело, а не тратить силу на беспокойство и гнев.

— Ты же все равно вручишь их мне, даже если я откажусь? — улыбка в самом деле стремительно теряет нотки разочарования: Чонсан отвлекается, только вот правда, ненадолго. Вскоре чувствует тепло контейнера с кенджу пальцами, до нежного покалывания на кончиках всматриваясь в кремовый, а по большей части ближе к тёмно-бежевому цвет сладости. Однажды она научится их готовить самостоятельно, но точно не сегодня: всё так же, как и в детстве у неё нет дружбы с кухней и новомодными приборами.

— Спасибо, — тихо произносит в благодарность уже на входе, наконец перешагивая чуть выступающий от всего пола порог и выходя в цветочный двор. Всё вокруг пахнет началом лета, а ведь на дворе уже почти середина июня — любимое время года её… друга. Того принца из детства, которого Луи панически боялась потерять.

✿ ✿ ✿

— Постановление прислали сверху, устав предприятия нужно переписать под новую систему, — мужчина устало валится на тёмное кресло, за спиной которого расположилось окно в пол. Вид на весь город. Как же глаза устают ежедневно смотреть на эту стандартную серость и воспринимать всё в исключительно рабочем формате: сколько недель Дион выходные проводит на работе отца? После переезда по причине повышения его должности, а в скором времени благодаря присвоения ему должности заместителя владельца фирмы, пришлось подчиниться воле старших. В целом, ни один из семейства Цой, помимо самого отца, не питает страсти к этому производству. Никому ненужный бренд одежды, притом пользующийся популярностью в основном у людей до тридцати — ну не глупость ли статному человеку такое выпускать?

— Пап, я… — ему не судьба возразить под стремительно ужесточившийся взор старшего. Дион прекрасно понимает: два года назад он сам согласился на помощь, но, когда стало практически невозможным совмещать учебу в университете совсем не по специальности в экономической сфере, ему приходится находить причины, по которым он не сделал тот или иной документ, всю эту дикую профессиональную волокиту по подсчёту статистических данных компании.

— В третий раз, серьезно? — Цой-младший слегка недовольно вскидывает брови, опираясь о спинку менее удобного, чем у отца, скорее для клиента стула, спина в скором времени скажет ему глухое «прощай», а заметит парень лишь когда все дойдет до плачевной точки.

— Я не виноват, что они постоянно меняют систему подписей, — заметно, что мужчина устал не меньше: кажется, это ощущение у них семейное. Наверняка всем знакомо чувство, когда просто хочется вырваться из суеты. Просто не идти ни на какие на компромиссы и не договариваться, а искать покоя в самом себе: поразмыслить, найти решения, просто отдохнуть наедине с самом собой.

Дион напряженно вы