автордың кітабынан сөз тіркестері В союзе с утопией. Смысловые рубежи позднесоветской культуры
Возможно, одно из самых значимых открытий, спровоцированных катастрофическим опытом XX века, — концептуализация смысла как потребности, необходимой для поддержания жизни
1 Ұнайды
несомненно войдущих в повседневный обиход» (Там же: 162). При этом подчеркивалось, что «партия и правительство каждодневно практическими делами рисуют перед нами перспективу будущего» (Там же: 158), — иными словами, литературная конструкция будущего должна опираться на прочный «практический» каркас, соответствующий официальным планам
Писателям-фантастам строго рекомендовалось остановиться «на грани возможного» (Там же: 160). Особого одобрения удостаивались тексты, в которых «мысли и действия героев направлены на изобретение практических вещей, сегодня еще не существующих, но завтр
Хотя светлое будущее и определяется как «эра Великого Кольца», то есть эра вступления в содружество высокоразвитых цивилизаций, во многих отношениях «другие миры» выглядят ненадежными миражами, виртуальными отражениями Земли, неизменно проигрывающими земной, ощутимой, материальной реальности. Так, Мвен Мас, фатально влюбленный в краснокожую инопланетянку, умершую около трех столетий назад, в скором времени узнает ее в своей современнице, земной девушке Чаре Нанди; а прерывистое сообщение «Паруса», возбудившее в Эрге Нооре мечты о далекой сверхутопии, еще более счастливой и утопичной, чем его родина, — «Я Парус, я Парус, иду от Веги двадцать шесть лет… достаточно… буду ждать… четыре планеты Веги… ничего нет прекраснее… какое счастье!..» (Там же: 24), — в конце концов получает самую приземленную расшифровку: «Четыре планеты Веги совершенно безжизненны. Ничего нет прекраснее нашей Земли. Какое счастье будет вернуться!» (Там же: 162)34.
Иными словами, роман смелого писателя-фантаста Ефремова и сам вписывается в это трудное восходящее движение, с очевидностью противопоставляющее законам энтропии законы иерархии и истории. Вообще, разбросанные по всему тексту манифестации собираются в непротиворечивую и узнаваемую идеологию преодоления — идеологию беспредельных возможностей самодостаточного человеческого разума, постоянно превозмогающего даже собственные пределы.
Любой живой организм — это фильтр и плотина энергии, противодействующая второму закону термодинамики или энтропии путем создания структуры, путем великого усложнения простых минеральных и газовых молекул
Однако Ефремов не просто отказывается от такого инструмента, но заменяет его на прямо противоположный — вместо «своего» и понятного посредника вводит в повествование рамочные фигуры абсолютной чуждости, непроясненной тьмы; утопический мир на этом фоне приближается к читателям, появляются ресурсы для его присвоения, восприятия в качестве нестрашного, комфортного, рационального, человечного
ерный крест упоминается в романе еще раз, в совсем другом контексте и в другом эпизоде: Дар Ветер, один из главных героев, не без смутного трепета вспоминает картину, изображающую тоскливое прошлое его русских предков, — в описании унылого и одновременно притягательного пейзажа «древнего мастера» опознается «Над вечным покоем» Исаака Левитана; внимание Дар Ветра в числе прочего п
Черный крест упоминается в романе еще раз, в совсем другом контексте и в другом эпизоде: Дар Ветер, один из главных героев, не без смутного трепета вспоминает картину, изображающую тоскливое прошлое его русских предков, — в описании унылого и одновременно притягательного пейзажа «древнего мастера» опознается «Над вечным покоем» Исаака Левитана; внимание Дар Ветра в числе прочего привлекают покосившиеся кресты на маленьком кладбище и тонкий крест на куполе старой церкви, «чернеющий под рядами низких тяжелых туч» (Там же: 109). На мой взгляд, стоит, не вдаваясь в досужие домыслы, зафиксировать этот топос смерти, но прототип черного креста с Темной планеты искать все же в ином месте: его широкие лопасти больше напоминают немецкие Железные кресты — вероятно, один из самых узнаваемых для автора и первых читателей «Туманности» символов абсолютного зла и абсолютного врага. Собственно говоря, черный крест «неизъясним», непредставим в качестве инопланетного диковинного животного постольку, поскольку «для человеческого воображения» он не что иное, как символ.
едва различимая тревога, побуждающая увидеть территорию позднесоветского города как утопическое пространство (