автордың кітабынан сөз тіркестері Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката
Как говорит один мой знакомый: «Икона очень редкая и старая, скорее всего, XIV век, может быть, начало XV века. При желании точную дату можно выяснить у автора. Он еще жив».
1 Ұнайды
Меня немного коробит от вашего советизма «сколько времени». Это же неправильная постановка вопроса. Времени может быть мало или много. А вот спросить «который час?» – это намного точнее
1 Ұнайды
Геополитические перипетии Европы были всегда интересны иллюстрацией смены национальных предпочтений института горничных во Франции. Вплоть до сороковых годов XX века это были в основном сами француженки. В большинстве своем выходцы из довольно сурового региона под названием Бретань. Жены, дочери, сестры, вдовы рыбаков и других детей моря были в течение веков трудолюбивы и чистоплотны. К тому же скалистая Бретань была бедна и на редкость промозгла девять месяцев в году, это и гнало женщин в большие города на заработки. Надежда на то, что в двадцатых годах в богатых домах столицы Франции бретонок немного сменит русская эмиграция из большевистской России, никаким образом себя не оправдала. Наши дамы прислуживать не могли и не хотели. Причем совсем не хотели. А если по-честному, то и не очень-то и умели. Noblesse oblige. Или по-русски – «благородное происхождение обязывает» ничего не уметь делать руками. А так как благородными себя считали абсолютно все и даже совсем не благородные, то горничных из наших женщин не получилось… Ну и хорошо.
У меня на даче висит небольшая картина в широкой раме. Это портрет Kiki de Montparnasse 1918 года кисти Моисея Кислинга. Шедевр живописи недавно выставлялся в Париже, Берлине, Флоренции и в Москве в галерее Егора Альтмана. Картина фигурировала на афише выставки и на обложке каталога. Никому и невдомек, что в полой рамке находится маленькая записка на фиолетовой бумаге: «Подарок Александру Добровинскому от Виолетты-Дорит Пахомовой, урожденной Стемлер, и ее супруга Виктора Пахомова. С очевидного согласия семьи Гольденбергов. Декабрь, 1976 год»
За соседним столом нежно держались за руки. Слева кучерявый толстяк рассказывал какую-то забавную историю, вызывая громкий смех у компании друзей. Чуть дальше сидела группа молодых людей с малышом, которому надо было давно спать. Двое мужчин сзади нас обсуждали выбор вина к только что заказанным устрицам. Когда-то здесь сидели Кики, Пабло Пикассо, Кислинг, Шагал[52], Луи Арагон[53], Эльза Триоле[54], Эдит Пиаф, Эрнест Хемингуэй, Марлен Дитрих, Александр Вертинский… Но самым главным является то, что на протяжении уже более тридцати лет в зеркале напротив меня не мелькнул ни один человек в нацистской форме…
Это время растянулось на три часа. Я влюбился в эту уже далеко не молодую женщину даже не через пять минут после начала разговора, а сразу, наповал и уже навсегда. Эти искрящиеся молодостью и озорством шоколадные глаза, эта восхитительная шкодная улыбка, голос, чувство юмора, проникновенная манера слушать и смотреть. О, как я понимал Аристида Майоля! За час она рассказала мне все об Иосифе Гольденберге, о его семье, о коллекции, о судьбе. Потом мы развешивали картины, дурачились, смеялись, отбивая себе пальцы. Мы были знакомы несколько часов? Никогда в жизни. Я знал Дину всю жизнь, а она меня.
– У вас есть ваза? – Это была домашняя заготовка. На русском должно быть полегче. – Этот букет для вас.
– Ваза есть. Но для тебя нет. Не стоило тратить деньги, мой мальчик. Ты художник? Покажи свои работы, и я скажу тебе, есть ли у тебя будущее или есть шанс записаться в профсоюз маляров. Между прочим, востребованная профессия. Дай сюда папку! Это же мое призвание – торговать картинами и выводить в мир таких стеснительных недоделков, как ты. У тебя есть девушка?
– Есть.
– Отдай ей цветы и скажи, что ты придурок. От моего имени. Не забудь. Я проверю.
Около двенадцати мы поехали с дядей получать его «Альфа Ромео». Красивая машина. Красного цвета. Кабриолет. Не иначе как у дяди новая девушка. Седина в бороду, бес в ребро. Интересно, у меня будет красная машина в его возрасте?
Они горели, как горит свеча с двух сторон, ярко, ослепляя собой все вокруг. Им завидовали и ими восхищались все, включая полицейских, официантов, таксистов, булочников и стекольщиков. А потом… потом закончились лучшие в их жизни семь лет, и любовь умерла. Как-то сразу и совсем. Как будто ее расстреляли за предательство. Осталось одно творчество. Потому что любовь творит сама, не спросив ни у кого разрешения, а художник лишь кисточка в ее руках.
– Сколько стоит эта картина, мадам? – К двум октавам выше предыдущей беседы прибавился еще «перст указующий».
– Ой, я не знаю. Всеми ценами владеет мой муж. Сейчас спрошу.
И дальше также на французском:
– Дорогой, скажи, сколько стоит эта желтая картина в углу над столом?
Громкий голос сверху:
– Какая корзина?
– Извините, он ничего не слышит. Оторвись уже от своих бумаг. Картина желтая, в углу над Александром! Сарай или свинарник.
– А… подожди. Мы ее купили в шестьдесят втором за восемь тысяч. Десять – крайняя цена, дорогая. Не отвлекай, я весь в бухгалтерии.
И вот тут, обернувшись к покупателям, сморщив лицо до неузнаваемости, Виолетта внезапно для дальнего родственника из России спросила:
– Простите, я не расслышала, что муж сказал. Четыре тысячи?
Я сидел каменный, как Наполеон на лошади в противоположном углу магазина.
В красивом венецианском зеркале отражались лица покупателей.
У мужчины слегка дрогнул глаз. Что же касается дамы, то она, едва одернув своего спутника, быстро сказала:
– Да, мадам. Франсуа, отсчитай четыре тысячи. Заворачивать не надо, мы очень торопимся.
Когда колокольчик на двери обозначил, что пара исчезла с глаз, Виолетта, показывая «родственнику из России» оттопыренный большой палец, крикнула мужу наверх:
– Запиши! Рухлядь с блошиного рынка, которую ты купил месяц назад за пятьсот франков, продана за четыре тысячи!
– Что ты орешь? Я все слышал. Александр подумает, что я действительно глухой. Пойдем съедим по салату в кафе за углом. Саша, ты с нами?