II. Нимфа приподняла голову

Было будничное утро. Приказчики и мальчики купца Трифона Ивановича Заколова ушли в лавку. Сам старик Заколов посидел-посидел около потухшего самовара и, кряхтя и потирая поясницу, перешел к письменному столу, где раскрыл торговую книгу и, глядя в нее, стал звякать на счетах. Показалась кухарка Акулина, остановилась в дверях и, потирая дверной косяк рукою, улыбалась. Одета она была во все праздничное и сияла свежестью и красотой.

– Своими занятиями занимаетесь? – проговорила она.

Хозяин обернулся к ней вполоборота и отвечал:

– Да… Но теперь мне некогда.

– Будто? А вы серьезность-то бросьте и посидите со мной. Мне вам что-то сказать надо.

– После, после поговорим.

– А если мне хочется сейчас поговорить?

– Мало ли что! А ты поди в кухню и подожди.

Акулина не уходила, сделала маленькую паузу и сказала:

– Чтой-то как будто вы третьегоднясь и вчерась были совсем не такой. Те дни ластились, а теперь вон гоните.

– Не гоню я, а, видишь, занят делом, – проговорил хозяин.

– Дело не медведь, в лес не убежит. Сем-ка я около вас присяду.

– Нельзя, нельзя теперь. Я тебя потом позову.

– Что мне потом?

Она опустилась около стола на стул. Старик хозяин посмотрел в ее сторону и поморщился. Она протянула руку, сбила у него на голове прядь волос, которой было прикрыто сбоку голое темя, и пробормотала:

– Полноте вам серьезность-то из себя строить!

Хозяин вспыхнул.

– Ну чего ты балуешься-то, дура! – сердито сказал он и стал поправлять волоса.

– Уж и дура! Два дня была Акулина – красота писаная, а теперь дура.

– Ты приходи тогда, когда тебя позовут, тогда и будешь красотой писаной.

– Ох, какие разговоры! Что-то уж не командовать ли вы мной хотите? Ведь, кажется, не муж. А вот хочу сидеть и буду сидеть.

Хозяин широко раскрыл глаза и в удивлении посмотрел на Акулину.

– Должны любить. Уж теперь аминь. Сами мне смелость дали, – продолжала она.

– Послушай, Акулина Степановна… – начал строго хозяин, но Акулина улыбнулась во всю ширину лица и шутливо мазнула его ладонью по носу.

Строгость старика была парализована. Он осклабился.

– Ну, баба! – произнес он. – Не знал я за тобой таких качеств. Смотри-ка как развернулась!

– Да я всегда такая была, а известно, уж коли в людях живешь, то боишься. Слушайте-ка, что я вам сказать хочу. Я хочу, чтобы мне завсегда с вами вместе чай пить, даже и при приказчиках. За одним столом то есть. И утром, и вечером.

– Выдумай еще что-нибудь!..

– А что ж такое?

– Да ведь ты на меня мараль наведешь. Живу я тихо, солидарно, приказчики видят во мне большое основание, а тут уж тень будет.

– Эка важность! Что вы, девушка, что ли! Да нынче и девушки тень на себя наводят.

– Нет, Акулина, этого невозможно. Я ведь тебе сказал, чтобы ты переехала на отдельную квартирку. Будешь ты жить отдельно в двух горенках, и буду я к тебе приходить, и буду с тобой чай пить. А здесь невозможно. Зазорно. Переезжай на квартирку.

– Одна-то? Нет, я не хочу от вас уходить. Благодарю покорно. Я хочу при вас быть.

Старик вздохнул.

– Утром, когда приказчики в лавку уйдут, ты можешь со мной чай пить, – сказал он.

– А вечером? По вечерам-то мне и скучно одной.

– Вечером невозможно… Вечером нельзя.

– А я приду и сяду – вот и будет можно.

– Слушай! Ты этого не делай! Ты не раздражай меня, не доводи до ссоры, – заговорил хозяин и, поднявшись со стула, в волнении заходил по комнате.

Акулина заморгала глазами и закрыла лицо рукой.

– Обманщики! – слезливо бормотала она. – Изменники… Сами и так, и эдак, а как что-нибудь до вас касающееся, так и нельзя… Тень… Нешто на меня-то вы тень не наводите!

– Дура ты эдакая! Да ведь ты сама на себя тень наводишь! Я только и говорю тебе, чтоб приказчикам ни гугу, а ты хочешь при приказчиках со мной за стол садиться и чай пить. Нет, ты этого и думать не смей, пока здесь живешь.

– А вот буду думать! – поддразнила его Акулина. – А будете артачиться, так и не подходите тогда ко мне…

Хозяин чесал затылок.

– Да будет тебе! Угомонись… – ласково сказал он и хотел ее потрепать по плечу, но она подняла руку и ударила его по руке.

– Оставьте, коли так…

– Ну, полно, не сердись… Ну чего тут? Ну давай сейчас чай пить. Будто не все равно, что при приказчиках пить, что без приказчиков! Вот баба-то! Сама на мараль лезет.

– И хочу я, чтобы вы мне к Рождеству шелково платье подарили, – продолжала она.

– Вот насчет шелкового платья можно. Шелковое платье подарю. Мало того, не одно подарю, а два – переезжай ты только на отдельную квартиру.

– Этого я не желаю.

– Ты вот теперь простая деревенская баба, – даму из тебя сделаю, только переезжай на квартиру.

– Ни за что на свете. Нет, не перееду. И вот еще что… Дайте мне двадцать пять рублев денег… Мне к Рождеству надо в деревню послать.

– Здравствуйте! Раньше говорила, что надо только три рубля в деревню послать, а уж теперь двадцать пять.

– Надумала так – и вышло двадцать пять, – отвечала Акулина. – Ведь у меня там родные есть.

Хозяин погрозил пальцем.

– Эх, Акулина! Тебя кто-нибудь подучил на эти штуки! – сказал он.

– Кто меня станет подучивать? Сама надумала. Польские сапоги надо к празднику, – продолжала она.

– И польские сапоги? Так… Ну а как же до сих пор-то без польских сапог ходила?

– А теперь хочу. Да полноте вам скупиться-то! Эдакий богатеющий купец и такой жадный! А будете скупиться, так вот что… Будете скупиться, так я у вашего приказчика Парфена попрошу.

– И думать не смей! И воображать не смей! – заговорил хозяин. – Лучше не губи Парфена… Чуть тень на него бросишь – сейчас сгоню его по шее без расчета и буду всем рассказывать, что он на руку нечист. Пусть в деревню едет. Ну, иди и подогрей самовар. Сейчас я с тобой вместе чай пить буду.

– А сапоги?

– Сапоги будут.

Акулина взяла самовар и понесла его подогревать в кухню. Проходя мимо хозяина, она наклонилась к нему, улыбнулась, показав ряд прелестных белых зубов, и шепнула:

– Милый… Вот таких сговорчивых я люблю!

III. Нимфа голову закинула

Был вечер. В кухне Трифона Ивановича шла перебранка. Перебранивалась Акулина с хозяйскими приказчиками. Она сидела около кухонного стола, грызла подсолнечные зернышки и покрикивала:

– Щи остывши… Каша недопревши… Скажите, какие разносольники! Туда же – разносолы разбирать! Благодарите Бога, что и так-то еще кормлю… Да… Нечего тут рыло-то воротить!

– Мы не разносолы разбираем, а говорим, чтоб пища была горячая и настоящим манером сварена, – перебил ее один из приказчиков.

– Трескайте и то, что дают. Не великие господа. Скажите, какие пошехонские генералы выискались! А хотите студень жрать из мелочной по мясоедам и треску соленую с квасом в постный день?

– Не смеешь ты нам этого подавать.

– О?! А кто мне запретит?

– Как кто? Хозяин.

– Будто? Поди-ка ты, пожалься хозяину, а я посмотрю, запретит ли? Ты не дразни меня, а нет – ей-ей, весь пост на треске с квасом из мелочной лавочки проморю.

Акулина самодовольно улыбнулась и многозначительно подмигнула.

– Да что с ней, с дурой-бабой, разговаривать! – послышался из приказчицкой голос старшего приказчика. – С ней разговаривать нечего, а надо прямо идти к хозяину, да и показать ему, какими она нас щами кормила. Вот тогда он ей и задаст.

– О! Будто? Задаст… Не я ли ему задам-то?

– Да как ты смеешь такие слова, халда ты эдакая!

– А вот как смела, так и села… А за халду ответишь. Тебе же нагоняй будет.

– Не ты ли задашь?

– Хозяин задаст. В лучшем виде задаст.

– Скажите, какая королевна-недотрога!

Трифон Иванович слышал эту перебранку из столовой и молчал. Он ходил из угла в угол по комнате, ерзая войлочными туфлями, и только отдувался, тяжело вздыхая, да поскабливал затылок.

– Ах, баба! Ах, язык с дыркой! И чего это она меня и себя выдает! – произнес он наконец сквозь зубы.

– И самовар для вас ставить не буду… Да… Пусть лавочные мальчишки ставят, а я не буду, – доносилось из кухни. – Хозяину буду, а вам не буду, потому я хочу, чтобы меня не ругали, а предпочитали.

– Врешь. Поставишь! – кричал приказчик.

– Ан вот не поставлю. Вот увидишь, что не поставлю. Да вот еще что… Не смейте меня Акулиной называть. Не Акулина я вам, а Акулина Степановна.

Хозяин вздевал руки к потолку и, стиснув зубы, шептал:

– Разоблачает, подлая! Совсем разоблачает! И меня, и себя разоблачает, а ведь как просил-то, анафему, чтобы перед приказчиками все было шито и крыто! Вот после этого приголубь глупую бабу.

Перебранка утихла.

«Ну, слава богу, угомонилась…» – думал Трифон Иванович, но каково же было его удивление, когда Акулина вошла в столовую и, вся в слезах, опустилась на стул.

Трифона Ивановича даже ударило в пот. Он подскочил к ней и тихо заговорил:

– Что ты! Что ты! Зачем ты сюда пришла? Иди с богом в кухню… Ведь приказчики дома… Ведь я просил тебя, чтобы при приказчиках ты на меня тень не наводила.

– А на меня тень наводят, так это ничего?

– Кто на тебя тень наводил? Уходи ты поскорей с богом… Расселась и плачет.

– Да как же не плакать-то, коли ваши приказчики халдой меня называют. Никогда я халдой не была, да и не буду. У меня муж есть… Я женщина настоящая, замужняя. Поди-ка да пугни их хорошенько, разругай…

– Ладно, ладно… Я скажу им, чтобы они не ругались; только ты, Акулинушка, уходи, пожалуйста, в кухню!

– В кухне они опять будут ругаться, а я не желаю от них таких слов слушать.

– Не будут они ругаться, не посмеют. Уходи только.

– Зачем же я буду уходить, коли я с вами хочу?.. Они вон самовар требуют, а я самовара им ставить не желаю. Пусть сами ставят.

– Да что, у тебя руки-то отсохнут, что ли?

– Не отсохнут, а не желаю. Кабы они были учтивые, а то они охальники.

– Поди, Акулинушка… Не срами меня, не наводи перед приказчиками на меня тень. Ну, будь умница.

– Сходи в приказчицкую и разругай их, тогда уйду, – говорила Акулина.

– Ах ты, господи! Вот наказание-то! – всплескивал руками Трифон Иванович. – Ну ладно. Ты ступай, а я за тобой следом.

Акулина отерла слезы и лениво поднялась со стула.

– Милый! – проговорила она, бросая нежный взор на хозяина. – Как бы я с тобой вместе чайку-то напилась, чудесно.

– Нельзя, Акулинушка, нельзя теперь. Чайку мы с тобой вместе завтра поутру напьемся, когда приказчики в лавку уйдут, а теперь нельзя.

– Как нельзя? Можно… Завсегда можно. А значит, не любите меня, коли говорите такие слова…

– Иди, иди, милая… – проталкивал ее Трифон Иванович за плечи из столовой.

– Да ладно уж, уйду, только ступайте и приказчикам задайте за меня гонку.

Акулина удалилась. Трифон Иванович еще раз тяжело вздохнул, отер платком выступивший на лбу пот и, с минуту погодя, направился в приказчицкую.

– Что это у вас за шум тут? – начал он, смотря куда-то в сторону. – Все с Акулиной перебранка. Чтоб я не слыхал больше ругательств! Слышите?

– Да как же ее не ругать-то, Трифон Иваныч! – возразил старший приказчик. – Во-первых, она щи сегодня подала такие, что ложкой ударь, так и то пузырь не вскочит, а во-вторых, когда мы ей стали говорить, так она еще сама же нас изругала. Вы извольте посмотреть щи – собака хлебать не станет. Да еще грозится, что на треске весь пост нас проморит.

– Не посмеет она этого.

– И еще похваляется, что самовара нам ставить не будет.

– Ну, довольно, довольно! Что такое самовар! Самовар может и мальчишка поставить. Женщина тоже устать может. Ведь женщина – не мужик.

– Хорошенько их, Трифон Иваныч, хорошенько! – заговорила Акулина, появляясь в дверях, но хозяин повернулся и вышел из приказчицкой.

– Вот вляпался-то! – произносил он про себя уже в столовой. – Совсем вляпался. Подвела… В лучшем виде подвела… Теперь уж тень есть… И большая тень… И чего, дура, не едет на отдельную квартиру! Ведь умоляю переехать. Тогда бы и кухаркой перестала быть: так нет, озорничать здесь хочет. Конечно, и там шила в мешке не утаишь, но…

Трифон Иванович обернулся. В дверях опять стояла Акулина.

– Да вот еще чего я хочу, – говорила. – Я хочу, чтобы приказчики называли меня не Акулиной, а величали Акулиной Степановной. Подите и скажите им…

– Милая, это потом. Это уж завтра… Иди ты только от меня…

– Нет, нет, завтра вы забудете, а я хочу, чтобы сегодня…

– Нельзя сегодня. Уходи ты, Христа ради.

– А нельзя вам сегодня сказать, так и уходить я от вас не желаю. Сяду вот тут, да и буду сидеть.

– Ой, Акулина, не дури!

– Хочу дурить и буду дурить! – возвысила она голос и вдруг заплакала вслух.

– Тише ты, тише… Ну чего ты? Иду я к ним… Иду говорить… Уходи ты сама-то только скорее, – забормотал Трифон Иванович и поспешно выскочил из столовой.

IV. Нимфа когти расправляет

Было раннее декабрьское утро. Только еще рассветало. Приказчики Трифона Ивановича уходили в лавку и громыхали в кухне сапогами. Старший приказчик, уходя в лавку, зашел, по обыкновению, к хозяину за ключами. Трифон Иванович в халате и войлочных туфлях сидел у себя в столовой за самоваром. С потолка светила лампа. Старший приказчик поклонился хозяину и лаконически сказал:

– За ключами…

Хозяин молча встал со стула, пошел к себе в спальню и вынес оттуда ключи. Старший приказчик переминался с ноги на ногу и не уходил.

– Что тебе? – спросил его хозяин.

– Насчет кухарки-с… Насчет Акулины… Верите ли, мочи моей нет, – отвечал старший приказчик.

Хозяин вспыхнул и как-то заерзал на стуле.

– Ну, ну, ну… Ты уж наскажешь, – пробормотал он.

– Помилуйте… Всякую пищу подает на манер как бы псам… Самовара не ставит, ну да самовар – бог с ним, самовар и мальчики поставят, – а она посуду не моет, на стол не накрывает. Уж ежели мальчики всполоснут тарелки и стаканы, то еще туда-сюда, а не всполоснут – так на грязных и ешь.

Хозяин смотрел куда-то в сторону.

– Я говорил ей… но она сказала мне, что нездорова. Ведь может же женщина заболеть… – проговорил.

– Какое-с! Что вы! Вчера вы изволили быть вечером в гостях, так без вас целый вечер песни распевала.

– Песни ничего не обозначают. А что до болезни, то она женщина замужняя, к нам из деревни от мужа приехала. Почем ты знаешь, может быть, она беременна, может быть, ей не под силу работать. Надо тоже по-человечески…

– Воля ваша-с… А только и самовары у нас ставят мальчики и посуду моют мальчики. Все мальчики… Даже пол метут они.

– Эка важность! Обломятся у них спины-то от работы, что ли! Не генеральские дети. Даже лучше, ежели по домашеству занимаются.

– Меня все приказчики просили вам доложить. Очень уж обижаются.

– Ступай!

Старший приказчик почтительно поклонился и вышел. Хозяин вздохнул свободнее. Он радостно потер руки, прошелся по столовой, отворил дверь в кухню и крикнул:

– Акулинушка! Иди сюда со мной чайку попить! Приказчики уже ушли в лавку.

– Я сплю… – послышался женский голос из кухни.

– Как спишь? В восемь-то часов утра спишь! – удивился Трифон Иванович.

– Захочу, так и еще дольше просплю. До двенадцати часов досплю… слышите, вы там как хотите, а я сегодня ни нам, ни приказчикам стряпать не буду.

– То есть как это не будешь стряпать?

– Очень просто… Не стоите вы этого… Меня не хотят предпочитать, и я не хочу предпочитать. Где хотите, там и обедайте.

– Да полно, матка, что ты! Что за капризы такие… Вставай да иди в столовую чай пить.

– Благодарим покорно.

– Иди скорей. А то самовар остынет. Я нарочно не пил и ждал тебя. Иди.

– Зачем баловать? Не стоите вы этого… Пейте одни.

– Да что такое случилось? Что я тебе сделал?

– Очень просто. Никто меня здесь не уважает, никто не предпочитает, всякий норовит обидеть, всякий норовит что-нибудь подпустить супротив меня.

– Полно, полно… Это тебе только так кажется. Одевайся и иди сюда.

– Да я в одеже сплю… Мне нечего одеваться.

– Так иди же… Не упрямься.

– Просите получше, так, может быть, и приду на минутку.

– Да ведь уж я и так прошу учтиво.

– Нет, вы скажите: иди, мол, милая Акулина Степановна, чай пить. По имени и по отчеству назовите.

Трифон Иванович поморщился.

– Блажишь ты, я вижу, – пробормотал он. – Ну, да ничего, так и быть, потешу тебя. Акулина Степановна! Иди чай пить…

– Ну, вот так-то ладно. Так я люблю.

– Идешь?

– Погодите… Дайте сапоги польские надеть.

В кухне за перегородкой послышался скрип кровати, и через минуту в дверях столовой показалась Акулина, как и всегда, свежая, бодрая, румяная. Она хотела сделать серьезное лицо, но улыбка так и сквозила на ее губах.

– Что это ты сегодня капризничаешь? И как тебе не стыдно? – встретил ее Трифон Иванович и покачал головой.

– Хорошие-то да добрые люди, которые ежели дамой интересуются, те говорят при встрече: с доброй утрой… – сказала она. – Вон я у немца из конторы жила… На русской он был женат… Так тот всегда своей даме: «С доброй утрой»…

– Ну, с добрым утром тебя, с добрым утром… Садись. Налить тебе чайку-то?..

– Не хотела я уж вас баловать, – отвечала Акулина, садясь к столу, – ну, да уж бог с вами. А только это в последний раз, коли меня в доме предпочитать не будут. Так вы и знайте.

– Да кто тебя, милая, не почитает! Живешь ты по своей воле, что хочешь, то и делаешь.

– А приказчики на меня фыркают. Зачем они фыркают?

– Ах, Акулина, Акулина! – вздохнул Трифон Иванович.

– Акулина Степановна я, а не Акулина, – поправила его кухарка.

– Ах, Акулина Степановна! Нельзя, милая, жить на кухарочном положении и требовать себе почитания, как хозяйке. Ведь я предлагаю тебе переехать на отдельную квартирку. Там ты наймешь себе кухарку, и будет она почитать тебя за хозяйку.

– А я не хочу переезжать… Я хочу, чтобы с вами… чтобы вы здесь мне кухарку наняли.

– Но тогда что же ты сама-то будешь? Что приказчики подумают?

– А я буду на манер ключницы. У вдовых людей всегда ключницы, а вы вдовый… А над кухаркой я буду командовать. А что приказчики подумают – плевать мне на них. Я хочу только, чтобы они меня предпочитали.

Трифон Иванович тяжело вздохнул и, пощипав седенькую бородку, произнес:

– Ах, Акулина Степановна, чего ты просишь! Не дела ты просишь!

– А не дела, так нечего меня и чай пить звать.

Она быстро поднялась со стула.

– Постой, постой… Куда ты? – остановил ее Трифон Иванович, тронув за рукав.

– За постой-то деньги платят, – сострила она и ударила его по руке.

– Посиди, Акулина Степановна. Ну полно тебе… Может быть, как-нибудь и сговоримся.

– Да что «посиди»! – опустилась она снова на стул. – С немой дурой, кажется, легче сговориться, чем с вами. Вы вот обещали приказчикам приказать, чтобы они меня Акулиной Степановной величали, да так и не сказали. На посуле-то вы, как на стуле.

– Скажу, скажу. Сегодня же вечером скажу.

– Ни за что не поверю, пока сама не услышу, как будете говорить. И я хочу, чтобы этот разговор был при мне.

– Да ведь тогда сейчас тень на меня наведется, сейчас все обозначится…

– А что вам до тени? Вы не девушка. Вот я и мужнина жена, да тени не боюсь.

– Садись ближе и потолкуем, как бы нам все это получше сделать, чтобы заставить приказчиков Акулиной Степановной тебя величать.

– Да что тут думать! Цыкните на них хорошенько – вот и весь разговор.

– Садись же поближе… – повторил Трифон Иванович.

– А вы прежде заслужите, потом и требовайте, – кокетливо отвечала Акулина, кивнула головой, но с места не двинулась.

– Да уж заслужу. Обещаюсь заслужить.

– А вот когда заслужите, тогда и разговор другой.

– Ну, я сам к тебе подвинусь поближе.

– Пожалуйста, пожалуйста…

– Ну, полно… Сиди смирно… Пей чай-то… А мы вот сейчас, сидя рядком поговорим ладком, как нам с приказчиками-то… Да не серьезничай! Ну, полно… Зачем ты серьезное-то лицо?.. Ну, улыбнись, ну, покажи зубы…

Трифон Иванович взял Акулину за руку.

– Какие вы, право… Ну, как я могу улыбаться и зубы показывать, коли у меня на душе тошно, – отвечала она и улыбнулась во всю ширину лица, показав ряды белых, как перламутр, зубов.

– Вот, вот… Ну, спасибо! – заговорил он, взял Акулину за обе руки, посмотрел ей в глаза и со вздохом произнес: – Эка ты баба-то какая распрекрасная да занятная! Какой хошь серьезный и деловой человек будь, ты и того с ума сведешь своей красотой! Ну, улыбнись еще, улыбнись… Покажи ямочки на щеках… Вот так, вот так… Хе-хе-хе…

И Трифон Иванович засмеялся старческим, дребезжащим смехом.

V. Нимфа когти расправила

Акулина сидела с Трифоном Ивановичем за самоваром и говорила:

– Что ж вы варенье-то из шкафа не выставляете? Я хочу, чтоб каждый день с вареньем чай пить.

– Сделай милость, Акуличка, поди и возьми себе в шкафу варенье. Шкаф отперт, – отвечал Трифон Иванович, млея около Акулины.

– Мне лень. Подите и принесите сами.

– Ах, какая ты требовательная! Ну да изволь…

– А отчего же мне не быть такой? За что же нибудь я старика полюбила.

– Ну уж… Будто я такой старик?

– А то как же… Вон у вас овчина-то на голове вся облезла даже. Зубов нет. Вместо зубов на манер как бы два пня гнилых. Слышите, я хочу, чтобы мне каждый день, утром и вечером, без вас и при вас чай внакладку пить.

– Сделай одолжение.

– И чтобы уж самой сахаром распоряжаться. Я и приказчикам буду выдавать… Давайте-ка сюда ключи. Давайте, давайте… Нечего тут…

– Да ведь у меня тут ключи и от комода с бельем.

– Когда белье понадобится, то у меня спросите.

– Полно, Акулинушка, неловко.

– Говорят вам, давайте. Это еще что за мода артачиться! Ну вот, я теперь ключница. Так вы ужо вечером приказчикам скажите, чтоб они меня ключницей предпочитали и Акулиной Степановной звали. «Я, мол, сам ее за ключницу предпочитаю и Акулиной Степановной называю, так и вы обязаны».

– Ох, что ты со мной делаешь, – вздохнул Трифон Иванович.

– И уж сегодня я вам стряпать не буду, так вы и знайте. Мне самой стряпни не надо, я и кофею с булками напьюсь, а вы ежели хотите хлебать, то посылайте для себя и для приказчиков за хлебовом в трактир. А завтра нанимайте себе кухарку, и пусть она стряпает, а я над ней буду командовать.

– Акулинушка!

– Нечего тут «Акулинушка»! Давно знаю, что я Акулинушка. Двадцать четвертый год Акулинушка. И желаю я, чтоб мне каждый день в польских сапогах ходить.

– Хорошо, хорошо… А только вот что ты самовольно в ключницы навязываешься и сегодня стряпать отказываешься… Ах, разоблачаешь ты меня перед приказчиками!

– Ну что ж… Не любо в ключницы, так я и совсем уйду… – нахмурилась Акулина.

– Нет, нет, я ничего… А только…

– Что «только»?

– Переезжай на другую квартиру… Там у тебя и кухарка будет, и варенье, и сапоги польские. Шубу лисью с шелковой покрышкой даже тебе сделаю.

– Шубу лисью я и здесь хочу… Вот вы обещались мне к празднику хороший подарок – вот шубу лисью и подарите.

Трифон Иванович задумался.

– Ты уж вот что сделай… Я тебе дам денег сейчас, а ты мне передай эти деньги при приказчиках, будто ты их сама на месте накопила, а я тебе на эти деньги и куплю шубу, – сказал он.

– Ну ладно. Давайте же денег скореича.

– Да ведь еще успеется.

– Нет, уж коли сказали, то сейчас давайте. Давайте, давайте.

– Экая ты какая!

– Какая? Не нравлюсь, так поклон, да и вон, Питер не клином сошелся. Пойду в такое место, где меня предпочитать будут.

– На, возьми… Что мне с тобой делать!

Хозяин сходил в спальню и принес деньги, кухарка пересчитала и сказала:

– Только-то? Всего тридцать рублев? Какая же на эти деньги шуба!

– Это я так только, для видимости, чтоб тебе было что мне передать, а я уж прибавлю на шубу.

– Экий вы сквалыжник!

– Не бойся, я тебе хорошую шубу куплю.

– Ну, то-то. Худую-то я не приму. Я хочу такую шубу, как вот у нашей попадьи.

– Да ладно, ладно. Ну пей чаек-то, пей, а то остынет. Ах, Акулина, Акулина! Совсем ты меня в руки забираешь! – вздохнул хозяин.

– Да вам так и надо, – улыбалась Акулина.

– Нет, не надо этого, а магнит в тебе уж очень велик. Меня жена в руки не забирала, а ты вот и не жена, да…

– Так ведь то была жена. Нешто жены когда посмеют?..

– Я над женой-то как командовал! Слова пикнуть не смела.

– И мой муж надо мной командовал, когда вместе жили, даже бил, коли когда хмельной – это уж такое обнаковение. Слышите… И вот еще что: вы купите побольше подсолнухов да кедровых орехов. Я хочу каждый день грызть.

– Насчет этого, брат, сделай одолжение. Сколько влезет, – отвечал хозяин. – А только вот насчет прочего-то…

Акулина вспыхнула и насупила брови.

– Странное дело! – воскликнула она. – И зачем разговаривать, коли я не согласна! Что я сказала, тому и быть так. И вот еще что… Я не желаю, чтобы у нас приказчик Андреян жил.

– Что ты, что ты! Да это честнейший малый. Он у меня с мальчиков живет.

– Пересмешник. Он-то всему супротив меня и заводчик. Расчет с паспортом ему в зубы и вон… Пусть едет в деревню.

– Это уж, Акулинушка, слишком… Этого нельзя. Ведь он на деле.

– Ну, как хотите.

Акулина отвернулась от хозяина и заморгала глазами.

Через минуту послышались всхлипыванья. Хозяин залебезил около Акулины.

– Акулинушка, матка! Что с тобой? Полно, полно… Не дури.

– Отстаньте вы от меня! – крикнула она и ударила его по руке.

– Стоит ли плакать! Ну, выпей сладенького чайку.

– Провалитесь вы с чаем-то вашим!..

Она толкнула стакан, и он полетел на пол, разбившись вдребезги.

Трифон Иванович разводил от удивления руками.

– И как только тебе не стыдно так ломаться!

– Раздразните, а потом: как тебе не стыдно! Старый черт!

– За что же это так? – удивленно выпучил глаза Трифон Иванович.

Он еще в первый раз слышал от своей кухарки ругательства.

– А за то, что вы озорник, – отвечала она. – Я прошу, прошу, а вы не хотите… Коли я прошу что, то уж надо сделать, так вы и знайте.

Кухарка продолжала плакать.

– Да сделаемся, не плачь только, – суетился около нее хозяин.

– Что «сделаемся»? – спросила она, посмотрев на него мокрыми, заплаканными глазами.

– Да вот насчет приказчика-то…

– Мне этого мало.

– Чего же ты еще хочешь? Ведь уж, кажется, со всем я согласился, насчет чего ты просила.

– Вы изменщики… Вы забывальщики… Вы наобещаете, а потом и жди от вас год суббот обещанного. Наклонитесь-ка сюда, и я вам скажу, чего я хочу.

Хозяин наклонился. Акулина обняла его за шею и взглянула на него полуплачущими-полусмеющимися глазами.

– Милый… Помнишь, ты обещал меня из бабы дамой сделать? Так сделай поскорей… – сказала она. – Я ужасти как хочу поскорей дамой быть.

VI. Нимфа когти запустила

Вечером, когда Трифон Иванович вернулся из лавки, в квартире его был страшный переполох. Два дворника перетаскивали кровать Акулины из кухни в небольшую комнатку об одном окне, находившуюся около столовой и до сего времени служившую Трифону Ивановичу как бы кабинетом. Здесь лежали торговые книги Трифона Ивановича, здесь он щелкал на счетах, стоя около высокой, потемневшего красного дерева конторки, здесь он отдыхал после обеда на жесткой клеенчатой кушетке. Кушетка из комнаты была уже вынесена и помещалась в столовой. В столовой же у окна стояла и конторка с книгами. Акулина ходила по комнатам и командовала дворниками. Увидав такое перемещение, Трифон Иванович даже обомлел. Он было вспылил, хотел ругаться, но, покосившись на дворников, сократил себя. Его ударило в пот, руки дрожали. Он не ожидал такого поступка от Акулины.

– Акулина Степановна! Матка… Что же это ты?.. С какой стати? – начал он тихо.

– А что такое? Уж не в кухне ли мне спать прикажете, коли ключницей сделали? – отвечала Акулина. – Благодарю покорно. Там из-под дверей с лестницы дует ужасти как, да по утрам и дворники, когда приносят дрова, то громыхают ими так, что хоть мертвого так разбудят. А здесь чудесно мне будет. Комнатка все равно даром пропадала.

– Как даром? Тут был у меня на манер как бы кабинет. Я здесь по торговле счеты сводил.

– По торговле счеты сводить и в столовой можете… Столовая комната большая, в ней не только счеты сводить, а и в свайку играть, так и то впору.

Трифона Ивановича всего как-то покоробило, и он пожал плечами.

– Однако это, знаешь, того… – произнес он.

– Нечего тут «того»! Вы вот дворникам-то лучше скажите, чтобы они меня как ключницу вашу предпочитали и Акулиной Степановной звали, – перебила его Акулина.

Трифон Иванович был как на иголках. Он даже не раздевался, а как был в шубе и шапке, так и ходил по комнатам, хотя до сего времени, приходя к себе с улицы в комнаты, первым делом снимал шапку и крестился на образа. Он хотел что-то возразить Акулине, но не мог и только пошевелил губами.

– Кузьма! Пантелей! Подите-ка к хозяину… Он вам что-то сказать хочет! – кричала дворникам Акулина. – Ну, вот они, Трифон Иваныч… Скажите насчет предпочитания-то.

– Да, да… Человек я старый, вдовый… а тоже у нас хозяйство… так вот я Акулину Степановну в ключницы… так как она все-таки баба замужняя… – бормотал он.

– Дама теперь, а уж не баба… – поправила Акулина. – Ну а насчет величанья-то?..

– Да, да… И уж прошу Акулиной Степановной ее звать, потому, так как она своим хозяйством жила, то и мое хозяйство будет теперь вести.

– Чего еще лучше… Знамо дело, коли торговый человек целый день в лавке, так уж ему не до хозяйства… – отвечали дворники.

– Дайте им, Трифон Иваныч, на выпивку по двугривенничку! – командовала Акулина. – Дали? Ну, вот и чудесно. А теперь, Кузьма, сундук надо мне из кухни сюда перетащить. Трифон Иваныч комод мне для нарядов купит, а в сундук я буду всякое старое тряпье складывать.

Начали перетаскивать сундук. Акулина шла сзади и говорила:

– Вот поедут наши земляки из Питера, так все свое старое тряпье в деревню ушлю. Там у меня племянница есть одна бедненькая, так ей взаместо приданого. Что же вы, Трифон Иваныч, стоите в шубе и шапке, как полуумный какой! Раздевайтесь да идите в кухню с новой кухаркой рядиться. Там у меня землячка сидит. С ней и порядитесь. Да вон она.

Из кухни выглядывала рябая пожилая баба с кривым глазом и, держась рукою за подбородок, кланялась.

– Да что мне рядиться-то? – говорила она. – Коли хозяину по нраву я, то какой с тобой раньше у него уговор был, тот пускай и мне будет, а я уже заслужу.

– А и то правда… Я ведь уж сказала ей… – подхватила Акулина, обращаясь к хозяину. – Она женщина непьющая, старательная, работящая, зовут ее Анисьей, паспорт ейный при ней. Снимай, дура, с хозяина шубу-то да отдай ему паспорт.

Трифон Иванович беспрекословно дал новой кухарке снять с себя шубу, снял шапку, но все еще стоял посреди комнаты, как ошалелый.

– Переоблакайтесь скорей в халат-то свой. Чего так зря стоять, словно будто несолоно хлебавши! – крикнула на него Акулина.

– Что ты со мной наделала, дура ты эдакая! – прошептал он, покачав головой.

– Ну уж… Что уж… Об этом потом, на досуге бобы-то разводить будем, а теперь идите и переоблакайтесь в халат! Анисья! Ставь им самовар. Они об эту пору всегда чай пьют.

– Однако!.. – пробормотал себе под нос Трифон Иванович, бессмысленно смотря куда-то в одну точку, покрутил головой и, наскабливая затылок, поплелся к себе в спальню переодеваться в халат.

Дворники ушли, но пришли из лавки приказчики. Трифон Иванович видел их удивление по поводу перемещения Акулины из кухни в кабинет, слышал их перешептывание по этому поводу, и его ударяло то в жар, то в холод. Надо было придумать какое-нибудь объяснение для приказчиков.

– Совсем на меня тень навела! Вконец тень напустила! – шептал он сквозь зубы и при этом сжимал кулаки. – Ну, баба! Черт какой-то, а не баба… Главное, ничем ты ее теперь не урезонишь, а прежде смотри какой тихоней была.

Тяжело вздохнув, он вышел в приказчицкую и, не смотря никому из приказчиков в лицо, а потупившись в пол, начал:

– Ну, вот все обижались на Акулину, что и такая она, и сякая, что и самовар вам не ставит, что хлебово плохое варит, так нанял я вам другую кухарку. Не стоите вы этого, по-настоящему не следовало бы вас баловать, жеребцов стоялых, ну да уж добр я… Старайтесь только насчет торговли, чтобы все как следует. Новая кухарка уж будет все в порядке делать, потому за ней ключница будет присматривать. Я Акулину в ключницы взял.

– Так-с… – проговорил кто-то.

Трифон Иванович поднял голову и сверкнул глазами.

– Что «так»? Ты выслушай прежде до конца, а потом и говори «так»… – накинулся он на приказчика и продолжал: – Акулина – женщина хоть и молодая, но сырая, так где же ей, чтобы полы мыть или там прочее… Это ей не под силу… А вот присматривать она может… Да и давно я воображал о ключнице. Человек я вдовый, старый… Где же мне за хозяйством уследить! А она уж уследит. Она женщина замужняя и в деревне свое хозяйство имела. В кухне ей места не было, так я теперь ее в горницы перевел и отдал ей маленькую каморку. Пусть там спит. Все равно у меня эта каморка зря пропадала.

– Это точно-с. Понятное дело… Там им лучше… – отозвался старший приказчик, пожилой уже человек.

– Что «понятное дело»! – заорал на него Трифон Иванович. – Какое еще понятие нашел! А что там ей лучше или не лучше, про это я знаю! Не тебе меня учить! Я женщину для хозяйства возвысил, чтоб вам же было бы хорошо, а у вас сейчас пакость на уме, сумление… Чтобы никогда не слыхал я этого! И чтобы пронзительных улыбок никаких! А ее самое, ежели возвысил в ключницы, то почитать и уважать и Акулиной Степановной называть. Вот мой приказ.

– Слушаем-с… – послышался ответ.

Трифон Иванович повернулся и вышел из приказчицкой.

VII. Нимфа в новом теле

После объявления своим приказчикам, что кухарка Акулина произведена в ключницы и что ее уже нужно называть не Акулиной, а Акулиной Степановной, Трифон Иванович до того был расстроен и сконфужен, что не нашел ничего лучшего, как отправиться в баню. В баню он ходил после всех переполохов в своей домашней и торговой жизни и искал в бане успокоения. Когда он объявлял в приказчицкой о производстве Акулины в ключницы, Акулина стояла у дверей и подслушивала, и лишь только он вышел из приказчицкой, как она обняла его за шею, притянула к себе и прошептала:

– Милый! За это я и сама вам что-нибудь хорошенькое… Уж так буду любить, так ухаживать…

– Тише ты… Полоумная! Ну вдруг кто войдет! – довольно грубо отстранил ее от себя Трифон Иванович и тотчас же отдал приказ: – Собирай белье. Я иду в баню.

– Господи Иисусе! Да давно ли ходили в баню! – воскликнула Акулина.

– Прошу тебя, тише. И главное, не разыгрывай ты хоть при людях-то мать-командиршу.

– Да какие же тут люди… Что вы!

– А ты думаешь, приказчики теперь не будут подслушивать и следить? Поминутно будут подслушивать. Ну, иди и собирай белье!

– А я думала, что самоварчик… Напились бы вместе чайку.

– После бани чай пить буду. Как приду, так чтобы самовар был готов.

Трифон Иванович ушел в баню. По уходе его в приказчицкой начались разговоры.

– Ловко баба старика слопала! – произнес черненький, прыщавый и косой приказчик Андреян. – Вот ты и смотри на нее, на тихоню да на дуру! А ведь на взгляд дура вдоль и поперек была.

Белокурый приказчик Василий кивнул на дверь и прошептал:

– Смотри, не подслушивает ли? Живо нажалуется самому.

– А плевать я на нее хотел! Неужто ты думаешь, я ей покорюсь? Ни в жизнь не покорюсь. Для меня она как была прислужающая, так прислужающая и останется.

Приказчик Федор, носатый средних лет мужчина, отворил дверь и заглянул в коридор.

– Нет, не подслушивает, – проговорил он.

– Припри дверь в кухню, – сказал Василий. – Ведь новую-то кухарку она из своих землячек поставила. Передавать все наши разговоры станет.

Старший приказчик, Алексей Иванов, пожилой человек, только вздыхал.

– Четырнадцать лет старик вдовствовал честно и благообразно, а на пятнадцатый год вот… извольте видеть, – сказал он.

– Опутала, ловко опутала, и так полагаю, что тут без подсыпки дело не обошлось, – прибавил Федор. – Помните, пришли мы раз из лавки, а ей цыганка в кухне ворожила? Ну вот… Соль какую-нибудь и дала наговоренную. Непременно дала. А соль и не наговоренную ежели на постель человеку насыпать, то в лучшем виде его приворожить можно.

– Просто тут коварные и пронзительные улыбки… Баба она аппетитная, из себя не вредная, глазищи у ней по ложке – ну, и подъехала к старику, – пояснял Федор. – Теперь фаворитка… Фаворитка Людовика XIV. Помните, роман-то читали? Ну вот… То же самое… Коварного кардинала только не хватает.

Старший приказчик продолжал вздыхать и угрюмо ходил из угла в угол.

– Поживу, попригляжусь маленько, да ежели какие новые притеснения от нее будут, то сейчас хозяину: пожалуйте расчет… так не согласен… В деревню еду… – бормотал он.

– Почитать ее надо как хозяйку, тогда и жить будет хорошо, – сказал Василий.

– Ну, уж это ты не хочешь ли знаешь чего?! – окрысился на него старший приказчик.

Василий между тем полез в сундук, вынул оттуда присланный ему в виде гостинца из деревни мешочек с сушеной малиной и, спрятав его под пиджак, незаметно проскользнул в хозяйские комнаты.

Акулина была в столовой и ставила на стол чашки для чаепития. Василий поклонился ей, положил на стол мешочек и произнес:

– Позвольте, Акулина Степановна, от всего нашего сердца деревенским гостинцем с вами поделиться. Сушеной малинки прислали мне из деревни.

– Ну уж… Что уж… Зачем это?.. – заговорила Акулина и зарделась, как маков цвет.

– Нет, уж пожалуйте… От чистого сердца… Мне куда же?.. Мне много…

– Ну, благодарю покорно. Нате вот… Я вам по-дамски… Руку протяну. – Она протянула Василию руку и сказала: – Мерси вас.

Василий переминался с ноги и не уходил.

– Давно вам пора бы, Акулина Степановна, в ключницы-то… – сказал он наконец. – Право слово… А то что так-то зря в черном теле пропадать!

– Ну уж… Вы наскажете.

– Нет, ведь это я прямо… От души… Вот как перед Истинным… Ведь вы, верьте совести, сюжет такой, что вас в сотне поискать да поискать… И рост у вас, и дородство… Брови первый сорт… Улыбки тоже – глаза с поволокою.

Давно вам, по-настоящему, в шелках да в бархатах ходить следовало.

– Полноте вам… Да неужто это вы вправду?

– Сейчас околеть.

– Ну?! А вот Трифон Иваныч все ругается.

– Ах, не понимают они смысла… всех действий… мужчинского воображения! – вздохнул Василий. – На мой взгляд, вы дама первый сорт.

Акулина вдруг затуманилась и нахмурилась. Ей запало сомнение.

– Да уж ты не вышучивать ли меня вздумал? – спросила она.

– Насчет чего-с? – изумленно проговорил Василий.

– Да вот насчет дамы-то?

– Что вы, Акулина Степановна, помилуйте… Да смею ли я, если вы у Трифона Иваныча в таком почете!

– Ну, то-то. Смотри!

– Истинно, дама первый сорт.

Лицо Акулины опять превратилось в улыбку.

– Да неужто уж я так очень на даму похожа?

– То есть как портрет. Будто вот сейчас из фотографии от Мордомазки. Извольте на себя в зеркало посмотреть.

– Ну, спасибо, спасибо. И за малину спасибо. Я сушеную малину люблю пожевать. На вот тебе рюмочку водочки… Выпей… – предложила она. – Ключи-то ведь теперь у меня. На, выпей… Выпьешь и бараночкой закусишь. Я люблю, кто меня предпочитает. На…

Она вынула из шкафа графин с водкой и рюмку. Василий выпил.

В это время раздался звонок.

– Ну, ступай… Ступай… Иди к себе в приказчицкую: Трифон Иваныч из бани идет. Сейчас чай пить будем, – заговорила Акулина и прибавила: – А ко мне-то ты все-таки иногда захаживай.

Приказчик поклонился и исчез.

– Самовар готов? – раздался голос Трифона Ивановича.

VIII. Нимфа начинает царить

Акулина встретила вернувшегося из бани хозяина ласковая, приветливая, вся сияющая улыбкой.

– С легким паром вас, Трифон Иваныч… Давайте сюда узел-то с бельем да садитесь скорей чай пить, – начала она. – А я и лимончик вам приготовила, и полотенчико сухенькое, чтобы утираться. Все, все сделала, что вы любите.

Мрачный Трифон Иванович при виде такого привета и сияющей улыбки Акулины и сам улыбнулся.

– О, зубы, зубы белоснежные! Загубила ты меня, Акулина, своими зубами! – проговорил он, покрутив головой, вздохнул, махнул рукой и сел за стол.

– Полноте… Кто вас погубит! Вы сами всякого погубите, – шептала Акулина, умышленно уж выставляя ряд белых зубов. – Стойте, я уж чай-то разливать буду, – прибавила она. – Я сяду около самовара, а вы напротив меня…

– За хозяйку хочешь быть?

– Да ведь уж я на то и пошла, чтобы ключничать и хозяйничать. Где же вам самим-то… Вы мужчина. Мужчина по лавке, а женщина по дому… Нате-ка вам стаканчик… Кушайте.

– Слушай… Только ты при приказчиках не очень…

– Что не очень?

– А насчет того, чтобы, к примеру, хозяйку-то разыгрывать.

– О! Кто о чем, а он все о приказчиках. Дались вам эти приказчики!

– Нет, ты все-таки больше под ключницу потрафляй, а не под хозяйку.

– Да что вам, в самом деле, приказчики? Взять их скрутить, цыцнуть на них хорошенько – вот и все. А не нравится им, так помелом по шее!

– Не кричи, пожалуйста… Ну что ты кричишь!

– А чего ж бояться-то? В доме жить, да уж не сметь и слово сказать – очень даже удивительно. И что обидно, так это то, что приказчиков вы предпочитаете, а меня не предпочитаете.

– Полно, кто тебя не почитает! Ты уж и так всего меня в руки забрала, а я только об одном прошу, чтобы тени-то на меня было поменьше.

– Странное дело, как вы этой самой тени боитесь. Все тень да тень. Девушки нынче не боятся, а вы боитесь.

– Ах, какая ты, право!

Трифон Иванович опять покрутил головой.

– Не нравлюсь, так и меня по шее гоните. Старика-то такого, как вы, всегда найду.

– Зачем же гнать? Я не об этом…

– А не об этом, так и разговаривать нечего. У нас разных нужных разговоров пропасть, а вы о пустяках… Не хотите ли малинки сушеной? Это даве приказчик Василий принес. Ему прислали из деревни гостинцу, а он половину нам принес. Ах, какой учтивый и обходительный человек этот Василий!

Трифон Иванович широко открыл глава и как-то перекосил рот.

– Чего вы?.. – спросила его Акулина. – Уж не хотите ли ревновать? Смотрите у меня! Я этого терпеть не могу.

– Да нет… Зачем же он ягоды-то?..

– Даме услужить захотел. Все-таки ведь я теперь на манер хозяйки. Вот, Трифон Иваныч, уж вы там как хотите, а к Рождеству ему надо жалованья прибавить.

– Ну, уж это ты, Акулина, оставь! Это не твое дело! – вспыхнул Трифон Иванович.

– Нет, мое… Кто меня предпочитает, тому и надо прибавить, чтобы в пример прочим, которые ежели неуважительные.

– Ну уж, пожалуйста…

– Ничего тут «пожалуйста»! Стало быть, вы меня не любите, коли не хотите этого сделать.

– Бога ради, тише.

– Да я и так тихо. Что вы, в самом деле!.. Да… Василию прибавить, а Андреяна отказать от места за непочтительность ко мне.

– Нет, уж ты, пожалуйста…

– Насчет Андреянова знать ничего не хочу! Или я, или он, так вы и знайте… Я у дверей прислушивала, так что он про вас и про меня говорил, ежели бы вы знали! Это просто ужасти! И что старый-то вы пес, и что я сама псовка, и что вам теперь крышка будет из-за того, что вы меня ключницей сделали. Ужас, что говорил. Она, говорит, теперь подберется к его лавке, да и лавку-то разграбит. До Рождества пусть служит, а с Рождества долой его. И чтобы об этом завтра же ему сказать.

– Акулинушка! Послушай… – вскинул на Акулину умоляющий взор Трифон Иванович.

– Знать ничего не хочу! – отвечали Акулина. – А вы его не откажете завтра, так я сама его откажу.

– Нет, уж этого ты не посмеешь!

– А посмею… Вот увидите… А не будет уходить, так кормить его не велю Анисье. С остальными приказчиками вы там как хотите. Хотите – гоните их, хотите – оставляйте, хотите – прибавляйте им жалованья, хотите – убавляйте, а чтобы Андреяна по шее. Иначе я сама уйду.

– Да полно, угомонись ты!

– Нечего мне угомониться. Да вот еще что… Завтра я приду к вам в лавку, и мне чтоб шубу лисью купить. Приду в лавку, и пойдем мы вместе шубу покупать.

– Ты, бога ради, в лавку не ходи.

– Нет, приду.

– Зачем же ты хочешь еще тень на меня наводить? Мало тебе, что навела на меня тень перед приказчиками, ты еще хочешь навести тень и перед соседями по лавке.

– Не желаю я об вашей тени и разговаривать! А в лавке мне у вас быть надо. Я хочу кухарке Анисье ситчику на платье к празднику выбрать и подарить.

– Да ведь Анисья сегодня только и в кухарки-то к нам пристала.

– Ничего не обозначает. Она моя землячка, и даже мы в сватовстве с ней приходимся. Чего вы ситцу-то жалеете! Она через это самое будет наша верная раба, будет подслушивать, что приказчики про нас говорят, и нам рассказывать.

– Да ведь это сплетки.

– Пущай сплетки, но я так хочу.

– Ты насчет шубы оставь. Шубу тебе принесут на дом, ситец тоже.

– Нет, нет… Я хочу сама. Вы целую неделю насчет шубы обещаете – и все жилите… А уж у нас Рождество на дворе. А в Рождество я беспременно хочу на манер дамы и в новой шубе к обедне с вами идти.

– Со мной? – изумился Трифон Иванович.

– Да, вместе с вами. Что ж я, оплеванная какая, что ли, что уж нельзя и к обедне вместе с вами идти!

– Да ведь тут тень… Пойми ты: тень… Встретятся знакомые…

Трифон Иванович вскочил со стула и в волнении заходил по комнате.

– Вы о тени сколько хотите можете говорить, а только я мимо ушей буду пропускать, – произнесла Акулина. – И вот вам мой сказ: все, что я сегодня сказала, чтобы завтра было исполнено, а нет, так увидите, что будет… Я добра, добра… да ведь и жрать вас начну, точить вас буду, как ржа железо ест.

Сказано все это было с такой добродушной и красивой улыбкой, что Трифон Иванович, как ни был суров и хмур, но улыбнулся, подошел к Акулине, обнял ее за шею и, любуясь ею, сказал:

– Да ты у меня бедовая! Ах, зубы, зубы перламутровые! Загубили вы старика!

– Милый… – прошептала Акулина.

Трифон Иванович в ответ поцеловал ее.

IX. Сатир в тисках

Время было предрождественское. Покупателей в суровской лавке Трифона Ивановича Заколова было много. Закупались подарки на праздник: ситец, недорогая шерстяная материя, платки фуляровые и шерстяные. Трифон Иванович в меховом пальто и котиковой шапке похаживал по лавке и покрикивал на приказчиков:

– Порасторопней, ребята, порасторопней! Дремать нечего.

Мальчишкам лавочным он украдкой от покупателей давал легкие подзатыльники и произносил:

– Чего глаза-то вылупил да в носу ковыряешь! Убирай товар… Видишь, сколько товару нарыто. Ну, живо, живо! Почесывайся, почесывайся!

В полдень он начал посылать приказчиков домой обедать. Приказчики уходили домой по одному и, пообедав, возвращались снова в лавку. Сходил пообедать и приказчик Андреян. Вернулся он в лавку весь красный, расстроенный, запыхавшийся.

– Дозвольте на пару слов, Трифон Иваныч, – обратился он к хозяину.

– Что тут? Какие такие пары слов? Дело делать надо теперь, а не пару слов разводить! – огрызнулся хозяин. – Вон покупатели дожидаются.

– Что мне покупатели, коли, может статься, уж я и не служу у вас!

– Ты вздор-то не мели, а иди и продавай. Вон ситцу спрашивают. После поговорим.

– Я работать завсегда рад, а только нешто возможно такие слова! Такие слова даже очень обидно и слышать от бабы.

Андреян занялся с покупателем, а Трифон Иванович досадливо крякнул и почесал затылок.

– С Акулиной что-нибудь у него дома вышло… Ах, наверное, с Акулиной! – пробормотал он.

Андреян продал покупателю ситец и опять подошел к хозяину.

– Позвольте вас в уголок потревожить, чтобы опрос сделать, – опять начал Андреян. – После таких слов, воля ваша, я не знаю уж, в каких смыслах мне и руководствоваться.

– Что такое? Говори скорей!

Хозяин отошел в угол. Андреян стоял перед ним и слезливо моргал глазами. Прыщавое рябоватое лицо его было красно и подергивалось.

– Дозвольте, Трифон Иваныч, опрос сделать: кто у нас хозяин и кому я служу? – задал он вопрос.

– Что за вздор ты городишь! Конечно же, я хозяин, и мне ты служишь.

«Акулина, Акулина… Она что-нибудь набедокурила», – мелькнуло у него в голове.

Приказчик продолжал:

– Ну так знайте же, что Акулина сейчас мне отказала от места. Я ходил домой обедать, она налетела на меня, ни за что ни про что изругала и отказала. «До Рождества ты, – говорит, – можешь у нас оставаться, а после Рождества получишь расчет и поезжай в деревню, иначе я, – говорит, – тебя кормить не буду».

Трифон Иванович весь вспыхнул, но тотчас же совладал с собой и отвечал:

– А потому, что сам виноват… Ругатель… Ругаешься… Всех задираешь… Пересмешник… Никому спуску не даешь…

– Однако же, позвольте… Кто хозяин: она или вы?

– Коли я ее над домом в ключницы поставил, ты должен ее почитать, а не ругательные слова…

– Да когда же я, помилуйте…

– Ступай на место и делай свое дело!

– Однако должен же я знать, в каких я смыслах?..

– Ступай… После поговорим… Теперь некогда.

Трифон Иванович заходил в волнении по лавке и шептал на Акулину ругательства. «Однако что же это будет, ежели бабу так запустить! – думалось ему. – Смотри на милость, как женщина крылья расправляет! Из тихони, из смирной бабы и вдруг такие поступки! Нет, надо крылья подрезать ей, надо. Сегодня же подрежу». Самоуправство Акулины обеспокоило его вконец. Его уже и хорошая торговля в лавке не радовала, он хотел идти в трактир, вышел на порог лавки и вдруг столкнулся нос с носом с Акулиной. Она была в новом ковровом платке, подаренном ей недавно, в суконном ватном пальто и в ярком светло-зеленом платье, виднеющемся из-под пальто. Трифон Иванович увидал Акулину и попятился. Он даже обомлел.

– Чего тебе? – спросил он гневно.

– К вам пришла, милый, – прошептала Акулина, улыбаясь.

– Зачем?

– Шубу лисью покупать, голубчик…

Улыбка Акулины делалась все приветливее и приветливее. Глаза смотрели ласково. Трифон Иванович созерцал эту улыбку, эти глупо-добродушные глаза, и гнев его стал спадать.

– Я ведь сказал тебе, чтобы ты не смела в лавку приходить.

– Не стерпела. Ну что ж вы со мной поделаете?! Очень уж я люблю вас… Хотелось посмотреть, где и как вы, милый мой, торгуете… – бормотала Акулина.

– Ах, баба, баба! Что ты со мной делаешь!

– А сами-то вы что со мной делаете! Ну что ж, пойдемте лисью шубу-то покупать! Ведь обещались к празднику подарить.

– Тише, пожалуйста, тише… Приказчики-то что подумают. Да и не стоишь ты шубы. Зачем не в свои дела ввязываешься? Зачем Андреяна отказала?

– Нет, уж насчет Андреяна как хотите, а я не могу… Не могу я вместе с ним жить. Или я, или он… Так вы и выбирайте.

– Я бы и сам его отказал… А ругаю я тебя за то, зачем ты его отказала. Лавочные дела – не твоя статья.

– Да, дожидайся вас, когда вы откажете. Вы обещались сегодня поутру отказать, а сами не отказали, ну так уж я сама… Да что ж вы! Ведите же меня шубу-то покупать.

– Шубу, шубу… Ну, давай мне деньги на шубу-то… Давай при приказчиках, чтобы они видели, что ты мне даешь деньги и что я тебе шубу на твои деньги покупаю, а не в подарок дарю.

– А откуда я деньги возьму?

– Да ведь я дал тебе тридцать рублей, чтоб ты из приличия при приказчиках их мне передала, будто на шубу.

– Полноте вам перешептываться-то!.. Тех денег давно уж и нет у меня. Велики ли деньги – тридцать рублей! – улыбалась Акулина.

– Скажи на милость, как ты заговорила. Ай да баба!

Акулина даже ногой топнула.

– Да и что же это такое! Поведете вы меня шубу покупать или нет? – возвысила она голос, но тут же спохватилась и прибавила: – Впрочем, сначала мне надо еще здесь у вас в лавке. Давайте кухарке Анисье ситцу на платье.

– Я принесу, принесу… Сегодня вечером принесу.

– Нет, я хочу сама выбрать. Васильюшка, – обратилась она к приказчику, – покажи-ка, голубчик, мне ситчиков поманеристее.

Трифон Иванович отошел к стороне и только пыхтел и отдувался. Приказчики украдкой перемигивались друг с другом и шептали:

– Сама барская барыня пришла. Госпожа мадам от корыта.

Акулина выбирала ситец и шутила.

– Только уж смотрите, свою-то ключницу не обмеривать! – говорила она приказчику. – Ну, это кухарке на платье. А теперь давайте мне хорошее тканьевое одеяло для кровати. Это я себе. Трифон Иваныч! Можно?..

– Покажите ей покрывала тканьевые… – скрепя сердце отвечал хозяин.

– Вы уж и матерьицы шелковой мне на платье. Можно, Трифон Иваныч?

Трифон Иванович молчал.

– Давай, давай… – говорила Акулина приказчику. – Давай материи-то получше! А с хозяином я уж дома сочтусь.

Она отобрала товар и сказала:

– Ну, ужо вечером все это принесите к нам домой, Трифон Иваныч! – обратилась она к хозяину. – Идемте теперь шубу-то покупать. Я освободилась: все, что нужно, отобрала. Ну, прощайте, молодцы. Спасибо вам. Счастливо торговать. Трифон Иваныч! Идемте же!

Трифон Иванович тяжело вздохнул, как-то весь съежился и, боясь смотреть в глаза приказчикам, поплелся за Акулиной.