Мысль о том, что его душевные муки чем-то напоминают мои собственные, отдавалась чистейшим теплом неподдельного злорадства. Вот только насмехаться отчего-то совсем не тянуло.
Надорвался, что ли? Усталость навалилась душным монстром, впилась прямо в душу. Двадцать лет я не позволял себе сомневаться. Двадцать лет пер в гору не останавливаясь. Вот она, вершина. Влез, смог. И вдруг сорвался вниз, куда-то в пучину липкой неуверенности.
Ветер-Ветер… зачем же ты сам отдал главное, что у тебя было, – свою свободу? Не поэтому ли, лишившись главного, потерял и все остальное? И меня в том числе.
Но где-то в тщательно скрываемой бездне этого существа текли реки такого горького одиночества и такого страстного желания тепла, что у меня сердце заходилось от волнения, сожаления и еще чего-то мне самой непонятного.
Веселая и злая наблюдательность позволяла ему шутить удивительно метко и остро, я смеялась до колик, даже если он поддевал именно меня.
А его воля к жизни, упрямая и неистребимая, вызывала восхищение. Лоб разобьет в кровь, но не перестанет улыбаться…
Ильян. Опасный, вспыльчивый, чудовищно ревнивый и жестокий. Темная-темная ночь, горький урок, чудовище. А я все равно помнила, каким он бывал, если сквозь его тьму светило солнце. Смешной и остроумный, изобретательный до невероятности.
