автордың кітабын онлайн тегін оқу  Говардс-Энд

Эдвард Морган Форстер

Глава 2

Маргарет посмотрела на записку сестры и бросила ее через столик тете. Мгновение они сидели тихо, и вдруг плотину прорвало.

– Я ничего не могу тебе объяснить, тетя Джули. Я знаю не больше, чем ты. Мы встречались… Прошлой весной мы познакомились с отцом и матерью. Я почти ничего не знаю, я даже не знала, как зовут их сына. Это все так…

Она всплеснула руками и нервно засмеялась.

– В таком случае это слишком уж внезапно.

– Как знать, тетя Джули, как знать.

– Но, милая Маргарет, я хочу сказать, что сейчас, когда нас поставили в известность, мы не имеем права быть непрактичными. Конечно, это слишком неожиданно.

– Кто знает!

– Но, Маргарет…

– Я схожу за остальными письмами, – сказала Маргарет. – Нет, не пойду. Лучше дозавтракаю. Кстати, у меня их и нет. Мы познакомились с Уилкоксами во время той ужасной экскурсии из Гейдельберга в Шпеер. Мы с Хелен вбили себе в голову, что в Шпеере есть великолепный старый собор, – шпеерский архиепископ был одним из семи курфюрстов, ну, знаешь, «Шпеер, Майнц и Кёльн». Эти три епархии когда-то господствовали в Рейнской долине, от них она получила название «Улица священников».

– Все-таки, Маргарет, мне как-то не по себе от всего этого.

– Мы ехали на поезде мимо моста из лодок, и поначалу все было замечательно. Но, увы, через пять минут правда открылась. Оказалось, что после реставрации собор погиб, совершенно погиб; от первоначального здания не осталось и следа. Мы потеряли целый день и столкнулись с Уилкоксами в общественном парке, когда ели бутерброды. Их, бедных, тоже обманули – они остановились в Шпеере и охотно поддались на уговоры Хелен поехать с нами в Гейдельберг. Они приехали на следующий же день, и мы несколько раз вместе куда-нибудь ездили. Мы познакомились достаточно близко, чтобы они пригласили Хелен погостить у них, – меня, кстати, тоже приглашали, но я осталась из-за Тибби, так что в прошлый понедельник она поехала одна. Вот и все. Теперь ты знаешь столько же, сколько и я. Этот молодой человек свалился как снег на голову. Она должна была вернуться в субботу, но отложила отъезд до понедельника, может быть, из-за… ну, не знаю.

Она замолчала и прислушалась к шуму утреннего Лондона. Их дом стоял на Уикем-Плейс, в довольно тихом месте, поскольку мыс из нескольких высоких зданий отделял его от оживленной улицы. Там было как в заводи или, пожалуй, эстуарии, воды которого текли из невидимого моря и угасали в глубокой тишине, вдали от прибоя. Хотя мыс состоял из высоких жилых домов – дорогих, с вестибюлями, похожими на пещеры, с множеством консьержей и пальм, – он выполнял свою задачу, давая старым домам напротив некоторую долю покоя. Со временем исчезнет и эта покойная заводь, и новый мыс поднимется на ее месте, по мере того как лондонское население будет взбираться все выше и выше на участках дорогой столичной земли.

Миссис Мант по-своему толковала действия своих племянниц. Она решила, что у Маргарет небольшая истерика, и попробовала выиграть время, залив ее потоком слов. Считая себя очень дипломатичной, она посокрушалась о судьбе Шпеера и заявила, что никогда, никогда она не позволит обманом заманить себя в Шпеер, и добровольно прибавила, что в Германии неправильно понимают принципы реставрации.

– Немцы, – сказала она, – слишком педантичны. Это неплохая черта, но порой они переходят всякие границы.

– Совершенно верно, – отозвалась Маргарет, – немцы слишком педантичны.

И глаза ее заблестели.

– Конечно, вы, Шлегели, для меня истинные англичане, – сказала миссис Мант поспешно, – англичане до мозга костей.

Маргарет наклонилась вперед и погладила ее по руке.

– Что наводит меня на мысль… о письме Хелен…

– О да, тетя Джули, ее письмо не выходит у меня из головы. Я должна поехать и повидаться с ней. Я все время думаю о ней. Мне нужно ехать.

– Нельзя же ехать, не имея никакого плана, – сказала миссис Мант, позволяя нотке раздражения примешаться к ее доброму голосу. – Маргарет, если ты позволишь мне высказать свое мнение, не дай им застигнуть себя врасплох. Что ты думаешь о Уилкоксах? Они из нашего круга? Это подходящие люди? По моему разумению, Хелен необыкновенная девушка, могут ли они оценить ее по достоинству? Как они относятся к Искусству и Литературе? Это очень важно, если подумать как следует. Искусство и Литература. Очень важно. Сколько лет этому молодому человеку? Она называет его «младшим». Может ли он жениться? Будет ли Хелен счастлива с ним? Знаешь ли ты…

– Я ничего не знаю.

Они заговорили, перебивая друг друга.

– В таком случае…

– В таком случае, как ты понимаешь, я не могу строить никаких планов.

– Напротив…

– Я ненавижу строить планы. Я ненавижу думать о линии поведения. Хелен уже не ребенок.

– Но в таком случае, милая моя, зачем же туда ехать?

Маргарет промолчала. Если тетушка не понимает, зачем, она не станет объяснять. Она не собирается говорить: «Я люблю свою сестру, я должна быть рядом с ней в этот переломный момент ее жизни». Нежность куда более молчалива, чем страсть, и выражается не такими сильными средствами. Если Маргарет сама когда-нибудь влюбится, она, как Хелен, заявит об этом во всеуслышание, но пока она любит только сестру, ей достаточно беззвучного языка сочувствия.

– Мне кажется, что вы обе очень необычные девушки, – продолжила миссис Мант, – и просто замечательные, и во многих отношениях гораздо мудрее своих сверстниц. Но, по правде говоря, – ты не обидишься? – я думаю, что ты не годишься для подобных дел. Здесь нужен кто-то постарше. Дорогая, меня никто не ждет в Суонидже, – она простерла полные руки, – я полностью в твоем распоряжении. Позволь мне вместо тебя поехать в этот дом, название которого я забыла.

– Тетя Джули, – Маргарет вскочила и поцеловала тетку, – я должна, я должна поехать в Говардс-Энд сама. Ты не совсем понимаешь, что происходит, хотя я никогда не смогу как следует отблагодарить тебя за великодушие.

– Я все понимаю, – возразила миссис Мант с абсолютной уверенностью. – Я еду не для того, чтобы совать нос в чужие дела, но чтобы разузнать подробности. Необходимо навести справки. А теперь позволь мне небольшую резкость. Ты обязательно скажешь что-нибудь не то. Беспокоясь о счастье Хелен, ты оскорбишь всех этих Уилкоксов, задав им один из твоих необдуманных вопросов. Хотя, конечно, особенно церемониться с ними тоже ни к чему.

– Я не буду задавать никаких вопросов. Из письма Хелен я прекрасно поняла, что они с этим юношей полюбили друг друга. Все остальное не имеет значения. Если хочешь, пусть будет продолжительная помолвка, но справки, вопросы, планы, линии поведения… нет, тетя Джули, только не это.

Она поспешила прочь – не красавица, не выдающаяся интеллектуалка, но преисполненная чего-то, что заменяло оба качества, – лучше всего сказать, что это была совершенная живость, искренняя и неизменная отзывчивость ко всему, с чем ее сводила жизнь.

– Если бы Хелен написала мне то же самое о лавочнике или клерке без гроша в кармане…

– Дорогая Маргарет, пойдем в библиотеку и закроем за собой дверь. Твои милые горничные протирают перила.

– …и даже если бы она захотела выйти замуж за дряхлого старика, я сказала бы то же самое.

Затем, совершив крутой поворот, который убедил ее тетю в том, что она еще не сошла с ума, а прочих наблюдателей, что она не пустой теоретик, Маргарет прибавила:

– Хотя, должна признаться, в случае со стариком я предпочла бы очень продолжительную помолвку.

– Еще бы, – поддержала миссис Мант. – Но, право, я совершенно не в состоянии тебя постичь. Представь себе, что было бы, если бы ты сказала что-нибудь этакое при Уилкоксах. Я-то пойму, но любой порядочный человек решит, что ты сошла с ума. Представь, в какое положение ты поставишь Хелен! Тут нужен человек, который не будет торопиться и хорошенько разведает, что к чему.

Маргарет это не понравилось.

– Но ты только что хотела расстроить помолвку.

– Наверно, так и нужно, но не торопясь.

– Разве можно разорвать помолвку не торопясь? – У Маргарет заблестели глаза. – Интересно, как ты себе представляешь помолвку? По-моему, она должна быть из крепкого материала, который может разорваться, но не растянуться. Она не такая, как другие жизненные узы. Они растягиваются или гнутся. В них возможны разные степени. Они другие.

– Совершенно с тобой согласна. Но почему ты не хочешь просто позволить мне поехать в Говардс-Энд, избавив тебя от неудобств? Истинный Бог, я не буду вмешиваться, но я так хорошо понимаю, что вы, Шлегели, за люди. И мне будет достаточно только тихонько оглядеться вокруг.

Маргарет снова поблагодарила ее, снова поцеловала и побежала наверх, чтобы поговорить с братом.

Ему было не очень-то хорошо.

Сенная лихорадка почти всю ночь не давала ему спать. У него болела голова, слезились глаза, слизистые оболочки, как он сообщил сестре, были в самом неудовлетворительном состоянии. Единственное, что поддерживало в нем жизнь, – это мысль о Уолтере Сэвидже Лэндоре и его «Воображаемых беседах», которые она обещала читать ему вслух понемногу в течение дня.

Ситуация осложнялась. С Хелен нужно что-то делать. Нужно ее уверить, что влюбиться с первого взгляда – не преступление. В этом смысле телеграмма прозвучала бы сухо и непонятно, а поездка в Говардс-Энд лично с каждой минутой казалась все неосуществимее. Затем пришел врач и сказал, что Тибби очень плох. Может быть, действительно стоит принять любезное предложение тети Джули и отправить ее в Говардс-Энд с запиской?

Да, Маргарет была импульсивна. Она могла в один миг принять другое решение. Сбежав по лестнице в библиотеку, она закричала:

– Тетя Джули, я передумала и хочу, чтобы ты ехала.

Поезд отходил в одиннадцать с вокзала Кингз-Кросс.

В половине одиннадцатого Тибби заснул, проявив редкое смирение, и Маргарет получила возможность проводить тетю на вокзал.

– Помни, тетя Джули, не втягивайся в обсуждение помолвки. Передай мое письмо Хелен, скажи ей, что сочтешь нужным, но держись подальше от Уилкоксов. Мы едва знаем их по именам, к тому же это так нецивилизованно и неправильно.

– Нецивилизованно? – осведомилась миссис Мант, боясь, что от нее ускользает смысл какого-то блестящего изречения.

– Ах, я употребила слишком сильное слово. Я только хотела сказать, пожалуйста, все обговаривай с Хелен.

– Только с Хелен.

– Потому что…

Но момент был неподходящий, чтобы распространяться об интимной природе любви. Даже Маргарет решила не вдаваться в подробности и удовлетворилась тем, что погладила добрую тетушку по руке и предалась размышлениям, полусознательным и полупоэтическим, о путешествии, которое должно было вот-вот начаться у платформы Кингз-Кросс.

Подобно многим жителям больших столичных городов, она с особым чувством относилась к разным железнодорожным станциям. Это наши врата в чудесное и неизведанное. Их мы минуем на пути к приключениям и солнцу, к ним же – увы! – мы возвращаемся. Паддингтонский вокзал обещает Корнуолл и более далекий запад; вниз по скатам Ливерпуль-стрит лежат безбрежные норфолкские озера и Болотный край[2]; Шотландия проглядывает сквозь пилоны Юстона; Уэссекс виден за колеблющимся хаосом Ватерлоо. Итальянцы понимают это, что естественно; те из них, кого судьба-злодейка заставила служить официантами в Берлине, называют Анхальт-Банхоф Stazione d’Italia[3], поскольку с этого вокзала они возвращаются домой. И только холодный лондонец не наделяет свои вокзалы некоторой личностью и не испытывает к ним даже робкие чувства страха и любви.

Для Маргарет – надеюсь, это не восстановит против нее читателя, – вокзал Кингз-Кросс всегда олицетворял Бесконечность. Само его положение, чуть позади легкой пышности Сент-Панкраса, как бы говорит о материализме жизни. Две большие арки, бесцветные, равнодушные, вмещающие между собой уродливые часы, походят на врата в некое вневременное приключение, итог которого, может статься, окажется удачным, но ни в коем случае не выразится на обычном языке удачи. Если эта мысль показалась вам нелепой, вспомните, что не Маргарет поведала вам ее; и позвольте мне поспешить дальше и прибавить, что до отхода поезда оставалась еще уйма времени; что миссис Мант, хоть и взяла билет второго класса, очутилась в первом, куда ее пересадил служитель (в составе было всего два вагона второго класса, один для курящих, другой для пассажиров с детьми – нельзя же требовать от человека, чтобы он ехал в одном вагоне с детьми); и что по возвращении на Уикем-Плейс Маргарет встретила такая телеграмма:

«Все кончено. Жалею, что написала. Никому не говори. Хелен».

Но тетя Джули уже уехала – уехала бесповоротно, и никакая сила в мире не могла ее остановить.

Глава 3

Весьма довольная собой, миссис Мант репетировала свою миссию. Ее племянницы – независимые молодые женщины, и нечасто выдавался случай, когда она могла помочь им. Дочери Эмили всегда отличались от остальных девочек. Их мать умерла при рождении Тибби, когда Хелен было пять лет, а Маргарет едва исполнилось тринадцать.

Вдовец еще не успел отдать сестре покойной жены причитающееся той наследство, так что миссис Мант, не нарушая приличий, предложила приехать и присматривать за домом на Уикем-Плейс. Но ее зять, чудак и немец, передал вопрос на усмотрение Маргарет, которая с жестокостью юности ответила: нет, они сами справятся гораздо лучше. Через пять лет мистер Шлегель тоже скончался, и миссис Мант повторила предложение. Маргарет ответила уже без резкости, поблагодарила и была очень мила, но по существу ее ответ был тот же. «В третий раз уж я не стану вмешиваться», – подумала миссис Мант. Но, конечно же, вмешалась. С ужасом она узнала, что Маргарет, уже совершеннолетняя, забрала деньги из старых безопасных предприятий и вложила их в Иностранные Штуки, которые в итоге всегда терпят фиаско. Смолчать было бы преступлением. Собственное состояние миссис Мант было вложено в железные дороги, и она пламенно умоляла племянницу последовать ее примеру. «Тогда мы будем вместе, дорогая». Маргарет из вежливости вложила несколько сотен в Ноттингемскую и Дербинскую железную дорогу, и хотя Иностранные Штуки дали великолепный доход, а бумаги Ноттингемской и Дербинской железной дороги падали в цене с уверенным достоинством, на которое способны только английские железные дороги, миссис Мант не уставала радоваться и говорить: «Все-таки мне удалось вмешаться, как бы там ни было. Когда наступит крах, бедная Маргарет не останется без гроша на черный день». Когда Хелен достигла совершеннолетия, с ней произошло то же самое: она отказалась от правительственных облигаций, но ее тоже удалось довольно легко уговорить вложить часть средств в Ноттингемскую и Дербинскую железную дорогу. Пока что все шло хорошо, хотя в социальных вопросах тетушка ничего от них не добилась. Рано или поздно девушки сделают то, что называется «загубить свою жизнь с недостойным человеком», и если до сих пор они не торопились с замужеством, то это еще не значит, что в будущем они не бросятся губить свою жизнь с особенным пылом. У них на Уикем-Плейс бывало слишком много народу – небритые музыканты, даже одна актриса, немецкие кузены (уж известно, что такое эти иностранцы), знакомые по отелям на Континенте (тоже известно, что это такое). Все это было очень интересно – и в Суонидже миссис Мант была самой большой ценительницей культуры, – но очень опасно, и когда-нибудь несчастье должно было случиться. Как она была права! Какая удача, что она оказалась в нужном месте в нужное время!

Сквозь бесчисленные туннели поезд спешил на север. Путешествие длилось всего час, но миссис Мант приходилось то и дело поднимать и опускать окно. Она проехала Южный Уэлвинский туннель, мельком увидела свет и въехала в трагически известный Северный Уэлвинский туннель[4]. Она миновала громадный виадук, чьи арки пронеслись через безмятежные луга и мечтательный поток Тевин-Уотер. Она обогнула парки политиков. По временам рядом с ней бежала Большая Северная магистраль, больше напоминая о бесконечности, чем любая железная дорога, пробудившаяся от столетнего сна к жизни, пропитанной автомобильным смрадом, и культуре, изображенной в объявлениях с рекламой противожелчных пилюль. К истории, трагедии, прошлому, будущему миссис Мант относилась с одинаковым равнодушием; ее задачей было сосредоточиться на итоге путешествия и спасти бедную Хелен из этой ужасной неприятности.

Для того чтобы попасть в Говардс-Энд, нужно выйти на станции Хилтон. Это одна из больших деревень, которые в изобилии встречаются вдоль Северной дороги и обязаны своими размерами дорожному движению еще с давних времен. Поскольку деревня находилась неподалеку от Лондона, в ней не чувствовалось типичного сельского упадка, ее длинная Хай-стрит разрослась жилыми домами в обе стороны. Ряд черепичных и шиферных крыш длиной примерно в милю прошел перед невнимательным взором миссис Мант, ряд, в одном месте прерванный шестью могильными курганами викингов, гробницами воинов, что замерли плечом к плечу вдоль шоссе. За курганами дома стояли гуще, и поезд остановился в путанице зданий, почти превратившейся в город.

В станции и окружающем пейзаже, как и в письмах Хелен, звучала нота какой-то неопределенности. Какая страна лежит за ней, Англия или Окраины? Станция была нова, с надстроенными отдельными платформами, подземными переходами и поверхностным комфортом, которого требовали деловые люди. Но даже миссис Мант заметила в ней намеки на местную жизнь, на личные взаимоотношения.

– Мне нужно добраться до одного дома, – призналась она мальчишке-кассиру, – который называется Говардс-Лодж. Вы знаете, где он находится?

– Мистер Уилкокс! – позвал мальчишка.

Молодой человек, стоявший перед ними, обернулся.

– Ей нужен Говардс-Энд.

Ничего не оставалось, как только пойти вперед, хотя миссис Мант была слишком взволнована, чтобы даже рассмотреть незнакомца. Но, помня, что в семье два брата, она догадалась спросить:

– Простите за вопрос, но вы младший мистер Уилкокс или старший?

– Младший. Чем я могу вам помочь?

– Ах… – Взволнованная женщина с трудом держала себя в руках. – В самом деле младший?.. Я… – Она отошла от мальчишки и, понизив голос, произнесла: – Мисс Шлегель моя племянница. Наверно, я должна представиться? Меня зовут миссис Мант.

Ее собеседник приподнял кепку и довольно прохладно сказал:

– Ах, конечно, мисс Шлегель гостит у нас. Вы хотели ее навестить?

– Если возможно…

– Я вызову кеб. Нет, подождите минутку… – Он задумался. – Здесь наша машина. Я вас подброшу.

– Это очень любезно…

– Вовсе нет, если вы подождете, пока мне принесут посылку из конторы. Сюда, пожалуйста.

– Моя племянница, случайно, не с вами?

– Нет, я приехал с отцом. Он отправился на север на этом же поезде. Вы увидитесь с мисс Шлегель за обедом. Я надеюсь, вы останетесь на обед?

– Благодарю за приглашение, – сказала миссис Мант, не связывая себя обязательством до тех пор, пока не изучит возлюбленного Хелен получше.

Он казался джентльменом, но так ошеломил ее, что ее способность к наблюдению бесследно исчезла. Она украдкой поглядывала на него. На женский взгляд в резко опущенных уголках его губ или несколько квадратном лбе не было ничего неправильного. Он был темноволос, чисто выбрит и, казалось, привык командовать.

– Где вы предпочитаете сидеть, впереди или сзади? Впереди может быть довольно ветрено.

– Мне хотелось бы сесть впереди, тогда мы могли бы поговорить.

– Прошу меня извинить, я должен отойти на минутку. Представить себе не могу, где они там застряли с этой посылкой.

Он широким шагом направился в кассу и крикнул резким голосом, которого миссис Мант еще не слышала:

– Эй, вы, там! Вы что, хотите, чтоб я прождал целый день? Посылка для Уилкоксов, Говардс-Энд. Поживее! – Возвратившись, он сказал тише: – Ужасный беспорядок. Дали бы мне волю, я бы всех здесь разогнал. Вам помочь сесть в машину?

– Вы очень добры, – сказала миссис Мант, устраиваясь в роскошной пещере из красной кожи и подвергшись утеплению посредством пледов и платков.

Она держалась любезнее, чем намеревалась, но этот молодой человек действительно был очень обходителен. Больше того, она побаивалась его: самообладание молодого Уилкокса было необычайным.

– Очень добры, – повторила она и прибавила: – Именно так я и хотела.

– Очень учтиво, что вы так говорите, – ответил он с оттенком легкого удивления, на который миссис Мант не обратила внимания, как на большинство малозаметных оттенков. – Я просто привез отца, чтобы он успел на северный поезд.

– Мы, понимаете ли, сегодня получили письмо от Хелен.

Молодой Уилкокс залил бензин, завел мотор и сделал прочие вещи, которые не имеют отношения к нашей истории. Большой автомобиль задрожал, и миссис Мант, пытаясь объясниться, запрыгала вверх-вниз на мягких красных сиденьях.

– Мама будет очень рада вас видеть, – буркнул молодой человек и прокричал: – Эй, вы! Посылка для Уилкоксов! Ну выносите же! Эй!

Из конторы показался бородатый носильщик с посылкой в одной руке и конторской книгой в другой.

– Я должен подписать? Какого… я должен подписывать после всей этой возни? – Восклицания смешивались с прощальным рокотом мотора. – У вас нет с собой даже карандаша? Имейте в виду, в следующий раз я доложу о вас начальнику станции. Я свое время ценю, а вы свое, похоже, нет. Вот, держите. – Это он дал носильщику чаевые. – Простите великодушно, миссис Мант.

– Да что вы, мистер Уилкокс.

– Вы не возражаете, если мы поедем через деревню? Это довольно большой крюк, но мне нужно кое-что там забрать.

– Я с удовольствием поеду через деревню. Мне не терпится поговорить с вами о том о сем.

Сказав это, она испытала стыд, ибо нарушила инструкции Маргарет, но только с формальной стороны. Маргарет всего лишь попросила ее не обсуждать инцидент с посторонними. Разумеется, если уж судьба свела ее с самим молодым человеком, то в их беседе не может быть ничего «нецивилизованного» или «неправильного».

Видимо молчаливый от природы, он не ответил. Сев на соседнее сиденье, надел перчатки и очки, и они тронулись в путь. Бородатый носильщик – жизнь странная штука – с восхищением смотрел им вслед.

По дороге от вокзала в лицо им бил ветер и бросал пыль в глаза миссис Мант. Но как только они свернули на Большую Северную дорогу, она открыла огонь.

– Как вы можете себе представить, эта новость стала для нас большим потрясением.

– Какая новость?

– Мистер Уилкокс, – прямо сказала она, – Маргарет рассказала мне все. Я видела письмо Хелен.

Он не мог посмотреть ей в лицо, поскольку не сводил глаз с дороги; он ехал по Хай-стрит так быстро, как только мог. Но он нагнул голову в ее сторону и сказал:

– Прошу прощения, я не вполне понял вас.

– Я говорю о Хелен. Конечно, о Хелен. Она исключительный человек, я уверена, что, испытывая к ней подобные чувства, вы не станете возражать. Должна сказать, что Шлегели вообще исключительные люди. Я приехала не для того, чтобы совать нос не в свое дело, но это стало для нас большим потрясением.

Машина остановилась у мануфактурной лавки. Не отвечая, он повернулся на своем сиденье и критически посмотрел на облако пыли, которое они подняли за собой, проезжая по деревне. Пыль уже начала оседать, но не совсем на прежние места. Часть ее влетела в открытые окна, часть обсыпала розы и крыжовник в придорожных садах, а еще часть осела в легких жителей.

– Интересно, когда у них хватит ума асфальтировать дорогу, – прокомментировал он.

Тут из лавки выскочил мужчина с рулоном клеенки, и они снова отправились в путь.

– Маргарет не смогла приехать, потому что заболел Тибби, так что я здесь как ее представитель и хочу подробно обо всем поговорить.

– Извините, наверно, я могу показаться вам ослом, – сказал молодой человек, снова подруливая к одной из лавок, – но все-таки не вполне понимаю, о чем речь.

– О Хелен, мистер Уилкокс… о моей племяннице и вас.

Он поднял очки и уставился на миссис Мант в совершеннейшем недоумении. Ужас объял все ее существо, ибо у нее зародилось подозрение, что они действительно не понимают друг друга и она начала свою миссию с какой-то страшной оплошности.

– Обо мне и мисс Шлегель? – переспросил он, поджав губы.

– Надеюсь, тут нет недоразумения, – дрожащим голосом промолвила миссис Мант. – В ее письме говорилось именно так.

– Как?

– Что вы с ней… – Она смолкла, потупив взгляд.

– Кажется, я понял, что вы имеете в виду, – неуверенно произнес он. – Какая необычайная ошибка!

– Так, значит, вы ни в коей мере… – пробормотала она, заливаясь краской и желая провалиться сквозь землю.

– Едва ли, поскольку я уже помолвлен с другой дамой.

На минуту воцарилось молчание, и потом он ахнул и разразился криками:

– Ах ты боже мой! Только не говорите мне, что это очередная глупость Пола!

– Но ведь Пол – это вы.

– Нет, я не Пол.

– Так почему же вы так сказали на станции?

– Ничего подобного я не говорил.

– Прошу прощения, но вы сказали.

– Прошу прощения, не говорил. Мое имя Чарльз.

«Младший» может означать и сына в отношении отца, и второго брата в отношении к первому. Тут есть о чем порассуждать, и позже все имели возможность высказаться по этому вопросу. Но теперь их занимало другое дело.

– Не хотите ли вы сказать, что Пол…

Миссис Мант не понравился его голос. Чарльз говорил таким тоном, каким обращался к носильщику, и она, уверенная в том, что на станции он ввел ее в заблуждение, тоже начала сердиться.

– Не хотите ли вы сказать, что Пол и ваша племянница…

Миссис Мант – такова уж человеческая натура – решила, что будет бороться за влюбленных. Она не даст запугать себя суровому молодому человеку.

– Да, они питают друг к другу довольно сильные чувства, – сказала она. – Осмелюсь добавить, что позже они и сами скажут вам об этом. Мы узнали лишь сегодня утром.

Чарльз сжал кулаки и воскликнул:

– Кретин, кретин, безмозглый мальчишка!

Миссис Мант попыталась освободиться от пледов.

– Если, мистер Уилкокс, это вызвало у вас такие чувства, я предпочла бы сойти.

– Прошу вас, не делайте этого. Я сейчас же отвезу вас домой. Позвольте сказать вам, что это невозможно, их надо остановить.

Миссис Мант не часто теряла самообладание, а если уж теряла, то лишь ради того, чтобы встать на защиту тех, кого любила. Вот и сейчас она вскипела.

– Я вполне согласна, сэр, совершенно невозможно, и я этому помешаю. Моя племянница – исключительная девушка, и я не намерена спокойно сидеть и ждать, пока она губит жизнь с тем, кто не способен ее оценить.

Чарльз заскрежетал зубами.

– Учитывая, что она познакомилась с вашим братом в среду, а с вашими родителями в случайной гостинице…

– Вы не могли бы говорить потише? Нас услышит лавочник.

Esprit de classe[5] – если позволительно изобрести такую фразу – было сильно в миссис Мант. Она сидела, дрожа, пока представитель низших сословий укладывал рядом с рулоном клеенки металлическую воронку, кастрюлю и садовый шланг.

– Прямо сзади?

– Да, сэр.

И низшие сословия пропали в облаке пыли.

– Я предупреждаю вас, у Пола нет ни гроша. Это бесполезно.

– Нас не надо предупреждать, мистер Уилкокс, я вас уверяю. Совсем наоборот. Моя племянница повела себя очень глупо, я хорошенько ее отчитаю и заберу с собой в Лондон.

– Ему надо пробивать себе дорогу в Нигерии. Пока не может быть и речи о женитьбе, а когда он решит жениться, то это должна быть женщина, которая сможет вынести африканский климат и тому подобное… Почему он ничего нам не сказал? Разумеется, потому, что ему стыдно. Он знает, что свалял дурака. Так и есть, большого дурака. Тогда как мисс Шлегель постаралась побыстрее разнести новость.

Миссис Мант пришла в ярость.

– Будь я мужчиной, мистер Уилкокс, за эти слова надрала бы вам уши. Вы и в подметки не годитесь моей племяннице, не то чтобы сидеть с ней в одной комнате, а вы… вы посмели… Я отказываюсь спорить с таким человеком.

– Мне известно только то, что она рассказала обо всем, а он нет, а мой отец в отъезде, и я…

– А мне известно, что…

– Прошу прощения, позвольте мне закончить.

– Не позволю.

Чарльз сжал зубы и резко повернул машину.

Миссис Мант вскрикнула от неожиданности.

Так они играли в игру «знакомство родственников», которая имеет место всякий раз, когда любовь объединяет двух представителей нашей нации. Но этот кон они играли с необычайной энергией, приводя многословные аргументы в защиту того, что Шлегели лучше Уилкоксов, а Уилкоксы лучше Шлегелей. Оба отбросили приличия в сторону. Мужчина был молод, женщина очень взволнованна; в обоих дремала склочность. Их ссора была не более удивительна, чем большинство ссор – неизбежных в свое время, невероятных потом, – но более бесплодна. Уже через несколько минут им все стало ясно. Машина затормозила у Говардс-Энд, и Хелен, очень бледная, выбежала из дому навстречу тетушке.

– Тетя Джули, я только что получила телеграмму от Маргарет. Я… я хотела помешать тебе приехать. Все… все кончено.

Развязка оказалась слишком сильной для миссис Мант. Она разразилась слезами.

– Милая тетя Джули, не надо. Пусть они не знают, какой я была глупой. Все это чепуха. Пожалуйста, успокойся, ради меня.

– Пол! – крикнул Чарльз Уилкокс, стягивая перчатки.

– Пусть они не знают. Пусть они никогда не узнают.

– Ах, деточка моя…

– Пол! Пол!

Из дома вышел очень молодой человек.

– Пол, есть в этом хоть слово правды?

– Я… я…

– Да или нет, прямой вопрос требует прямого ответа. Мисс Шлегель…

– Милый Чарльз, – послышался голос из сада, – Чарльз, милый Чарльз, не задавай прямых вопросов. Их не существует.

Все смолкли. Это была миссис Уилкокс.

Она приблизилась – именно такая, какой Хелен описала ее в письме: подол платья бесшумно тащился за ней по траве и в ее руках действительно была охапка травы. Нечто, казалось, роднит ее не с молодежью и автомобилем, но с домом и деревом, бросавшим на него свою тень. По ней было видно, что она поклоняется прошлому и что на нее снизошла интуитивная мудрость, которую только прошлое и дарует, – та мудрость, которую мы неуклюже зовем аристократизмом. Возможно, миссис Уилкокс была не слишком высокого рождения, но предки, безусловно, имели для нее значение и приходили ей на помощь. Когда она увидела Чарльза в ярости, Пола в испуге, а миссис Мант в слезах, на помощь ей пришел голос предков: «Разведи этих людей по разным местам, потому что они доставляют друг другу боль. Остальное потом». Поэтому миссис Уилкокс не стала задавать вопросов и тем более делать вид, будто ничего не случилось, как поступила бы опытная светская львица. Она сказала:

– Мисс Шлегель, проводите, пожалуйста, вашу тетушку в свою или мою комнату, по вашему усмотрению. Пол, найди Иви и скажи, что обед будет в шесть, но я не уверена, все ли мы будем обедать.

И когда ей повиновались, она повернулась к старшему сыну, который все еще стоял у рокочущей выхлопами машины, нежно улыбнулась ему и, не говоря ни слова, отвернулась от него к своим цветам.

– Мама, – сказал он, – ты знаешь, что Пол опять свалял дурака?

– Все хорошо, милый. Они разорвали помолвку.

– Помолвку!

– Они больше не влюблены, если так тебе больше нравится, – пояснила миссис Уилкокс, наклоняя голову, чтобы понюхать розу.

Глава 4

Хелен и тетя Джули вернулись на Уикем-Плейс в полуобморочном состоянии, и в течение какого-то времени у Маргарет на руках было три инвалида. Вскоре миссис Мант пришла в себя. Она в высшей степени обладала замечательной способностью перекраивать прошлое, и миновала пара-тройка дней, как она успела позабыть, какую роль сыграла ее дерзость в недавней катастрофе. Еще в разгар кризиса она вскричала: «Слава богу, бедной Маргарет не пришлось этого пережить!», что по пути в Лондон превратилось в: «Кому-то нужно было через это пройти», что, в свою очередь, развилось и застыло в виде: «Единственный раз, когда я действительно помогла дочкам покойной Эмили, это с Уилкоксами». Но Хелен оказалась более серьезной пациенткой. Новые идеи поражали ее, словно ударом грома, и продолжали оглушать своими отголосками.

Дело в том, что она влюбилась не в человека, а в семью.

Еще до приезда Пола она, так сказать, уже была настроена в его тональности. Энергия Уилкоксов околдовала ее, создавая новые образы красоты в ее отзывчивом воображении. Ей доставляло наивысшее удовольствие быть целый день с ними на открытом воздухе, спать под их крышей и привело к тому забытью, которое может стать прелюдией любви. Ей нравилось сдаваться перед мистером Уилкоксом, или Иви, или Чарльзом, ей нравилось, когда ей говорили, что ее взгляды на жизнь отдают книжностью и теоретизированием, что равенство – чепуха, голосование для женщин – чепуха, социализм – чепуха, искусство и литература, кроме тех, что закаляют характер, чепуха. Один за другим они свергали идолов семьи Шлегель, и ей нравилось притворяться, будто она их защищает. Когда мистер Уилкокс сказал, что от одного порядочного бизнесмена миру больше пользы, чем от дюжины ваших реформаторов, она, не моргнув глазом, проглотила этот занимательный тезис и с удовольствием откинулась на мягкую спинку в его автомобиле. Когда Чарльз сказал: «К чему быть вежливыми со слугами? Они этого не понимают», она не возразила в типичном шлегельском стиле: «Пускай не понимают они, зато понимаю я». Напротив, она дала зарок отныне быть менее вежливой со слугами. «Я вся закутана в ханжество, – подумала она, – хорошо, что с меня его сорвали». Итак, все, что она думала и делала, что она вдыхала, исподволь готовило ее для Пола. Пол был неизбежен. Чарльз был помолвлен с другой девушкой, мистер Уилкокс слишком стар, Иви слишком юна, миссис Уилкокс слишком необычна. Хелен начала рисовать вокруг отсутствующего брата романтический ореол, озаренный великолепием тех счастливых дней, ей стало казаться, что в нем она ближе всего подойдет к здоровому идеалу. Иви сказала, что они примерно одного возраста. Пол обычно считался красивее своего брата. Разумеется, он был лучшим стрелком, хотя и не таким уж хорошим игроком в гольф. И когда Пол появился, румяный, торжествующий после успешной сдачи экзамена и готовый флиртовать с любой хорошенькой девушкой, Хелен встретила его на полпути или больше, чем на полпути, и потянулась к нему в тот воскресный вечер.

Он сказал, что скоро уедет в Нигерию, и должен был говорить об этом и дальше, чтобы их гостья пришла в себя. Но ему польстили глубокие вздохи, волновавшие ее грудь. Страсть могла проснуться в нем, и она проснулась. Какой-то глубокий внутренний голос шептал ему: «Эта девушка позволит тебе поцеловать ее; может быть, у тебя не будет другого шанса».

Вот «как это случилось» или скорее, как Хелен описала это своей сестре, даже еще более безжалостными словами. Но поэзию поцелуя, его чудо, волшебство, напитавшее жизнь на несколько часов, – кто может это описать? Англичанин легко посмеется над таким случайным столкновением двух человеческих существ. Ограниченным островным циникам и моралистам оно предоставляет равную возможность. Как легко рассуждать о «преходящем чувстве», забывая, каким ярким оно было, прежде чем прошло. В целом эта склонность забыть и посмеяться не так уж плоха. Мы понимаем, что чувства недостаточны, что мужчины и женщины способны на длительные отношения, а не просто поддаются пробежавшей между ними искре. Однако мы слишком высоко ценим эту склонность. Мы не признаем, что тривиальная жизненная коллизия может распахнуть небесные врата. Как бы то ни было, жизнь не подарит Хелен ничего более яркого, чем объятия этого юноши, который не оказал на ее судьбу никакого воздействия. Он вывел ее из дома, где им могли помешать свет и внезапность, и знакомой тропинкой привел под сень раскидистого ильма. Во тьме он прошептал: «Я люблю тебя», когда она желала любви. Со временем его невыразительная личность померкла в ее памяти, а сцена, которую он пробудил, осталась такой же живой. Во все изменчивые годы, прошедшие с тех пор, она не пережила ничего подобного.

– Я понимаю, – сказала Маргарет, – по крайней мере, я понимаю настолько, насколько я вообще способна понять. Теперь расскажи мне, что случилось в понедельник утром.

– В один миг все кончилось.

– Но как, Хелен?

– Я одевалась все еще с ощущением счастья, но, когда спустилась, стала нервничать и, войдя в столовую, поняла, что меня не ждет ничего хорошего. Там была Иви… не могу объяснить… Она держала чайник с кипятком, а мистер Уилкокс читал «Таймс».

– И Пол был там?

– Да, они разговаривали с Чарльзом про доли и акции, и у него был испуганный вид.

Сестры многое могли сказать друг другу лишь небольшими намеками. Маргарет поняла кошмар этой сцены, и следующая фраза Хелен не удивила ее.

– Отчего-то, если у такого человека испуганный вид, это так страшно. Если боятся женщины, в этом ничего особенного, или мужчины другого типа… Например, папа. Но он! Когда я увидела, что все кругом ничего не подозревают, а Пол весь позеленел от страха, вдруг я ляпну что-нибудь не то, мне на минуту показалось, что семья Уилкокс – фальшивка, стена с газетами, машинами, гольф-клубами, и, если эта стена рухнет, за ней не будет ничего, кроме пустоты и страха.

– Я так не думаю. Уилкоксы показались мне вполне искренними, особенно мать.

– Нет, конечно, я тоже так не думаю. Но у Пола такие широкие плечи; и все было так странно, от чего становилось еще хуже, и я знала, что ничего не выйдет, никогда. После завтрака, когда все остальные пошли играть в крокет, я сказала ему: «Наверно, мы потеряли голову», и ему сразу стало заметно легче, хотя и ужасно стыдно. Он повел речь о том, что у него нет денег на семейную жизнь, но ему было неприятно, и я перебила его. Тогда он сказал: «Я должен попросить у вас прощения, мисс Шлегель, просто ума не приложу, что вчера нашло на меня». А я сказала: «Я тоже, забудем об этом». И потом мы разошлись – во всяком случае, пока я не вспомнила, что сразу же написала тебе прошлой ночью, и он опять испугался. Я попросила его отправить для меня телеграмму, потому что он знал, что ты приедешь, и вообще… И он хотел взять машину, но Чарльз и мистер Уилкокс собирались ехать на станцию; и Чарльз предложил послать телеграмму. Тогда мне пришлось сказать, что это ерунда, потому что, по словам Пола, Чарльз может ее прочитать, и, хотя я переписывала текст несколько раз, он твердил, что она все равно звучит подозрительно. В конце концов он сам забрал ее, сделав вид, что должен сходить за патронами, так и вышло, что телеграмма попала на почту, когда уже было слишком поздно. Это был какой-то кошмар. Я становилась Полу все противнее, а Иви все уши прожужжала мне о крикете, так что я чуть на нее не накричала. Не понимаю, как я раньше могла ее выносить. Наконец Чарльз с мистером Уилкоксом поехали на станцию, а потом пришла твоя телеграмма о том, что тетя Джули приезжает этим же поездом, и Пол – ох, как это все ужасно! – сказал, что я все испортила. Но миссис Уилкокс знала.

– Что знала?

– Все, хотя мы не сказали ей ни слова. Мне кажется, она все время знала.

– Наверно, она услышала, как вы говорили.

– Наверно, но мне показалось, что это чудо. Когда приехали Чарльз и тетя Джули, они спорили, миссис Уилкокс вышла из сада, и все как-то сделалось не таким ужасным. Фу, как это было отвратительно. Подумать только… – Она вздохнула.

– Подумать только, вы встретились на какой-то миг, а вышло столько разных телеграмм и злости, – добавила Маргарет.

Хелен кивнула.

– Я часто думала об этом, Хелен. Это одна из самых интересных вещей в мире. Дело в том, что снаружи есть большая жизнь, с которой мы с тобой никогда не соприкасались, – жизнь с телеграммами и ссорами. Человеческие отношения, которые имеют для нас наивысшее значение, там не играют большой роли. Там под любовью подразумевается устройство свадьбы, смерть означает налог с наследства. До этих пор мне все ясно. Но в этом и моя проблема. Эта внешняя жизнь, хотя и неприятная, зачастую кажется настоящей. Для нее необходима выдержка, она закаляет характер. Не приводят ли в конце концов человеческие отношения к сентиментальности?

– Ах, Мэг, я тоже чувствовала это, только не так ясно. Уилкоксы казались такими опытными, как будто все в их руках.

– А сейчас ты тоже это чувствуешь?

– Я помню Пола за завтраком, – тихо проговорила Хелен. – Я этого никогда не забуду. Ему не за что было ухватиться. Я знаю, что отношения между людьми – это настоящая жизнь, вовеки веков.

– Аминь!

Так эпизод с Уилкоксами отошел во мрак, оставив позади себя смешанные воспоминания о сладости и ужасе. Сестры по-прежнему вели жизнь, которая была дорога Хелен. Они беседовали друг с другом и с прочими людьми, они приглашали в узкий высокий дом на Уикем-Плейс тех, кто им нравился и с кем они могли подружиться. Они даже посещали публичные митинги. Они питали глубокий, однако своеобразный, интерес к политике, не такой, какого ждут от нас политики; сестры Шлегель хотели бы, чтобы в жизни общества отражалось то хорошее, что есть во внутренней жизни человека. Им были понятны призывы к умеренности, терпимости и равенству полов, в то время как наша прогрессивная политика в Тибете не вызывала у них того пристального внимания, которого заслуживает, и временами они отвергали всю Британскую империю с озадаченным, хотя и почтительным вздохом. Не с такими героями история ставит свои спектакли: мир был бы серым и бескровным местом, если бы целиком состоял из таких мисс Шлегель. Но в мире, каков он есть, они, может быть, сияют словно звезды.

Несколько слов об их происхождении. Это не были ни «англичанки до мозга костей», как добродетельно утверждала их тетя, ни, с другой стороны, «немки того ужасного сорта». Их отец принадлежал к тому типу людей, который чаще встречался в Германии пятьдесят лет назад, чем сейчас. Он был не агрессивным тевтонцем, кои столь дороги английским журналистам, и не домашним немцем, кои столь дороги английским остроумцам. Его можно было бы классифицировать как соотечественника Гегеля и Канта, идеалиста, склонного к мечтательности, чей империализм был от воздуха. Нельзя сказать, что он вел пассивную жизнь. Он яростно сражался против Дании, Австрии, Франции. Но, сражаясь, не представлял себе, к чему приведет победа. Правда впервые забрезжила для него после Седана, когда он увидел, как поседели крашеные усы Наполеона, и вновь, когда он вошел в Париж и увидел разбитые окна Тюильри. Наступил мир – безграничный, превративший страну в Империю, но он знал, из мира исчезло некое качество, которое не возместит никакая Эльзас-Лотарингия. Германия как индустриальная держава, Германия как морская держава, германские колонии здесь, германская наступательная политика там, и германские законные стремления еще где-нибудь могут быть привлекательны для тех, кто готов им преданно служить; со своей стороны, он предпочел воздержаться от плодов победы и прижился в Англии. Некоторые самые ревностные члены его семьи так никогда и не простили его и понимали, что его дети, хоть и не англичане того ужасного сорта, никогда не будут немцами до мозга костей. Он получил работу в одном из наших провинциальных университетов и там женился на бедной Эмили, и, поскольку у нее были средства, они переехали в Лондон и познакомились с множеством хороших людей. Но его взгляд всегда был обращен за море, он надеялся, что со временем облака материализма, затянувшие отечество, разойдутся и снова покажется свет разума и умеренности. «Вы хотите сказать, дядя Эрнст, что мы, немцы, глупы?» – восклицал его надменный и великолепный племянник. Дядя Эрнст отвечал: «Так мне кажется. Вы пользуетесь умом, но больше вам нет до него дела. Вот что я называю глупостью». Надменный племянник не понял, и он продолжил: «Вам есть дело только до того, что можно использовать, и вы расставляете эти вещи в определенном порядке: сначала деньги, чрезвычайно полезные, потом разум, довольно полезный, наконец, воображение, совершенно бесполезное. Нет… – здесь собеседник стал протестовать, – в вашем пангерманизме не больше воображения, чем в здешнем империализме. Типичный порок вульгарного ума – приходить в восхищение от размера, думать, что тысяча квадратных миль в тысячу раз лучше одной квадратной мили, а миллион квадратных миль – это практически рай. Нет, воображение тут ни при чем. Все это убивает воображение. Когда здешние поэты принимаются воспевать величину, они гибнут как поэты, что совершенно естественно. Ваши поэты, философы, музыканты, которым внимала Европа в течение двух столетий, тоже гибнут. Они ушли. Ушли с крохотными княжескими дворами, которые взрастили их, ушли с Эстергази и Веймаром. Что? О чем ты? О ваших университетах? Ах, ну да, у вас есть ученые, собравшие больше фактов, чем ученые-англичане. Они собирают факты, факты, целые горы фактов. Но какой из них способен зажечь внутренний свет?»

Всему этому внимала Маргарет, сидя на коленях у надменного племянника.

Таким образом девочки получали уникальное образование. Сегодня на Уикем-Плейс приезжал надменный племянник, привозя с собой даже еще более надменную жену, и оба они были убеждены, что Германии самим Богом предназначено править миром. Назавтра приезжала тетя Джули, уверенная, что тот же верховный правитель назначил на тот же пост Великобританию. Какая из этих громогласных сторон была права? Однажды они сошлись вместе, и Маргарет, сжимая руки, упрашивала их поспорить на эту тему в ее присутствии. При этом они покраснели и заговорили о погоде. «Папа, – крикнула она, будучи гадким ребенком, – почему они не хотят обсудить такой простой вопрос?» Отец, мрачно посмотрев на спорщиков, ответил, что не знает. Наклонив голову набок, Маргарет заметила: «Одно из двух для меня совершенно ясно: либо Бог сам не знает, чего хочет от Англии и Германии, либо они сами не знают, чего хочет Бог». Противная девчонка, но в тринадцать лет она осознала дилемму, с которой люди живут всю жизнь, не замечая ее. Ее разум бросало вверх и вниз, и он стал гибким и сильным. Она пришла к выводу, что человек, каков бы он ни был, стоит ближе к божественному, чем любая организация, и никогда не отступала от этого убеждения.

Хелен шла по тому же пути, хотя и более легкомысленной походкой. Характером она походила на сестру, но отличалась очаровательной внешностью и склонностью весело проводить время. Вокруг нее охотнее собирались люди, особенно новые знакомые, и Хелен от души упивалась этим скромным обожанием. Когда умер их отец и они стали жить самостоятельно, Хелен частенько становилась центром внимания, тогда как Маргарет – обе были ужасные болтушки – не производила особого впечатления. Но сестер это не волновало. Хелен не просила прощения, Маргарет не обижалась. Однако внешность оказывает влияние на характер. В детстве сестры были очень похожи, но ко времени знакомства с Уилкоксами разница между ними стала отчетливее; младшая была скорее склонна увлекать людей и, увлекая, увлекалась сама; старшая шла напрямик и случайные неудачи воспринимала как часть игры.

Едва ли нужно как-то предварять появление Тибби. В настоящее время это был юноша шестнадцати лет, неглупый, но с болезненным желудком и капризным характером.

Глава 5

Общепризнано, что Пятая симфония Бетховена – это наиболее величественный шум, когда-либо достигавший человеческих ушей. Самые разные представители рода человеческого находят в нем удовольствие. На кого бы вы ни походили: на миссис Мант, которая тихонько постукивает в такт музыке, конечно, так, чтобы не потревожить окружающих; или на Хелен, которая в струении мелодии видит подвиги героев и кораблекрушения; или на Маргарет, которая только слышит музыку; или на Тибби, который питает неподдельный интерес к полифонии и держит раскрытую партитуру на коленях; или на их кузину фрейлейн Мозебах, которая ни на минуту не забывает, что Бетховен echt Deutch[6]; или на кавалера фрейлейн Мозебах, который не видит ничего, кроме фрейлейн Мозебах, – в любом случае все, к чему стремится ваша душа, обретает новые сочные краски, и вы обязаны признать, что за такой прекрасный шум просят очень мало – всего два шиллинга. Он стоит дешево, даже если слушать его в Квинз-Холл, самом дорогом концертном зале Лондона, хоть и не таком мрачном, как манчестерский Фри-Трейд-Холл, и даже если вы сидите на крайних рядах слева, так что духовые инструменты обрушиваются на вас, прежде чем остальной оркестр успеет их догнать, это все-таки совсем недорого.

– С кем это говорит Маргарет? – спросила миссис Мант по окончании первой части.

Она снова приехала в Лондон пожить у племянниц на Уикем-Плейс.

Хелен бросила взгляд вдоль длинного ряда их компании, с которой они пришли на Бетховена, и сказала, что не знает.

– Это, случайно, не какой-нибудь молодой человек, к которому она испытывает интерес?

– Наверно, да, – ответила Хелен.

Хелен целиком погрузилась в музыку и не могла осознать различие между молодыми людьми, к которым испытываешь интерес, и теми, которых знаешь.

– Как это удивительно, что вы, девочки, всегда… Ах, боже, пора прекращать разговор!

Ибо послышалось «анданте» – очень красивое, но несущее на себе печать сходства со всеми прекрасными анданте, которые написал Бетховен. По мнению Хелен, оно скорее отделяло героев и кораблекрушения первой части от героев и гоблинов третьей. Она прослушала мотив до конца один раз, потом отвлеклась и стала оглядывать публику, орган, убранство зала. Особую неприязнь у нее вызвали купидоны, разлетевшиеся по потолку Квинз-Холл, вяло тянущиеся друг к другу и одетые в желтоватые рейтузы, на которые падали лучи октябрьского солнца. «Как было бы ужасно выйти замуж за человека, похожего на этих херувимчиков!» – подумала Хелен. Тут Бетховен разнообразил мотив, поэтому Хелен снова немного послушала и потом улыбнулась кузине Фриде. Но Фрида, поглощенная классической музыкой, не могла ответить. У герра Лизеке тоже был такой вид, будто даже клещами не оттащишь его от Бетховена: лоб наморщен, рот полураскрыт, пенсне едва не падает с носа, пухлые белые руки на коленях. А рядом тетя Джули, англичанка до мозга костей, обуреваемая желанием постукивать в такт. Какой занимательный ряд людей! Какие разные настроения! В этот момент Бетховен, покончив со сладостным гудением и подвыванием, крикнул «О-го-го!», и анданте подошло к концу. Последовали аплодисменты и возгласы «wunderschon» и «prachtvolley»[7] со стороны немецкой аудитории. Маргарет завела беседу со своим новым молодым человеком; Хелен сказала тете: «Сейчас будет замечательная часть: сначала гоблины, а потом трио танцующих слонов»; а Тибби умолял общество обратить внимание на барабанную интерлюдию.

– Какую, милый?

– Барабанную, тетя Джули.

– Нет, лучше обратите внимание на ту часть, когда уже кажется, что гоблины исчезли, и вдруг они появляются вновь, – прошептала Хелен, когда раздалась музыка и гоблин тихо пошел по вселенной от края до края.

За первым гоблином последовали другие. В них не было агрессии, потому-то они и казались Хелен столь ужасными. Они просто замечали на своем пути, что в мире нет таких вещей, как величие и героизм. После интерлюдии с танцующими слонами гоблины возвратились и снова сделали свое наблюдение. Хелен не могла их опровергнуть, ибо вдруг ощутила их правоту и увидела, как рушатся надежные стены молодости. Страх и пустота! Страх и пустота! Гоблины правы.

Брат поднял указательный палец: барабанная интерлюдия.

Ибо, как будто гоблины зашли слишком далеко, автор захватил их и заставил подчиниться своей власти. Бетховен явился сам. Он слегка подтолкнул их, и гоблины стали ходить в мажорном ключе вместо минорного, а потом он подул со всех щек и разметал их! Буря великолепия, боги и полубоги с широкими мечами, краски и благоухание, рассеянные на поле битвы, великолепие победы, великолепие смерти! О, все это вспыхнуло перед глазами Хелен, она даже протянула руки в перчатках, как будто пытаясь пощупать. Любая участь – участь титана, любое состязание желанно, победителю и побежденным будут одинаково рукоплескать ангелы самых дальних звезд.

А гоблины – были они на самом деле или нет? Быть может, они всего лишь призраки трусости и безверия, и один здоровый человеческий порыв прогнал их? Такие люди, как Уилкоксы или президент Рузвельт, сказали бы «да». Но Бетховен-то знает лучше. Гоблины не выдумка. Они могли вернуться, и они вернулись. Как будто величие жизни перекипело в пар и пену. В его распаде человеку слышалась ужасная, зловещая нота, и гоблин все злобнее тихой поступью шагал по вселенной от одного края до другого. Страх и пустота! Страх и пустота! Пылающие бастионы мира вот-вот падут.

В конце концов Бетховен решил все устроить. Он возвел бастионы. Он вновь подул и разметал гоблинов. Он вернул великолепие, героизм, юность, величие жизни и смерти и среди безбрежного грохота сверхчеловеческой радости привел Пятую симфонию к заключению. Но гоблины не исчезли и могли вернуться. Бетховен высказался так храбро, поэтому ему и можно доверять, когда он говорит другие вещи.

Пока слушатели аплодировали, Хелен выбралась наружу. Ей хотелось остаться в одиночестве. Музыка рассказала ей все, что случилось или могло случиться с ней на жизненном пути. Хелен прочла ее, как закон природы, который никогда не потеряет силы. Ноты многое значили для нее