Звук далекий, звук живой

Преданья старины глубокой

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Переводчик Михаил Михайлович Саяпин

© Михаил Михайлович Саяпин, перевод, 2017

Издание содержит произведения русской литературы XVI–XVII вв. в художественных переводах.

Для широкого круга читателей.

18+

ISBN 978-5-4485-7908-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Звук далекий, звук живой
2. Предисловие переводчика-составителя
3. Похвальное слово Иосифу Волоцкому
   1. Как хорошо подражать классике
   2. Надгробное слово в память Иосифа Волоцкого
4. Жизнь Юлиании Лазаревской
   1. Как нехорошо подражать классике
   2. Жизнь Юлиании Лазаревской
5. Стихи о нищем по алфавиту
   1. «…Посмотрите, ноги мои босы!»
   2. СТИХИ О БЕДНОМ И УБОГОМ ПО АЛФАВИТУ
      1. А
      2. Б
      3. В
      4. Г
      5. Д
      6. Е
      7. Ё
      8. Ж
      9. З
      10. И
      11. К
      12. Л
      13. М
      14. Н
      15. О
      16. П
      17. Р
      18. С
      19. Т
      20. У
      21. Ф
      22. Х
      23. Ц
      24. Ч
      25. Ш
      26. Щ
      27. Э
      28. Ю
      29. Я
6. Русский героический юмор
   1. Первое русское рифмованное стихотворение!
   2. Послание дворянина к дворянину
7. Необычайные приключения Саввы Грудцына
   1. Особенности национальной демонологии
   2. Приключения Саввы Грудцына
      1. 0
      2. 1
      3. 2
      4. 3
      5. 4
      6. 5
      7. 6
      8. 7
      9. 8
      10. 9
      11. 10
      12. 11
      13. 12
      14. 13
      15. 14
      16. 15
      17. 16
      18. 17
      19. 18
      20. 19
      21. 20
      22. 21
      23. 22
      24. 23
8. Суд народа над Ершом
   1. Россия на пути к правовому государству
   2. Рассказ о Ерше Ершове сыне Щетинине, о мошеннике, воре и разбойнике, душегубе, о том, как с ним судились рыбы Лещ и Голавль, крестьяне Ростовского уезда
      1. ЖАЛОБА
9. Женитьба Фрола Скобеева
   1. Главный герой — смех
   2. Женитьба Фрола Скобеева
10. Письмо Ордину-Нащокину
    1. Судьба диссидента
    2. ПИСЬМО
11. История бедствий Аввакумовых
    1. «Исповедь» ревнителя благочестия
    2. Мое житие

Предисловие переводчика-составителя

Здесь собраны некоторые произведения русской словесности времен Московского государства в художественных переводах.

Зачем нужно было переводить их? Увы, язык сильно ушел вперед, и памятники старины не столько даже непонятны (хотя и это бывает), сколько оказываются неспособными в оригинале передать современному читателю эмоциональные оттенки письменной речи (без чего невозможна собственно художественная литература, словесность; для передачи смыла используется подстрочник, именно подстрочники старинных текстов обычно называют «переводами»).

Задача данного сборника была — показать разнообразие русской литературной жизни того времени. Хочется надеяться, что эта задача будет выполнена и чтение будет интересным.

(Все даты в переводах даны по современному летоисчислению.)

Михаил Саяпин

Похвальное слово Иосифу Волоцкому

Как хорошо подражать классике

«Надгробное слово» — вероятно, самый выдающийся памятник красноречия в истории русской словесности. Его написал (скорее всего, именно написал, а не произнёс) родной племянник игумена Иосифа (Санина) — инок Досифей (Топорков).

Необычайно изощрённая, воистину эллинская речь; знакомый хоть немного с творениями Иоанна Златоуста легко поймёт, откуда автор почерпнул образцы своего стиля — взять хотя бы то место, где он обещает «очистить корень лопатой красноречия». При этом стоит заметить, что нагромождение образов нисколько не убавляет цельности всего произведения, которое читается на одном дыхании — это и есть то, что называется мастерством. Мастерство автора и сейчас пробирает до костей; на мастерство указывает и то, что, несмотря на крайнюю вроде бы отвлечённость повествования, оно насыщено живыми подробностями из жизни самого героя и его родных (несчастный парализованный страдалец-отец, благочестивая мать, пытающаяся встать со смертного одра и идти куда-то за святыми Мариями).

Когда-то в веке этак 19-м про иного говорили: «русский европеец», имея в виду не только образованность, но и то, что всем образом жизни и даже мышления данный человек впитал европейский культурные устои. Досифей Топорков — это в полном смысле слова «русский эллин», интеллигент Московского государства (предпочитающий батоги называть по-гречески, как в XIX в. их назвали бы в интеллигентской переписке по-французски), человек сумевший стать совершенно адекватным той классической греко-византийской культуре, которая столетиями поражала воображение наших соотечественников и казалась недостижимым идеалом. Вот в лице Топоркова мы, наверное, имеем высшую точку русского культурного «византиизма».

Надгробное слово в память Иосифа Волоцкого

Инок Досифей (Топорков)

Истинно, что всякий, наделенный даром слова, обречен на пребывание в беспросвет­ном окружении страданий и бедствий, пре­восходящих всякое терпение и способных колебать и поражать сердца, заставляя нахо­дящихся в смятении раздирать одежды и обманываться в своих начинаниях. И нам, братия, надлежит здесь страдать от окружа­ющего злосчастия, в тысячи раз превосходя­щего силу любого терпения, как, впрочем, и пострадали уже — от того, чему не найдет­ся равного в сонме скорбей.

Да, что может еще сравниться с испытанным нами лишением, с таким горем, упавшим на наши сердца и не только спо­собным поколебать и сломить нас внешне, но проникающим до самого нутра? Терзаем не только одежды, но и души; стираем себя в порошок и слепнем — не оттого, что ста­раемся уединиться в темной келье, а потому что сам свет восхода гасится туманом слез! Мы претерпели потерю. Не имущества или мимолетной славы вместе с сонмом почита­телей; не надежду на расширение угодий и тому подобных привилегий с их увеличени­ем стад и скота; не чести рода или про­сторных комнат, не горячей любви дорогих нам родных, друзей и знакомых — мы поте­ряли любимого отца: я говорю о блаженном отце нашем Иосифе, одноименном ветхоза­ветному Иосифу Прекрасному, кормившему Египет пшеницей во время голода и уди­вившего стойкостью в целомудрии как Ан­гелов, так и людей. Только наш Иосиф не просто сумел накормить всех, живших на земле, на которой он родился, но и подвизавшихся вме­сте с ним накормить и окормить духовно. Ветхий Иосиф, одержавший победу над египтянкой, был женат и имел детей; наш помрачения египетского, т.е. страстей сего мира, избежал и «египтянку», возбудитель­ницу сладострастия, — и не в одночасье, а всю жизнь — побеждал сам и учил побеж­дать других, пребывавших вместе с ним, ко­торые, помня слова Господа, ради блага для своей души оставили всё и пришли к нему.

Но в каких словах можно донести до слушающих облик отца? Не знаю. Поэтому нам надо утешиться в нашей печали и вос­становить свой ум в твердости — не утеше­ниями родственников или близких друзей, а чтением Божественного Писания Ветхого и Нового Завета, и тем, что каждый в нем найдет соответствующее постигшему нас го­рю. Итак, будем оплакивать потерю нашего любимейшего дорогого отца, от которого мы породили — не телесно, конечно, а духовно — плод покаяния, по своим кельям без от­влечения на беседы, подобно птицам пус­тынь, уединяющимся каждая в своем гнезде.

Братья, будем бояться падения в назван­ные страсти: пленение миром, властолюбие, выискивание недостатков и прочие. Устре­мимся от них прочь, помня, что и нам над­лежит в свое время отойти, с возгласами и восклицаниями — не истошными, разумеется, а тихими, умиленными и скорбными, говоря каждый себе: «Увы мне, увы, душа моя, за­плачь и запричитай, лишившаяся внезапно преподобного отца и пастыря совершенно­го!»

Где вы теперь, отец? Где вы, пастырь добрый?

Он взят от нас, пастырствовавший, как Давид, в смирении, кротости и незлобии сердца и, как Моисей, вместо понукания своих овец бравший на себя их стропти­вость и непослушание, носивший на плече смирения, любви и терпения нужды, лише­ния и трудности нрава, никогда не подни­мая жезла гнева, а до конца ожидая покаяния. И мы сейчас болеем сер­дцем оттого, что остались заблудившимися в горах междоусобиц или среди потоков властолюбия, пожирающие своих верблюдов, а чужих комаров оцеживающие. Плачем и причитаем с болью, не можа сказать ничего, кроме как: о горе, го­ре, ушел от нас умелый рулевой, правив­ший нашим жизненным кораблем и своим милосердием спасавший от бури и гибели во греховной пучине нашу странническую скудость. И вот мы остались без заступни­чества на волнах соленого моря окаянной жизни мира сего и с болью и горечью го­ворим: восхищен от нас неутомимый предводитель на коротком пути нашей жизни, на вымощенном светя­щимися царственными добродетелями люб­ви, смирения, терпения, ношения тягот ближних и многими другими, пути, ведущем шествующего по нему к жизни, — да он и сам был драгоценным собранием таковых.

Мы, по немощи нашей, бродим все больше вблизи поворота на дорогу стропти­вости, на которой приходится ожидать на­падения разбойников, т.е. предводителей страстей беспокойства и ненависти или со­блазна судить чужого вместо того, чтобы заниматься исправлением собственного ума — каковой соблазн и порывается все время ввергнуть нас в поток погибели. Потому — быть нам уклонившимися на ту стезю, раз нет у нас сейчас ни той любви, которую отец наш питал к Богу, ни того христиан­ского милосердия к братии — а мы не стараемся даже стяжать его смирения и мило­сти к ближнему, когда не только физиче­ские чужие лишения, но и душевные восп­ринимаются, как свои.

Увы, увы, братия… В какое же время мы лишились отца и опытного пастыря, пращею своего учения, словно зверей, отго­нявшего от нас страсти! И вот отошел от стада преподобный — скорбят и горюют, и страдают овцы, лишившись сладостной его любви.

Как в добродетели не сравнивались с блаженным современники, так и в речах он был бесподобен. Да, он жил в наши дни и происходил из нашей среды, но не был та­ким, как мы, а был как бы насажден в не­бесном винограднике и возрос от воистину доброго корня — но ведь и плод оказался достойным корня! Сад духовный красив, и плоды в нем сладки; а достоинство любого дерева познается через вкушение его плода.

Итак, рассказ о блаженном отце нашем Иосифе.

Подарил его миру город — не первый среди крупных, но ставший вровень с ними — имею в виду Волоколамск, — а родиной ему было село с самым обычным названием Язвище, расположенное близ этого города, — там и родился преподобный. Произошел он не от какого-нибудь сорного, а от само­го что ни на есть благородного корня, и я сейчас, после совершения его непорочной во Христе жизни, покажу вам этот корень, очистив его словесной лопатой от земли за­бвения, не только назвав имена, но и рас­сказав обо всем, что пожелают узнать стре­мящиеся к пониманию всего течения жизни преподобного.

Род блаженного происходил из Литвы. Переехал в русскую землю его прадед Алек­сандр Саня; дед, прозываемый Григорием Саниным (в иночестве Герасим), был чело­век очень благочестивый и любил повто­рять своим знакомым: «Только бы дал нам Бог Царство Небесное… Ведь рай-то нам и был отечеством, да мы его потеряли — и вот вновь Господь нам даровал его Своим вочеловечением!» Иван Григорьевич, как звали его отца, уподобился известному не­порочному страдальцу — пусть и не в помойной яме[1] лежал, а на одре, но так же удостоился струпьев то­го, а вдобавок и сотрясения всего тела, не имея возможности даже шевельнуть головой или протянуть руку для принятия пищи, или самому повернуться, без помощи смот­рящего за ним. И так он страдал не на протяжении семи, а на протяжении почти двадцати лег, пять из них в мирском, а пятнадцать — в иноческом звании, в ко­тором получил имя Иоанникия, накопив за то время богатство благодарности Богу, по­добно тому же самому праведнику, которое сохранил до последнего своего вздоха, и ес­ли всесильный Промысел не дал ему осво­бождения от таких страданий в седмину, то зато ввел его в восьмой век разрешенным от всех уз. Это, к сведе­нию желающих знать, составляет одну часть рассказа, после которой я желал бы перейти ко второй.

Мать его звали Мариной. После тридца­ти лет по-иночески постнического испыта­ния она заслужила имя Марии. О трапезе ее стоит ли говорить! Хлеб (или еще что-нибудь столь же непри­тязательное), вода; масла она почти совсем не вкушала, только чуть-чуть на господские праздники — в порядке разрешения. В ми­лостыне не жалела и необходимого, а что касается осуждения ближнего, то не попу­скала того и в мыслях и не хотела слышать ничего такого даже краешком уха. В свободное время она занималась молитвой и рукоделием, обычно в темном доме, не зажигая огня. Впрочем, полное ее благонравие далеко превосходит все то, что о ней говорили.

Ее глубоко чтил правивший городом Князь Борис Васильевич, посылая ей дары со своего стола (а она все раздавала нищим).

Перед своим отшествием ко Господу она немного занемогла и стала звать поименно каждую из тезоименитых ей Марий: Марию Иаковлеву, Марию Магдалину, Марию Египетскую и говорить: «Вот, госпожи, иду. Вот, госпожи, иду с вами». Она повторяла так много раз, порываясь на самом деле ид­ти, удерживаясь только немощью. И это она повторяла все дни до своей кончины, а однажды, оставшись без присмотра, встала и вышла из комнаты, но изнемогла и была вынуждена сесть. Прислужницы подняли ее и положили обратно на постель. Она вновь стала повторять: «Вот, госпожи, иду», — и с этими словами отошла ко Господу.

В день погребения ее истомленного многими трудами тела было совершено от­певание, и гроб положили под помост церк­ви св. священномученика Власия.

Вот я краем коснулся этой темы, пока­зав вкратце слушателям корень благолепия, дабы было видно, что плод достоин корня, от которого произрос он, наш блаженный.

Итак, по истечении семи лет, на вось­мом году от роду, маленький Ваня на удив­ление всем до конца прочел все Священное Писание, тем уже показав, что иметь ему долю в восьмом веке. До 20 лет он прожил в мирском звании; но ему еще предстояло показать плод трудов своих: по словам Гос­пода, всякий книжник, наученный Царствию Небесному, оставляет ради него вместе с со­стоянием и данное родителями имя. Ро­дился он в день памяти святого Иоанна Милостивого, но хотя при пострижении взял имя Иосиф, до самой смерти оставался также ревнителем милостивости своего свя­того. Впрочем, после перемены имени стал подражать и Иосифу — в целомудрии, же­лая господствовать если не над Египтом, то над страстями, и для этого отдал себя в ру­ки преподобного отца нашего Пафнутия, поступив в его обитель, над устроением ко­торой тот трудился в городе Боровске. Там впоследствии он и отца своего принял в иночество, став служить ему в его страдани­ях.

Родители и родные устроили по нем плач, пронзенные острой стрелой печали из-за его отбытия; они горько сокрушались по поводу неожиданного ухода своего любимца в дальние края, и лишь немного утешались тем, что стали получать известия о нем.

Блаженный пребыл в послушании у о. Пафнутия, насколько нам известно, восем­надцать лет, живя согласно его воле, и Пафнутий увидел в нем истинного ревните­ля и даже как бы родного сына. Иосиф стал постепенно первым из подобных ему учеников старца, не только в смысле соче­тания в одном лице многих добродетелей вдобавок к терпеливости и незлобию сердца, но оказался и обладателем замечательных качеств, выделявших его среди подвизав­шихся в обители: острый ум сочетался у него с основательностью, свобода речи — с хорошим голосом, совершенно не сравни­мым ни с чьим другим, который при пении или чтении в церкви звучал соловьиной сладостью, обращая внимание и услаждая слух окружающих. В разговоре он на па­мять приводил Священное Писание, в мона­стырской службе был искуснее всех своих собратьев.

Роста он был среднего, с благообразным лицом, как и древний Иосиф, носил округ­лую средней длины бороду; волосы в то время у него были темно-русые, в старости — белые. В положенное время неукосни­тельно совершал церковное общее и келей­ное правила, молитвы и коленопреклонения; в прочее время зани­мался рукоделием или по хозяйству. Питал­ся очень умеренно: иногда раз в день, иног­да через день.

Он был исполнен всех добродетелей, бо­жественных и человеческих; слава о нем, о его праведной жизни стала распространять­ся повсюду.

То же увидел в нем и блаженный о. Пафнутий, познав духом, что он способен к духовному руководству и, не желая, что­бы созидалось на чужом основании, то есть чтобы он начальствовал в старом монасты­ре, предложил ему самому найти такое же место и там основать обитель.

Однако после кончины старца, блажен­ного Пафнутия, Иосиф по желанию самого самодержца русского Великого князя Ивана Васильевича и по просьбе братии был вы­нужден принять на себя руководство оби­телью блаж. Пафнутия. Он принял начальст­во, не дерзая ослушаться самодержца, и пребыл в нем один год. Но увидев, что нравы в обители не согласуются с его соб­ственным нравом, он оставляет начальство, и вновь самодержец понуждает его, и он во второй раз пробует начальствовать. Так он провел еще один год и, поняв, что никакой пользы от этого ни ему самому, ни пребы­вающим с ним не будет, поручил управле­ние достойнейшим из братии, а сам, взяв с собой одного из учеников, Герасима Черно­го, отправился с ним по монастырям, распо­ложенным здесь же и за Волгою, желая с Божьей помощью обрести место, подходящее для безмолвия. Найдя же таковое, сделал своего ученика старцем, а себя поставил в подчинение ему, одевшись в самую бедную одежду.

Но — не может укрыться город, сто­ящий на вершине горы, ото­всюду узнают блаженного по виду, по сло­вам, по рассказам, и где бы он ни появился, начальствующие и братия склоняли его на настоятельство. И он, поняв, что жить в безмолвии его не оставят, снова вспомнил слова преподобного отца Пафнутия и ре­шил уйти на свою родину, в Волоколамск, как тот, который совершенно очистился и может с пользой возвратиться к своим, что­бы как самому спастись, так и спасти кого из ближних.

Особенно понуждал о. Иосифа к тому кн. Борис Васильевич, так что когда он вер­нулся в 1479 г., благочестивый князь пору­чил ему найти пригодное для основания обители место.

О. Иосиф послал вперед одного охотни­ка, чтобы тот нашел место. Охотник пошел — и перед ним закружился вихрь, как бы указывая путь. Так тот пришел на берег ре­ки Струги, когда в землю из ясного неба ударила молния!

Охотник поразился, но не стал о том никому рассказывать, кроме самого препо­добного; через какое-то время, однако, рас­сказал и всем — ко всеобщему изумлению.

После этого туда пришел сам преподоб­ный с бывшими при нем братиями и начал с ними очищать место от леса, в тех местах густого и непроходимого. Очистку произве­ли с большим трудом, но все же возвели деревянную церковь, трапезную и несколько келий. Первым на всякую работу всегда вы­ходил сам Иосиф.

Поначалу не было и мельницы, и муку мололи вручную; при этом преподобный, за­кончив утреннее славословие и обычное правило, приходил молоть в рабочее поме­щение вперед всех.

…Некий инок был принят Иосифом из другой обители. И вот он застает отца мелющим. Он поразился и, решив, что та­кое занятие унизительно для старца, по­просил его поручить это дело ему. Тот позволил.

На следующий день инок вновь застает старца мелющим и с ужасом говорит

Батюшка, что вы делаете! Давайте я, — и вновь подменил его.

И так он поступал много раз, пока не покинул обитель со словами:

— Нет, не перемолоть мне этого игуме­на…

После устройства всего необходимого для обители преп. Иосиф стал строить ка­менную церковь, вместе с учениками обте­сывая камень, поднимая его на стены и об­рабатывая его там — как некогда Великий Афанасий Афонский. Начал строительство церкви он в 1484 году от Рождества Хри­стова, закончил в 1486 году. Расписана и украшена священными божественными об­разами она была безвозмездно утонченней­шим художником, носившим имя Божий Дар[2], вместе с отцом и дру­гими помощниками. О великолепии обители и о ее украшении, впрочем, смысла говорить нет, благо она у всех на виду. Начало ей было положено совсем недавно, но она уже превзошла многих, став вровень с самыми знаменитыми.

Что же было дальше? Вселукавый сата­на воздвигает бурю против Церкви в лице новгородских еретиков — а их помрачили эти порождения ехиднины, богоборцы-иудеи — покрывшись христианством, как овечьей шкурой, они наполнили души людей еврей­ским ядом.

Святой отец, услышав о том, восскорбел душой и воспламенился сердцем; начал об­личать богоборческую ересь и писать прави­телям, архиереям и всем видным деятелям и пр

...