Однако держалась она в его присутствии независимо и спуску ему не давала. Недаром Якобсон, который, как злословили коллеги, “на пятнадцати языках говорил по-русски”, дома пользовался исключительно польским, родным языком Кристины – притом что она и русским владела великолепно. Еще одна выразительная деталь, знак, маркирующий иерархию в семье.
А Кристина – та родилась в Восточной Польше, к моменту “освобождения” Польши от независимости в 1939 году ей минуло одиннадцать, семья была выслана в Казахстан, ей любить Советский Союз было не за что.
Отношение к нашей стране даже в ее тогдашнем уродливом виде было у Якобсона реализацией найденной им метафоры: “Россия – мать. Чехия – первая любовь. Франция – прекрасная любовница. Америка – брак по расчету”, – так обозначал он свои перемещения по Земному шару. Что тут скажешь: мать по определению неподсудна, к матери какие могут быть претензии? Она прекрасна, и всё тут.
Дай им Бог быть всегда такими несчастными, как сейчас, – сказал В.Б., поднимая бокал. И повторил с расстановкой: – Вот такими несчастными, как сейчас.
Мы обе в дальнейшем бывали и счастливы, и несчастливы. Но не так. На другой лад. Терпкая сладость “несчастья”, как ощущаешь его в юности, жалея себя, своим несчастьем любуясь и ему умиляясь, уходит вместе с щенячьим упоением юности, и уходит навсегда.
Среди уродств, порожденных советской властью, было и наше стремление – нет, не бороться, на то не хватало разума, сил и смелости, а наивное желание не участвовать. Не вставать, когда играли гимн; на комедию “всенародных выборов” являться в шутовском наряде и бюллетень брать исключительно в перчатках, чтоб не пачкать руки “этой пакостью”; не держать дома радио, а позднее телевизора; не посещать популярные кинофильмы в жанре “Кубанских казаков” (так никогда и не видела); не подпевать советским песенкам и т. д. Список запретов у каждого был свой, мой включал и тогдашний свадебный обряд, представлявшийся одновременно и советским, и пошлым. Государственное ханжество бурно тогда расцветало: детям, родившимся вне официально зарегистрированного брака, в графе “отец” влепляли унизительный прочерк, у нас в университете устраивали гнуснейшие комсомольские собрания с разбирательством на тему “кто с кем и сколько раз”, публично обсуждали и осуждали не скрепленные загсовской печатью романы между студентами, если бедным ребятам не удавалось их скрыть.
Вечер первый
Когда мы с Константином Богатыревым пришли в тот раз к Рожанским, и пришли, против обыкновения вовремя, потому что Костя не дал мне копаться, нам поначалу показалось, что мы явились первыми: в доме стояла тишина. Однако оказалось, что в просторном кабинете Ивана Дмитриевича собрались все завсегдатаи рожанских вечеров, только сидели они в полном молчании, напряженно глядя в одну точку. Точкой притяжения была Анна Андреевна, удобно расположившаяся на диване у входа. Получилось нечто вроде сцены и зрительного зала: величественная фигура Анны Ахматовой, окруженная просторной пустотой дивана и ярко освещенная светом торшера, а напротив, в некотором отдалении и в полутьме – кучно гости. Все хранили молчание, только гости, видимо, им тяготились, а Анна Андреевна спокойно и безмятежно предавалась своим мыслям, не замечая, как и положено королеве, трепещущих от смущения подданных. Робкий вопрос, касавшийся каких-то издательских дел, вывел ее из задумчивости. Мы услышали пространную историю о посещении издательства, где целый сонм чиновников, от самых мелких до главного бухгалтера, не в силах навести простейшую справку в платежной ведомости, безуспешно рылись – нет, не в бумагах, а в памяти – и поочередно уверяли, что она, Анна Андреевна Ахматова, кажется, причитающийся ей гонорар уже получила. Рассказывала она медленно, бесстрастно, лишь интонируя это самое кажется, пока оно не стало звучать в ее устах символом привычного нам всем абсурда и непрофессионализма, которые царили в советских учреждениях.
– Если бухгалтеру кажется, на него надевают наручники и увозят в сумасшедший дом. Бухгалтеру ничего не может казаться, у бухгалтера в руках цифры! – Ее кроткое удивление, ее беспомощность перед безумием окружающего мира были переданы столь артистично, что все покатились со смеху, а Анна Андреевна, не улыбнувшись, вернулась к своим размышлениям.
Тяжелое молчание повисло снова, прерванное приглашением к чаю. Изменилась мизансцена, исчезла скованность, разговор стал общим. Кто-то упомянул имя Натальи Николаевны Гончаровой. И тут нам посчастливилось необычайно: мы услышали страстную, полную обиды и ревности речь Анны Ахматовой о Пушкине и его семейной жизни.
Отстраненности и равнодушия как не бывало. Королева исчезла. Ее сменила оскорбленная в своей любви женщина, которой предпочли недостойную соперницу. Обвинения сыпались на голову Натальи Николаевны: “ничтожная, скучная, пустая”; “транжирила деньги безобразно”; “оторвать ее от балов было невозможно”; “стоило Пушкину уехать, как она тут же забывала его адрес”; “запас пошлости неисчерпаемый, на смертном одре и то говорила пошлости”; “мать никакая” и даже – не так уж хороша собой! В качестве доказательства приводилась репродукция ее портрета, незадолго до того помещенная в журнале “Простор”.
Тут уж слушатели не выдержали и попытались вступиться – хотя бы за наружность Натальи Гончаровой. Искусствовед Евгений Левитин упомянул, что видел недавно в Питере малоизвестный портрет, где та, напротив, “необычайно прелестна”.
– Понравилась вам? – грозно осведомилась Анна Андреевна.
– Мне вообще нравится Наталья Гончарова, – признался бесстрашный Левитин.
– Я не знаю ни одной фразы, которую можно сказать в ее защиту, – услышал он в ответ.
Сергей Наровчатов напомнил, что все-таки она “нравилась Пушкину”, а в ту пору была еще очень молода.
– Не поумнела с годами, – отрезала Анна Андреевна. – А где там была любовь, а где – стремление спасти свою честь и честь семьи, нам не узнать.
Робкие попытки защиты были подавлены.
Меж тем разговор, который велся в полушутливом и легком тоне, в жанре беседы за чайным столом, где и происходил, вдруг обернулся своеобразной, из вопросов и ответов, лекцией Анны Ахматовой, посвященной последнему году жизни Александра Пушкина и тому, что случилось после его кончины. То был образец биографического литературоведения с глубоким анализом характеров, позиции и поведения действующих лиц. Геккерн и Дантес. Жуковский и Вяземский. Молодые люди из высшего света, очарованные Дантесом, смеявшиеся над Пушкиным, и Наталья Гончарова, вторившая им. Да, несомненно, она виновна в гибели Пушкина. Да, она виновна перед ним и памятью о нем. Она не научила детей его чтить: посылала подросших сыновей гостить у “дяди Жоржа”, убийцы их отца. Воспоминания ее дочери – безобразны, и никто из детей поэта не вступился за его честь…
Третья метаморфоза в течение одного вечера! Нам вновь предстал иной лик Анны Ахматовой: не царственная особа и не влюбленная в поэта поклонница, а строгий ученый, всеведущий пушкинист.
На следующее утро меня разбудил ранний телефонный звонок:
– Ты не рассказывала Анне Андреевне? – осведомилась Наталья Владимировна, хозяйка вчерашнего вечера. Предположение, что я могу что-то приватно рассказать Ахматовой, показалось мне одновременно и лестным и абсурдным.
– Нет, конечно, а о чем?
– О том, что беседа записана на магнитофон. Откуда-то ей известно.
Мне это известно не было и, признаться, не слишком понравилось: показалось не вполне этичным. Счастье, что Иван Дмитриевич Рожанский думал иначе и сохранил для потомства эту удивительную речь.
Вечер второй
Константин Богатырев рассказывал о Марине Цветаевой и Райнере Марии Рильке. О том, как Борис Пастернак заочно познакомил их, о том, как сразу возникло и неуклонно нарастало эмоциональное напряжение между ними, о стихах и письмах, о том, что они перешли на “ты”, назначили встречу… Сейчас письма опубликованы, но в то время самый факт их существования почти никому не был известен. Константин Петрович узнал о них из первоисточника: о переписке двух великих поэтов ему рассказал третий участник обмена письмами, третий великий поэт, Борис Пастернак. Рильке был постоянной темой их бесед.
Костю слушали, затаив дыхание. Он прочел наизусть написанное по-французски стихотворение Рильке, обращенное к Марине Цветаевой, и, блестящий рассказчик, эффектно закончил свой монолог:
– Цветаева и Рильке так и не встретились в этом мире. Они никогда не видели друг друга.
Слушатели почтительно ахнули. Ахматова промолчала.
Костя, решив, что Анна Андреевна не расслышала последних слов, повторил чуть громче, с той же торжественной интонацией:
– Они никогда не видели друг друга!
Анна Андреевна отхлебнула глоток чаю.
– Они никогда не видели друг друга!!! – строго сказал Костя, обращаясь уже прямо к скульптурному профилю Анны Ахматовой – он сидел наискось от нее за чайным столом. И тогда она соблаговолила отозваться. Величественно поворотив голову в Костину сторону, так, что профиль превратился в фас, Анна Андреевна обронила:
– Марине — это совершенно не было нужно.
Вечер третий
Анна Андреевна появилась у Рожанских в сопровождении индуса. Индус должен был познакомить ее с оригинальным звучанием стихов, которые ей предстояло переводить. У нас индус вызвал смешанные чувства – любопытства и легкой неприязни: все помнили слова Ахматовой о том, что для поэта переводить – это есть свой мозг. В том, что Анна Ахматова вынуждена зарабатывать переводами, экзотический гость виновен был меньше всех, однако самое его присутствие наводило на грустные размышления о судьбе поэтов в нашем отечестве.
Из соседней комнаты доносились чуждые нам модуляции, потом они стихли и Анна Андреевна пожаловала в столовую. Гостеприимные хозяева пригласили индуса отужинать, тот с удовольствием согласился и был помещен за столом на почетное место, по правую руку Ахматовой.
Хозяин дома наклонился над ее плечом с прозрачным графином. Анна Андреевна отозвалась изумленным взглядом:
– Водку? Мне?
Иван Дмитриевич, слегка смешавшись, заменил графин на бутылку сухого вина. Анна Андреевна не удостоила ее взглядом, лишь позволила себе легчайшую гримасу, почти незаметное, но все же заметное движение бровей и губ, где брезгливость была смешана с недоумением.
И мы все, кто не раз и не два за этим самым столом чокались с Анной Андреевной водкой, разлитой по этим самым рюмкам из этого самого сияющего графина, воззрились на Ивана Дмитриевича с искренним удивлением и сочувствием: как же он, безупречный в манерах, мог так оплошать и забыться, чтобы предложить: что? алкоголь! кому? Анне Ахматовой!
Индийскому гостю следовало уяснить, что прекрасная старая дама, великий поэт этой страны, спиртных напитков не употребляет. Эту истину ему преподнесли столь убедительно, что не только он, но и мы безоговорочно в нее поверили. Правда, на краткий срок, до следующей выпивки в том же обществе за тем же столом.
В то же время он стремится проникнуть в грядущее, предугадать судьбы мира, науки и языка. Размышления перерастают в емкие формулировки, а прозрения подчас поражают точностью:
10 апреля 1921 года
Три лозунга Франц<узской> революции: Свобода, Равенство, Братство. Но Фр<анцузская> рев<олюция> фактически осуществила лишь первый, будучи бессильна осуществить 2-й и 3-й. Революция Русская осуществляет 2-й, Равенство, временно зачеркивая 1-й и 3-й. (Диктатура одного класса.) Итак, до Братства человечество еще не доросло.
Три с лишним месяца спустя, 25 июля:
Все мы несвоевременны. Будущее – повальное буржуйство, сперва в капитализме, потом в “кооперативно-крестьянском” американизме, в торжестве техники и общедоступности науки, в безверии и проч<ем>. Лет в 400 человечество докатится до коммунизма истинного. Тогда начнется духовное возрождение. А до тех пор – Второе Средневековье. Религия и искусство уйдут в подполье, где не всегда сохранят чистоту. Будут сатанинские секты – в религии, эстетизм и эротизм – в искусстве. Натуры слабые, но религиозные или художнические по природе останутся на поверхности. Первые будут создавать новые, компромиссные религии (не сознавая, что кощунствуют), вторые – того же порядка искусство[276].
История русской литературы не устанет благословлять прекрасную память Надежды Мандельштам: помнить наизусть стихи мужа она была вынуждена в течение многих лет – это было и долгом, и работой, и смыслом жизни. Благословим заодно и нелюбовь Осипа Мандельштама к работе с бумагой и ручкой – поэт предпочитал “шевелящиеся губы” грубым письменным принадлежностям. Записывать и переписывать приходилось его жене, а она это делала столь часто, – ради распространения и для сохранения – что запоминала не только стихи, но и прозу. Грешно сказать, но и отсутствие пишущей машинки оказалось в этом случае во благо. Но память прихотлива и не всегда подчиняется нашему контролю. Память недостаточно избирательна, она не признает вычеркиваний, окончательные и промежуточные варианты стихов сосуществуют в ней на равных правах.
Грех пересказывать Чехова, но, хотя весь рассказ уместился на одной странице, еще большей краткости ради, в двух словах: голова брата, пробормотав извинения, предупреждает: “Держи язык за зубами… Поберегись сказать что-нибудь лишнее. <…> Объясняйся с ним, выходи за него замуж, но ради бога будь осторожна… Я знаю этого субъекта… <…> Сейчас же донесет, ежели что…” Девушка “ответила молодому человеку «да» <…> но была осторожна: говорила только о любви”. Это “говорила только о любви” сразу стало неким жутковатым правилом, которому приходилось следовать в начале юности, знамением не только чеховского, но и нашего времени. Детям тех семей, где верили газетам и старались закрывать глаза на происходящее в стране, жилось легче. Но я им не завидовала.
О том же упоминает Виктор Шкловский: “Кроме людей, которые печатались в ОПОЯЗе, много в нем значили люди, не дававшие рукописей для печати и только говорившие на собраниях. Говорил о стихе и объяснял теории Бодуэна бородатый <…> Сергей Бернштейн, человек великой точности. <…> Бернштейн говорил, что он не может сдать книгу, пока не выяснит все вопросы до конца. Мне кажется, что в этом он ошибался…”[71] На экземпляре первого тома своего собрания сочинений, подаренном моему отцу в 1974 году, Виктор Шкловский, в частности, написал: “Недавно я читал Сергея – это был великий человек”.