Оглавление

Рождение

Вандалковский родился в 534-м году до нашей эры, во времена Великих Дионисий, хотя в свидетельстве о рождении записали 1946-й год. Даты вообще часто путают. Но спорить никто не стал.

В роддоме, в одной палате с матерью Вандалковского, лежала жена племянника Мейерхольда или Михоэлса, сейчас никто точно не помнит. Помнят, как этот племянник, вбежав в палату, схватил маленького Женю на руки, думая, что это его сын, и как Женя, посмотрев в глаза чужого дяди, категорически отвернулся от него. Можно даже сказать — театрально отвернулся. В семье врачей рождаются врачи. И сын будущего врача-акушера Владислава Вандалковского тоже стал врачом. Но не старший, а младший — Дима. Женя почему-то стал режиссером.

Впрочем, это неудивительно. Все, кто знал его с детства, свидетельствовали: Женя Вандалковский из всего делал представление. Представление стало смыслом его жизни. И саму жизнь он видел как одно большое представление.

Вопрос: нам принципиально, что год рождения 1946-й, а не 534-й, тем более до нашей эры? Нет, непринципиально. Раз уж так записали, пусть так и будет. Главное, что он родился и мы это зафиксировали.

Витебск — Москва

Также нами принят факт, что местом рождения Вандалковского был город Витебск, а никак не Афины. И в этом нет ничего необычного. В Витебске и его окрестностях гении рождаются не реже, чем в Афинах или Аттике. Конечно, потом они уезжают куда-нибудь в Москву, часто мотивируя отъезд потребностью развития своего таланта. Это обычно случается в зрелом возрасте. Но Вандалковский решил зреть уже в Москве и уехал в столицу в первый же год своей жизни. Мать поехала с ним, не в силах противостоять ветрам судьбы. Тем более отец маленького Жени находился именно в Москве, а не в Афинах, ведь он вернулся с фронта домой, в Москву, и, кстати, понятия не имел, что совсем скоро станет отцом. Дело в том, что после Победы он ненадолго задержался в госпитале, залечил раны, познакомился с медсестрой, которая как раз была родом из Витебска, и уже потом вернулся в Москву.

Видимо, способность удивлять у Жени была врожденной. Сначала своим рождением он удивил ту самую медсестру, и она стала матерью. Затем он удивил молодого фронтовика, мечтающего стать врачом, и тот сначала стал отцом, а потом уже поступил в медицинский.

Так Женя, не успев родиться, переехал в Москву, создал семью и полностью перевернул представление жизни своих родителей.

Созревание

Период созревания Вандалковского был стремителен и ярок. В год он начал говорить. Причем первым словом было слово «ода». Все считали, что так он говорит «да», но нет, он говорил «ода». В три года, когда отец вел Женю за руку по Гоголевскому бульвару, тот вдруг прочитал на афишной тумбе слово «опера». Никто читать его еще не учил, поэтому такое событие не осталось незамеченным для родителей. Лет с четырех гулять во двор с мамой Женя выходил, обмотавшись белой простыней. Отец потом спрашивал у жены: «Он что, играл в больницу?» — «Нет, он что-то пел, а остальные ребятишки слушали», — отвечала та. К пяти годам родители Жени уже не удивлялись, когда все дворовые дети под его руководством устраивали для взрослых какие-то представления. После представлений Женя приводил друзей домой, чтобы накормить. Когда папа поинтересовался, как кого зовут, то был слегка ошарашен, услышав имена Жениных приятелей. Это были Гомер, Эсхил и Архилох.

Дальше — больше. Школьными друзьями Жени были Моцарт, Шекспир и Пушкин. Как-то, вернувшись из школы, юный Вандалковский сообщил родителям, что Сашка назвал в честь него свою новую поэму.

— Какой Сашка? — спросил отец.

— Конечно, Пушкин! — ответил Женя, бросил портфель, схватил бутерброд и убежал «на репетицию».

Репетиция

А репетировал он тогда ни много ни мало пьесу Чехова, которую сам автор считал этюдом в одном действии. Называлась пьеса «На большой дороге». Женя был режиссером и исполнителем одной из главных ролей, некоего Мерика — не то разбойника, не то просто лихого человека, который в финале пьесы пытался убить героиню, по сюжету вполне этого заслуживающую. Роль героини, барыни Марьи Егоровны, исполняла, конечно же, самая красивая девочка из параллельного класса.

Орудием для покушения на убийство по пьесе был топор. Женя смастерил его сам из ножки стула и куска плотного картона. Репетиции проходили в актовом зале, где была небольшая сцена и напротив рядами стояли стулья для зрителей. Ребята, присутствующие на репетициях, в один голос кричали, что топор выглядит как настоящий и что им было страшно. Но Женя был недоволен. Ему казалось, что это все вранье. Топор легкий, неопасный, героиня не пугается, а, наоборот, в ее глазах мелькает что-то вроде улыбки.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал Женя.

— Так дело не пойдет, — сказал школьный сторож Михалыч, когда собрался нарубить дров для буржуйки и не смог найти топор. Конечно, Михалыч согревался не только при помощи дров, но ему все-таки стало некомфортно.

А у Жени все было хорошо. Репетиция приводила в немыслимый восторг всех окружающих. Мерик замахивался настоящим топором. В глазах Марьи Егоровны мелькал неподдельный ужас. Ее кучер и Тихон, хозяин кабака, буквально сносили барыню с ног, спасая от смерти, а топор гулко врезался в дверь, за которую и пыталась выйти героиня, чтобы покинуть этот приют негодяев.

На самом деле дверь вела в коридор за сценой, а оттуда в холл первого этажа, где совсем недалеко находился кабинет директора школы.

Сейчас это может показаться смешным, но тогда было точно не до смеха. В тот момент репетиции, когда Женя, точнее, его персонаж Мерик уже замахнулся, барыня ужаснулась, а кучер и Тихон, падая, выводили ее из-под удара, вдруг открылась дверь, навстречу которой летел топор, и в дверном проеме появился директор школы. Он услышал из своего кабинета странные стуки и решил пойти посмотреть, что же там происходит. Как Женя сумел скорректировать удар и попасть не в центр двери, а в косяк — никто не знает. Но испуг в глазах директора Женя запомнил на всю жизнь. Это была такая правда, что Станиславский бы рыдал с криком: «Верю!»

Потом, конечно, в кабинете директора был очень серьезный разговор, где присутствовал и Женя, и отец его — Владислав Сигизмундович, уже известный к тому времени акушер, буквально недавно принимавший роды у дочери директора школы. И мы понимаем, что все разрешилось относительно благополучно.

Слава

— Спектакля не будет! — сообщил всем Пушкин, друг Жени, основываясь на обрывках разговора из кабинета директора, подслушанных в коридоре за сценой. Тяжелая грусть навалилась на всех участников постановки. Марья Егоровна плакала красивыми глазами девочки из параллельного класса. Остальные молчали. Вошел Женя. Сел на стул. Глядя в пол, сказал:

— Доигрались.

И сделал паузу. Все замерли. Девочка из параллельного класса перестала всхлипывать, но слезы из ее красивых глаз потекли еще сильнее. Пауза продолжалась несколько секунд. Женя был похож на сжатую пружину, кулаки его уперлись в стул, на котором он сидел. Эти несколько секунд показались всем вечностью. Так оно и было.

Потом, когда Женя сообщил, что премьера их спектакля назначена через неделю, и уже стих радостный взрыв в актовом зале и все успокоились, ему пришлось пояснить, что это была «мхатовская пауза» — так в русском театре называли один из мощных театральных приемов.

День премьеры Женя запомнил на всю жизнь. Конечно, использовать настоящий топор в спектакле запретили, но даже с топором бутафорским все выглядело настолько правдоподобно, что кому-то потребовалась помощь школьной медсестры. В зале пахло валерьянкой и нашатырным спиртом. И каким-то другим спиртом от сторожа Михалыча, зашедшего взглянуть на «спектаклю».

В тот день Женя Вандалковский впервые почувствовал, что такое слава.

Теперь его знала не только вся школа, но и весь район. В школу он уже не шел, а плыл, как пароход «Челюскин». Взгляды, шепот, крики: «Раскольников идет!»

Слава обрушилась на него, юного режиссера, со всей мощью, какую выдержит не каждый взрослый.

И он не выдержал.

Брат