Татьяна Петрашева

УБИЙСТВО НА ЧЕРНОЙ ЛЕСТНИЦЕ

«Убийца боится привидений».

Произошло страшное убийство, свидетельницей которого стала лишь маленькая девочка — дочь убитой. Есть подозреваемый, но нет доказательств его вины: девочка могла ошибиться. Если вина не будет доказана в самое ближайшее время, подозреваемого придется отпустить. Молодой оперуполномоченный Анатолий Коробченко кое-что придумал…

 

«Смерть на сцене».

Во время спектакля от выстрелов «бутафорского» пистолета и «холостых» патронов погибает актер. В ходе следствия оказалось, что пистолет в руках актера, игравшего оперуполномоченного (к тому же друга убитого), был совсем не бутафорский, и патроны в нем тоже были боевые. Кому помешал немного шальной, но безобидный актер Витька Черт?

 

«Убийство на черной лестнице».

90-е годы… Шальное и сумасбродное время. Геннадий нанимает киллера, чтобы избавиться от единственной соседки по коммунальной квартире: ведь тогда вся квартира перейдет в собственность его и его любимой жены-красавицы. Преступление просчитано и выверено. Но вмешалась нелепая случайность, и всё пошло совсем по другому сценарию. Кого же убили на черной лестнице?

УБИЙЦА БОИТСЯ ПРИВИДЕНИЙ

— Нутром я чую, он убил Халецкую! — оперуполномоченный Анатолий Коробченко в сердцах стукнул по столу.

— Твое нутро, Толя, к делу не пришьешь, — рассудительно заметил флегматичный следователь Витольд Моргулис. — Нам нужны существенные улики. А их нет. — Сейчас был особо заметен его приятный тягучий акцент. — Маленькая перепуганная девочка может напутать.

Прошло уже три месяца с тех пор, как в центре города в собственной квартире была задушена супруга видного общественного деятеля Евгения Халецкого. Трагедию усугублял тот факт, что Вера Халецкая была беременна двойней. Она вернулась с дачи, когда грабитель находился в квартире. Если бы этот мерзавец видел, что вместе с хозяйкой находилась ее семилетняя дочка, он расправился бы и с ней. А может просто забыл о девочке впопыхах. Так или иначе, но маленькая Эльза успела шмыгнуть за тяжелую портьеру и стала единственной свидетельницей кошмарной сцены, когда похожий на большую обезьяну дядька подушкой душил ее мать.

Михаил Набоченко был известен в преступном мире под кличкой Шимпанзе. Он и впрямь был обезьяноподобный, будто между ним и его далекими предками не было миллионов лет эволюции. Выступающая вперед нижняя часть лица с мощными челюстями, низкий лоб, волосы, растущие почти от самых бровей, длинные, едва не до колен, руки. Но кисти рук маленькие, юркие. И лицо подвижное, постоянно гримасничающее. Увидев такого хотя бы раз, не запомнить его невозможно. Но девочке всего семь лет. К тому же она пережила настоящий ужас, отразившийся на ее детской психике. Возможно, из нескольких опознаваемых, показанных ей, она выбрала именно его, потому что тот слишком походил — в ее представлении — на бандита. Но других свидетелей нет. Улик нет. Оперуполномоченному Анатолию Коробченко и следователю Витольду Моргулису нужно будет как следует поработать головой, иначе Шимпанзе придется отпустить.

Шимпанзе свою вину отрицал категорически. Он сам понимал, что улик против него нет, и вел себя нагло. Когда на него особо наседали при допросах, он откровенно зевал, раскрывая необъятную пасть.

— Мне в этого отморозка порой хочется пепельницей запустить! — признавался горячий, взрывной старший лейтенант Коробченко.

— Толя, нам нужны доказательства, — остужал коллегу хладнокровный майор Моргулис, приставленный будто в противовес эмоциональному Коробченко. — Проявлять свои чувства мы не имеем права.

— Сам знаю, — ворчал старлей, с досадой швыряя на стол папку с документами следствия. — Но где мы возьмем эти доказательства?!

— Мы должны их найти, — невозмутимо выдавал Моргулис.

Сам тон с приятным акцентом этого льдоподобного прибалта странным образом действовали на оперуполномоченного — тот моментально остывал. В отделе между собой их так и называли: «лед и пламя».

— Что ж, значит, будем думать, — вздыхал Коробченко.

Какая-то слабенькая, едва уловимая мысль уже шевелилась в его мозгу. Силой, угрозами из Шимпанзе вряд ли добьешься признаний. Но его можно перехитрить. Тот был примитивен, малограмотен: с трудом ставил свою закорючку вместо подписи под протоколами допросов. И еще одну особенность заметил Коробченко за подследственным: тот был суеверен.

Однажды — Шимпанзе еще находился у них в отделении, в ИВС (изоляторе временного содержания) — Коробченко был свидетелем странного, как ему показалось, поведения подследственного. Тот, сопровождаемый конвоиром шел по коридору. В одном месте коридора он вдруг крупно вздрогнул и дернулся в сторону. Конвоир инстинктивно схватился за пистолет. Но Шимпанзе выпрямился и прошел дальше спокойно, хотя опер видел, что спина рецидивиста оставалась напряженной. Когда Шимпанзе увели, Коробченко внимательно осмотрел место. Он увидел на полу пятно, создаваемое частично содранным линолеумом и проникшим сюда лучом света из зарешеченного окна. Играющий солнечный луч придавал пятну причудливую живую форму, и черт-те знает, что померещилось уголовному воображению Шимпанзе.

А вскоре опер, войдя к нему в камеру, был свидетелем еще одной удивительной сцены. Шимпанзе, смешно махая своими длиннющими руками, пытался выгнать из камеры бог весть как залетевшего сюда воробья.

— Плохая примета, начальник, — гримасничая, объяснил рецидивист.

— Значит, быть тебе, Шимпанзе, разоблаченным, — ухмыльнулся Коробченко.

— Типун на язык, — совсем по-простому махнул рукой Шимпанзе.

Все эти его ужимки показались бы Коробченко смехотворными, если бы он не знал, что этот мерзавец оставил без матери семилетнюю девочку и лишил жизни двух неродившихся малюток. Впрочем, это еще предстоит доказать.

 

Ближайший выходной Анатолий провел, наконец, с семьей. Сначала они гуляли втроем — женой и шестилетним сынишкой — по набережной. Ирина крепко держала мужа под локоть: они так редко бывают вместе. Приближался какой-то праздник, в воздухе висели огромные разноцветные аэростаты на длинных веревках. Ванечка от них был в восторге и задавал отцу массу вопросов.

Потом дома обедали. Ванечка смотрел мультики. Показывали нашу старую добрую мультипликацию. Мультик был про Карлсона. Сначала Карлсон, нарядившись привидением, спугнул забравшихся в дом двух воришек. Потом он, натянув на себя чехол от кресла, летал по комнате со шваброй в руке и завывал: «Я самое лучшее в мире приведение…» Ванечка покатывался со смеху.

Убитая Вера Халецкая всё не выходила из головы Анатолия Коробченко. Он видел ее тело. Красивая, молодая. 28 лет — моложе его Ирины. Он беседовал с Евгением Халецким — вдовцом, убитым горем. И девочка с редким у нас именем Эльза — почти ровесница его Ванечки… И двое неродившихся малюток… Если бы какой-нибудь подонок сотворил что-то страшное с его женой, он бы нарушил все законы и все уставы, но расправился бы с ним собственноручно.

Майор Моргулис прав: в их работу нельзя допускать чувство. Только холодная голова. Хотя Анатолий сам видит, как майор — с его холодной головой — бывает, посасывает валидол. Человек всегда остается человеком, а не бесчувственной машиной.

Ночью Коробченко приснился странный сон. Ему приснилась Вера Халецкая с неправдоподобно огромным животом; она парила в воздухе, привязанная за ногу длинной веревкой, будто аэростат. Ее красивые волосы развивались по ветру, и она завывала: «Я самое лучшее в мире привидение!» Проснувшийся сразу после этого сна Коробченко даже помотал головой: приснится же такое! Но сон он почему-то запомнил.

Выходить на дежурство ему нужно было только после обеда — такой долгий, на редкость, ему выпал выходной — и утром он еще смотрел телевизор. Показывали старую кинохронику. Изображение дрожало, лента была полустертой, и люди на ней казались выходцами из потустороннего мира. Анатолий в юности, еще во времена учебы в институте занимался любительской киносъемкой. Он тогда был помешан на сыске. Ему думалось, что это его умение пользоваться кинокамерой будет ему помогать в работе. До сих пор, наверное, валяется на антресолях его любительская 8-миллиметровая камера. Даже проектор сохранился. Ни к чему оказалось всё это.

Анатолий продолжал смотреть старую кинохронику, смотрел, как смешно подпрыгивали во время ходьбы фигуры, какие резкие мультипликационные у них движения — это от несовпадения частоты съемки с частотой проекции, думал он, а мозг его тем временем напряженно работал. Этот сон с убитой Верой Халецкой… Киносъемка… Проектор… Суеверный Шимпанзе…

К следователю Моргулису он пришел уже с готовой идеей. Прибалт недоверчиво растянул уголки губ — идея и впрямь была из области фантастики. Потом долго рыбьими глазами смотрел на Анатолия. Коробченко уже по опыту знал, что так Витольд Леопольдович обдумывает принятия решений.

— Попробовать можно, — наконец сказал он. — Мы ничего не теряем на этом. А получить можем интересный материал. Улики. Если всё пройдет как надо.

— Пройдет, Витольд Леопольдович! — загорелся Коробченко.

— Ты займись съемкой, наш юный кинолюбитель, — следователь снова растянул губы в улыбке: на сей раз она обозначала шутку, — а я организую перевод Набоченко к нам в ИВС: ведь по твоей идее необходимо, чтобы он сидел в отдельной камере. И камеру подготовить надо. Проверить, как это всё будет выглядеть.

— Замечательно будет выглядеть, товарищ майор! — Коробченко нетерпеливо резанул воздух ладонью.

У следователя снова дрогнули уголки губ: он снисходительно относился к мальчишеству опера.

 

На следующий день Коробченко договорился о встрече с Евгением Халецким.

Евгений Юрьевич выглядел осунувшимся. Круги под глазами выдавали бессонные ночи.

«Жалко мужика», — чисто по-человечески пожалел его Коробченко.

— Евгений Юрьевич, нам необходима фотография вашей супруги в полный рост, — обратился он к Халецкому, воздерживаясь от объяснений зачем.

— Да-да, конечно. Одну минуту. Вы присаживайтесь, пожалуйста, — предложил хозяин Коробченко, указывая на диван.

Евгений Юрьевич достал из ящика мебельной стенки альбом большого формата, протянул оперуполномоченному.

— Верочка, знаете, любила фотографироваться.

Коробченко открыл альбом. Фотографий действительно было много, все цветные, снятые то любительской «мыльницей», то салонные, сделанные профессиональной аппаратурой. Вот они вдвоем с мужем, вот втроем — с маленькой Эльзой. Много заграницы, красивые, незнакомые оперу города. Были фотографии, где Вера снята в полный рост и одна. Коробченко отобрал их, но всё же они не совсем его устраивали.

— Евгений Юрьевич, — спросил он, — а нет ли еще каких-нибудь фотографий?

Халецкий снял с полки шкафа большую картонную коробку, положил рядом с опером. Крышка спружинила, приподнялась, и множество фотографий рассыпалось по дивану. Коробченко тут же выбрал одну, черно-белую: Вера в длинном летнем сарафане, в одной руке поднята ракетка, другая рука протянута вперед.

— Это мы на даче, — пояснил Евгений Юрьевич. — Верочка с подругой играет в бадминтон.

Коробченко понял, что это то, что нужно. «Ракетку можно затушевать», — подумал он.

Халецкий с удивлением наблюдал, как старший лейтенант, вытянув руку с фотографией его убитой жены и немного поворачивая ее влево-вправо, долго с прищуром ее разглядывал. Но объяснять ничего не стал.

— Я возьму эти фотографии, Евгений Юрьевич, — поднялся Коробченко. — Обязательно верну.

Халецкий проводил опера до дверей. На прощание Коробченко крепко пожал ему руку и искренне пообещал:

— Мы получим доказательства вины этого мерзавца, Евгений Юрьевич.

— Спасибо, — Халецкий оценил человеческое участие в его горе милиционера. И совсем тихо добавил: — Ах, если бы этим можно было вернуть Верочку…

 

Шимпанзе спал хорошо. Его вчера зачем-то перевели в отдельную камеру ИВС: может, его освободят? Ведь этим поганым ментам так и не удалось от него ничего добиться. И не добьются. Они будут вынуждены его освободить за недостаточностью улик. Если бы не эта паршивая девчонка, он вообще не сидел бы здесь. Он давно бы сбыл краденное и его только и видели бы. С деньгами можно многое. А добра он взял предостаточно, квартирка оказалась богатой. Ничего, все припрятано в надежном месте. Его освободят, и добро будет его. Он свое еще возьмет. Как он не заметил эту чертову девчонку? Уж с ней-то он бы расправился в одно мгновение. Это с беременной теткой пришлось долго возиться…

Вдруг Шимпанзе проснулся от необычного шума. Он открыл глаза, приподнялся и — кровь застыла у него в жилах: в воздухе у противоположной стены камеры в зловещих серебристо-белых клубах колыхалась фигура убитой им Веры Халецкой! Шимпанзе с силой потер кулаками глаза, но привидение не исчезло. Оно протягивало к нему одну руку, словно желая достать; другая рука была поднята вверх, как бы взывая к небесам. Перепуганный насмерть Шимпанзе вжался в стену.

— Зачем ты убил меня, Шимпанзе? — глухим голосом спросило приведение. — Ты совершил очень тяжкое злодеяние! Господь никогда не простит тебя! Ведь ты погубил еще и двух ни в чем не повинных малюток!

Настоящий ужас сковал все члены убийцы. Глаза его, казалось, сейчас вылезут из орбит, а зубы начали отстукивать крупную дробь. Он силился что-то сказать в свое оправдание, но из горла выходили только нечленораздельные звуки. Привидение продолжало парить в воздухе, храня гробовое молчание. Оно ждало ответа.

Дикий вой вырвался из уст Шимпанзе. Он грохнулся вниз со своих нар и стал кататься в истерике по полу.

— Я хотел разбогатеть!.. Меня Смычок навел! Сказал, что в квартире никого нет, что все на даче! — выл Шимпанзе. — Я не хотел убивать! Я всё отдам!.. У меня всё спрятано… Северная, дом десять, пятая квартира… За шкафом ниша… Я отдам! Отпусти…

Шимпанзе продолжал выть и кататься по полу с гримасой ужаса на обезьяньем лице. Привидение исчезло. Только седые клубы наполняли камеру. Вдруг ярко зажегся свет, открылась дверь и в камеру вошли следователь с оперуполномоченным и конвойный.

— Хватит валяться, — сказал Моргулис. — Вставай, поговорить надо.

Шимпанзе повели на допрос. Он с трудом передвигал ноги, а мощные челюсти продолжали выбивать дробь. На лице его застыл ужас — он был всё еще потрясен увиденным привидением. Конвоиру даже пришлось взять его под руку.

Когда трясущегося Шимпанзе усадили на стул, Моргулис задал ему обычный вопрос, который задавал ему вот уже три месяца:

— Ну что, говорить будем?

На этот раз Шимпанзе кивнул, клацнув зубами.

— Это я убил Халецкую…

— Ну, вот так-то лучше, — сказал майор, приготовившись записывать.

Впрочем, все показания Шимпанзе были записаны на диктофон еще в камере, когда он катался по полу. И на Северную улицу был послан наряд с обыском.

А тем временем Анатолий Коробченко собирал свою аппаратуру. Выходит, не напрасно он в юности занимался киносъемкой: пригодилось.

С фотографии Веры Халецкой — ту, где она играла на даче в бадминтон — Коробченко сделал кинофильм. При пересъемке на кинопленку фотоснимок он время от времени слегка поворачивал, поэтому при воспроизведении пленки казалось, что женщина на экране движется и даже говорит. В стенах камеры, куда перевели Шимпанзе, Анатолий просверлил два незаметных для глаза отверстия — в одно он вставил объектив кинопроектора, в другое — диктофон, записывающий всё, что говорилось перепуганным убийцей. Для пущей убедительности в камеру напустили пары магния, придающие «привидению» более зловещий вид.

Собирать проектор Анатолию помогала его жена Ирина, — это она, стоя за дверью камеры, озвучивала Веру Халецкую: когда-то она занималась в театральной студии, и с удовольствием согласилась помочь мужу. Оба заговорщицки-радостно переглядывались: их авантюра удалась на славу.

И Коробченко живо представил, как Витольд Леопольдович — потом, когда Шимпанзе подпишет протокол признаний, — подойдет к нему и скажет с заметным прибалтийским акцентом — единственным, что обычно выдает его волнение:

— Операцию, Толя, ты провел блестяще. — И уголки его губ одобрительно дрогнут.

СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ

— Ты от меня не уйдешь, отморозок! — оперуполномоченный выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в рецидивиста по кличке Бешеный.

Тот рухнул, как подкошенный.

Среди актеров произошло замешательство, так как по пьесе опер должен был промахнуться. Тем не менее Виктор Чертков, игравший роль Бешеного, продолжал лежать без движения. Срочно дали занавес. Актеры бросились к распростертому Черткову. Его светлая футболка под распахнутым пиджаком быстро алела на груди. Дмитрий Фостышев, игравший милиционера, взял руку Виктора и попытался нащупать пульс. Чертков был мертв.

 

Виктор Чертков — актер областного драмтеатра — был шальной. В театре и многочисленные дружки между собой звали его Витька Черт. Никто не знал, что взбредет ему в голову в следующий момент, чего от него ждать. Он любил эффекты. Носился по городу на подаренном отцом «мерсе». Конечно, сейчас иномаркой никого не удивишь, но для областного центра — круто.

Отец Виктора был местной «шишкой», и блюстители порядка прощали его сумасбродному сынку многое.

— Витька, зачем тебе это актерство? — порой донимали его дружки. — С таким папашей… Зарплата-то в театре копеечная.

— У меня артистический интерес. — Чертков принимал эффектную позу, манерно выбросив руку. — Натура у меня такая — артистическая.

Это было правдой.

С Дмитрием Фостышевым Виктор дружил с детства. Димка бредил театром, а у Витьки, казалось, всегда был ветер в голове. Поступать в театральное училище его подбил друг — за компанию. Но по иронии судьбы Витю приняли сразу, а вот Дима поступил только после того, как пришел из армии. К тому времени его дружок был уже на последнем курсе. Педагоги видели в нем актерски одаренного студента и прощали неуспеваемости по другим предметам. Папаша устроил ему «отмазку» от армии. Потом оба друга стали работать в одном театре, — где же еще: в областном городе драмтеатр был только один.

Казалось, Витьке Черту живется легко. Все само идет ему в руки. Все, кроме любви.

Оба друга были влюблены в Настю Березину — красивую актрису из их труппы. Но Дмитрий был более удачлив: Настя явно делала предпочтение ему.

Настя с родителями жила в предместье, в небольшом собственном доме. Отец-инвалид и слушать не хотел о переезде в центр, в городскую квартиру.

— Как я там со своим протезом по лестницам подниматься буду, ты об этом подумала? — вопрошал он дочь, когда та в очередной раз заводила разговор об обмене.

— Папа, ну там же есть лифт! — сопротивлялась Настя.

— Знаю я эти ваши лифты, — беззлобно ворчал старый Березин. — День работают, два отдыхают.

— Но Насте в театр далеко добираться… — становилась на сторону дочери мать.

— Вот пусть выходит замуж за Димку и к нему перебирается, — разрешал ситуацию отец. — А я от своего дома, да от сада с огородом никуда не уеду.

Дмитрий семье Березиных нравился — серьезный, положительный. Даром, что актер. Даже роли играл все положительные. Не то, что его дружок Витька Черт — оторви, да выбрось. Играет то уголовников каких-нибудь, то пропойцев. Носится на своей новомодной машине, папашин сынок. И, по всей видимости, на их Настасью тоже положил глаз. Частенько заезжал за ней, отвозя на спектакль, хотя приходилось делать большой крюк. Но, говоря по совести, какой из него муж? Намучаешься с ним.

А то нашел себе новое развлечение: на полной скорости залетает на их тихую полудеревенскую улицу, распугав кур и собак, возле самого их двора резко сбрасывает скорость, и медленно-медленно, будто на параде перед трибуной правительства, проезжает мимо, повернув голову к дому — Настю выглядывает. А проехав, снова рвет педаль.

— Настена, никак опять твой шальной Витька дурит, — мать из-под ладони пыталась рассмотреть водителя «мерса».

— Он не мой, — отмахивалась Настя.

— Недаром его Чертом называют. А черт он и есть черт, — старый Березин, постукивая тростью, выходил на крыльцо. — А что, Настена, — подзадоривал он дочь, — может за него замуж выйдешь? Каждый день на работу возить будет. Деньжата, видать, водятся. Папаша отдельную квартиру устроит.

— Нет уж! — вздыхала Настя. — Не нужны мне его деньги. А ездить с ним я боюсь: того и гляди или собьет кого, или в аварию попадем.

Последний раз, подбросив Настю к театру, Виктор неожиданно крепко сжал ее руку и безо всяких прелюдий выдал:

— Настя, выходи за меня замуж.

Настя молча сидела, глядя куда-то перед собой. Виктор проследил ее взгляд и увидел у служебного входа Дмитрия. Тот, заприметив «мерс» друга, остановился в ожидании. Скорее всего ждал, конечно, Настю, которую узнал через ветровое стекло. Странное замешательство в машине его заинтересовало. Он пристально вглядывался в знакомые фигуры, пытаясь по их лицам понять, что за сцена между ними происходит. И почему так долго не выходит его возлюбленная.

Настя повернулась к Виктору и, глядя ему в глаза, мягко высвободила свою руку.

— Я Димку люблю, — сказала она просто.

И выскочила к счастливчику, уже начинавшему тревожиться. Виктор заметил, как беспокойно блеснули Димкины глаза.

«Ревнует, небось, дурак», — подумал он о друге.

Интересно, расскажет Настя Димке об их разговоре или нет?

После того, как Настя с Дмитрием скрылись в двери служебного входа, Виктор еще долго сидел в машине, положив локти на руль и покусывая кулак.

Вскоре с новым спектаклем труппа выехала на непродолжительные гастроли по провинции. Всего отыграть-то нужно было пять спектаклей. В нем были заняты все трое — Дмитрий с Виктором и Настя.

Дмитрий, игравший милиционера, должен был стрелять в героя Черткова из бутафорского пистолета. Во время выстрела за кулисами раздавался хлопок.

Перед началом спектакля Виктор отозвал в кулисы Диму, достал из-за пазухи сверток, развернул: на большом мужском носовом платке темнел вороной сталью пистолет.

— Смотри, что у меня есть — настоящий, — заговорщицки сказал Виктор. В его голосе прозвучала неподдельная мальчишеская хвастливость.

— Откуда? — удивился Дмитрий.

— Батя дал. Смотрел наш спектакль: что, говорит вы так примитивно работаете — ваш мент с какой-то деревяшкой бегает, делает вид, что стреляет, за кулисами грохочут. Ну действительно, Димка, только в нашей провинции такой допотопный реквизит. Как в детском саду. Возьми на спектакль.

Дмитрий взял в руки оружие. Пистолет был тяжелый и прохладный.

— А Потапов? — спросил Дима, имея в виду помощника режиссера: изменения в спектакле или замену какого-либо реквизита нужно было согласовывать с ним.

— А мы ему не скажем. Да он из номера не вылезает — «тепленький» уже. Видел я его…

Слабость помрежа оттягиваться на всю катушку в гастрольных поездках по небольшим городам в театре была известна.

— Зато знаешь, какой эффект будет? — продолжал уламывать друга Виктор. — Натуральный!

— Надо бы порепетировать… — не сдавался положительный Дима. — Все-таки необыгранный предмет… вводится непосредственно в спектакль…

— Ну ты зануда, Димка. Чего тут репетировать? Вот тут снимаешь предохранитель, жмешь на курок — и все!

Дмитрий вытянул руку с пистолетом и прицелился в дальнюю кулису.

— Здорово, конечно. Ладно, — сдался он. — Только он точно выстрелит? Накладки бы не было.

— Ну! — заверил его друг. — Обижаешь! Сам проверял.

Дима, уже переодетый в милицейскую форму, достал из кобуры свою «деревяшку» и с удовольствием вложил туда новый реквизит.

— Патроны, надеюсь, холостые? — для верности поинтересовался он.

— А ты что, думаешь, я тебе боевыми дам в себя стрелять? — натурально ржанул Чертков и хлопнул друга по плечу.

Актер он был все-таки неплохой.

 

На следующий день после рокового спектакля из области приехал следователь. Вместе с доктором они осмотрели труп Виктора Черткова. Во внутреннем кармане пиджака они нашли записку, чуть тронутую запекшейся кровью. Записка была написана рукой Черткова.

«В моей смерти прошу никого не винить. Жизнью я не дорожу, а покончить с собой не хватает духу. Если мне повезет, и Димка попадет удачно, моим мучениям придет конец. Я не мыслю своей жизни без Насти Березиной, но она любит Димку. Пусть он, счастливчик, и уберет третьего лишнего. Если он промахнется в первом спектакле, то впереди еще четыре. Мое последнее желание в этой жизни — умереть на глазах Насти от руки своего друга. Прощайте и не поминайте лихом. Ваш Витька Черт».

УБИЙСТВО НА ЧЕРНОЙ ЛЕСТНИЦЕ

I

Эта мысль не давала Геннадию покоя уже несколько месяцев. С тех пор, как он почти случайно узнал, что его соседка по коммунальной квартире в своих двух комнатах прописана одна.

Вообще-то она жила с сыном — четырнадцатилетним Рустамом, и оплачивали коммунальные услуги они почти поровну, — разница была небольшой. Но однажды Геннадий, доставая из почтового ящика счета об оплате, скользнул взглядом по соседскому и удивился: счет Ренаты был намного меньше. Выяснять, что да почему, Геннадий, конечно, не стал, но любопытство поселилось в нем.

Вскоре у него появились свои дела в бухгалтерии ЖЭКа, и он вспомнил о соседском счете.

— Ох, уж эти соседи, так и норовят в чужой счет заглянуть… — полная добродушная бухгалтерша плюхнула на стол огромного формата сшитые ведомости и стала их листать.

— Но мы раньше практически одинаково платили, — возразил Геннадий. — Нас с женой двое, и соседка с сыном живут вдвоем. Может быть, здесь какая-нибудь ошибка?

— Какая квартира-то?… Фамилия?… — бухгалтерша, ловко скользя линейкой по странице, искала нужные сведения. — А потому меньше с нее берут, товарищ дорогой, — вдруг отчеканила она, — что прописана ваша соседка одна!

— Как одна? — удивился Геннадий. — А сын?

— А сын не прописан! Выписала она сына!

— Вот как? — у Геннадия тут же вразнобой заработали мысли, можно ли этот факт как-то использовать для себя. — В таком случае… нельзя ли как-нибудь… у нее одну комнату… — Геннадий подыскивал нужное слово, — …отсудить? А то получается, у нас с женой одна четырнадцатиметровая на двоих, а у нее две изолированные — тридцать метров — на одну.

— Это вам не советские времена, — рассмеялась бухгалтерша. — Теперь живи один хоть в ста метрах, только плати за них исправно. А если ваша соседка… — бухгалтерша еще раз заглянула в ведомости, — …свои комнаты приватизирует, то они вообще перейдут в ее собственность. Попробуйте договориться с ней по-хорошему, может, она вам уступит. — И добродушная бухгалтерша захлопнула свой манускрипт, давая понять, что разговор окончен.

Полученная информация не давала Геннадию покоя всю обратную дорогу домой.

«Значит, Рустамчика своего к бабке прописала… — размышлял он. — У бабки однокомнатный кооператив, а та на ладан дышит. Для подстраховки, так сказать: у бабки-то еще есть сын-пьяница, вот они боятся, что тот претендовать на материну квартиру станет… Интересно…»

Что-то смутное бродило в мыслях Геннадия, будто тяжелые мельничные жернова перемалывали полученную информацию.

«Вот ведь зараза какая!» — не выдержав, обругал он соседку. Здесь у нее тридцать метров, да бабкина квартира к ней перейдет. А они с Тамарой ютятся в четырнадцати метрах, и пока никаких перспектив. Из-за этого и ребенка не заводят. А пора бы: Тамаре тридцать скоро.

Геннадий вошел в полутемный подъезд с разрушенной дверью, с вечной вонью, поднимающейся из затопленного подвала. Раздражение всё больше охватывало его.

«Договоритесь по-хорошему»… «уступит»… — вспоминал он разговор с бухгалтершей. — Уступит, как же! Удавится скорей, чем добровольно уступит. Своего Рустамчика содержит как принца Уэльского — в отдельной комнате со своим телевизором. Да к себе хахалей водит. Ни за что не уступит».

Геннадий всё выше поднимался по крутой лестнице, привычно морщась от вони: мало того, что несет гнилью из подвала, еще эти сердобольные хозяйки кошек поразвели — вон возлегают на батареях и подоконниках, как драные диванные подушки. Передавить бы всех.

На черную лестницу выходило только пять квартир, — жильцы остальных квартир пользовались парадной. Там был лифт, а лестница — светлая, широкая; большие окна.

Кто купит их квартиру с их «удобствами»? Стоит покупателю хоть раз подняться по их лестнице на их пятый, как пропадет всё желание. Вход со двора, окна во двор-колодец — обычная питерская трущоба.

Геннадий вошел в тесную прихожую, включил свет. Его настроение, пока он поднимался по лестнице, окончательно испортилось. Раздражала каждая мелочь. Даже то, что Тамары опять нет дома, и он должен сам разогревать себе обед.

Как ему всё надоело! Эта коммуналка, теснота, обеды в комнате, горластая соседка со своим дебильным сынком. Порядочных гостей невозможно пригласить. Жену он любит, очень любит, но когда трешься с ней лицом к лицу в ограниченном пространстве, бывает, ночью к ней уже не тянет.

Но, что ни говори, жена у него красивая. Статная, с густыми черными волосами, — ее предки откуда-то из Грузии. С тех пор, как устроилась работать в фирму, дома почти не бывает, приходит поздно. Им нужны деньги, много денег. Им нужна отдельная квартира. Им нужен ребенок. Сначала нужно решить вопрос с квартирой. Заводить ребенка в этой трущобе немыслимо. У них с Тамарой давно всё обдумано. Геннадий тоже хорошо стал зарабатывать — крутится. У него свой маленький бизнес. И он сделает все, чтобы их планы сбылись как можно скорее.

Геннадий почувствовал, что проголодался, — вышел на кухню. Буркнул приветствие хлопотавшей у плиты соседке. Сейчас она ему показалась особенно отвратительной, будто это она была во всем виновата. Виновата, что вместо жены он почти каждый вечер должен лицезреть ее физиономию, слышать ее голос.

— Добрый вечер, — отозвалась Рената. — Жена на работе, самому приходится обеды подогревать? — пропела она.

Геннадию не хотелось поддерживать разговор. Он молча достал из холодильника кастрюлю с супом и поставил на огонь.

Рената была чуть-чуть похожа на его Тамару. Такие же черные глаза, волосы, фигура, только ростом ниже. То же, да не то: то, что в Тамаре он любил, в Ренате — ненавидел. Наверное, за это «чуть-чуть», за то, что посмела быть неуловимо похожей, и ненавидел.

— К Рустамчику опять математичка придирается, — пожаловалась Рената Геннадию, не замечая его настроения. — Снова ему двойку поставила.

Как Геннадия мутило от ее вечных жалоб на учителей, что те обижают ее ненаглядного сыночка. Он старался не слушать, что ему говорит соседка. Прихватив ветчину и хлеб, Геннадий ушел к себе.

«Уступит она, как же! — опять вспомнил он разговор с бухгалтершей. — Костьми ляжет, а выкормышу своему отдельную комнату сохранит. Даже если им бабкин кооператив достанется, и они с Тамарой выкупят у нее одну комнату, это что же получается — всю жизнь с ней в одной квартире жить?»

Что бы такое придумать?… Жернова в голове Геннадия заворочались быстрее. Что придумать?…

«Пожалуй, ее убить легче, чем договориться», — вдруг с усмешкой подумал Геннадий.

«Убить легче»…

Эта промелькнувшая мысль, которой сначала Геннадий не придал никакого значения, высветилась в нем своей истинной сущностью, ужаснула. И он отогнал ее. Но чем больше он об этом думал, тем привычнее она становилась, и больше не пугала его.

Ведь в случае ее смерти… Комнаты не приватизированы… Они с Тамарой очередники и вообще имеют преимущества на освободившуюся площадь… А если Тамара будет ждать ребенка (или хотя бы достать справку)… То это значит… Значит, им достанется вся квартира!

Убить…

Жернова вымололи свою идею.

Нужно только найти исполнителя.

Вот эта мысль и не давала Геннадию покоя уже несколько месяцев.

II

Под вечер мороз усилился.

«Ах, жмет! — с полувосторгом-полудосадой подумал о морозе Геннадий. — Градусов двадцать, наверное».

Хотелось скорее в тепло, в уют. Но идти домой желания не было. Тамара всё еще на работе, а общаться с Ренатой и видеть балбеса Рустамчика — увольте… Пивка попить, что ли?

Геннадий свернул в пивной бар. Он взял бутылку чешского и сел за столик, за которым какой-то тип терзал тарань. Геннадий покосился на тарань: тоже бы неплохо… Наверное, с собой принес, здесь не продают.

Геннадий плеснул в стакан красивого цвета пенящуюся жидкость, жадно сделал несколько глотков и только потом взглянул на соседа по столику. Тот был увлечен обдиранием рыбьего мяса от шкурки и, казалось, ничего вокруг не замечал. Вдруг Геннадию показалось что-то знакомое в этих терзающих тарань, будто хищный зверь свою жертву, движениях мощных челюстей. Он стал вглядываться в соседа пристальней, и чем больше вглядывался, тем больше понимал, что этот тип со звериными повадками ему хорошо знаком. И — не обрадовался этому узнаванию. Напротив, хотелось быстрей подняться и уйти, пока тот его тоже не узнал. Но сделать этого Геннадий не успел. Тип оторвал, наконец, от тарани кусок, стал мощно жевать, отхлебнув пива и тупо уставясь в лицо Геннадия. Геннадий быстро опустил голову, но было поздно.

— Генка! — тип вдруг сильно хлопнул его по плечу так, что из стакана, который он держал в руке, выплеснулось на стол пиво. — Здорово, корешок!

«Дьявол тебе корешок», — с досадой подумал Геннадий, но сделал вид, будто только что узнал соседа по столику и, в свою очередь, удивленно воскликнул:

— Толян! Вот так встреча! Сколько зим, сколько лет!

Толян был дружком детства и юности Генки еще по старому двору, где он когда-то жил с родителями. Толян с детства был претендент в головорезы. Еще в школе он едва не угодил в колонию, а когда Гена учился в институте, о нем и вовсе гремела дурная слава. Матери прятали от него своих детей, подраставших дочерей и молили Бога, чтобы их неуравновешенных отпрысков не потянуло в его компанию. А потом была «мокруха», и Толян «загремел». «Туда ему и дорога!» — вздохнули с облегчением родители.

Потом Генка уехал из того двора, и о Толяне ничего не слыхал. И, конечно, забыл о нем. И вдруг — вот он, голубчик, сидит напротив него, тарань терзает, пивком запивает.

— Как жизнь, корешок? — развязно и громко спросил Толян, придвинувшись поближе к старому знакомому.

Геннадия от этого тона, а больше от вида его зловещей физиономии передернуло, но он сдержался и натужно улыбнулся.

— Нормально. А ты как?

— Я? — переспросил Толян и важно ответил: — Ну, я-то — всё путем. Я, корешок, такого в жизни насмотрелся… Уже три ходки сделал.

Геннадий вспомнил, что «ходкой» на уголовном жаргоне называют пребывание в зоне.

— Никак не могу долго на воле гулять: обязательно какую-нибудь гниду пришью, — развязно трепал языком Толян.

И он стал рассказывать о своем житье-бытье, явно бахвалясь своими уголовными подвигами. Геннадий слушал его вполуха, думая о своем. О своей идее.

С мыслью убить соседку он свыкся. И чем реальнее казалась ему эта идея, тем больше ненавидел он Ренату. И чем больше он ее ненавидел, тем сильнее ему хотелось осуществить свой тайный замысел. Дело оставалось за малым — найти киллера. Но где, как? Не давать же объявление в газету. И вдруг — вот он, случай. Его Величество Случай! Сам в руки идет, будто кто-то услышал его тайные желания, направив в этот вечер в эту пивнушку, куда прежде Геннадий никогда не заходил, и усадил за этот столик.

«Это твой шанс, — звенело в голове Геннадия. — Не упусти!»

И он преодолел чувство гадливости и страха, сделал заинтересованное лицо, превратившись в закадычного дружка, вспоминающего их общее веселое детство и бесшабашную юность. Он прошел к стойке и взял еще по бутылке чешского. Он угощает: такая встреча! А Толян вынул из внутреннего кармана куртки для него щуплую тарань.

После того, как Геннадий еще раз сходил к стойке за парой пива, он решил открыться.

— Слушай, Толян, друг, — придвинулся он вплотную к пропахшему пивом, таранкой, табаком и еще черт-те чем своему неожиданному собутыльнику. — Дело есть: бабу одну убрать надо.

— Че, телка надоела, что ли? — оскалив зубы, дыхнул ему в лицо Толян.

Геннадия передернуло, но он взял себя в руки.

— Не, не то. Понимаешь… Соседка по коммуналке. Если ее — «тык», — Геннадий чиркнул большим пальцем себе по горлу, — нам с женой квартира достанется.

— А-а, это дело хорошее, — понимающе закивал Толян. — Стоящее. Стоящее, — еще раз внятно повторил он. — Ты понял?

— За мной не заржавеет, корешок, — разыгрывая из себя не в меру захмелевшего, пообещал Геннадий. — Ты только скажи, сколько?

— Ну-у… — многозначительно заурчал Толян, набивая цену. — Дело, конечно, рисковое… Но ради старого кореша… Три тонны зеленой капусты — и можешь считать, что живешь в отдельной квартире.

Геннадий задумался. Дело действительно стоящее, и три тысячи баксов он найдет: недаром вкалывают они с Тамарой. Она, поди, до сих пор в своей фирме сидит, на «хату» пашет.

— По рукам, — сказал он твердо. — Но чтоб наверняка! Чтоб комар носу…

— Обижаешь, парниша. Я ж профессионал. Ты что, думаешь, ты у меня первый клиент? — Толян снова оскалился, показывая порченые зубы. — Значит так, — сделал он серьезное лицо. — Задаток — половина суммы, адрес и покажешь тетку эту. Подробности: где, когда приходит-уходит. Здесь говорить об этом деле больше не будем. Когда достанешь деньги, приходи. Обговорим всё в деталях и без свидетелей. — Толян на прощание снова двинул Геннадия в плечо: — Корешок!

Но на сей раз, поглощенный своими мыслями, Геннадий даже не обратил на это внимания.

III

Тамаре Геннадий решил ничего не говорить: пусть хоть ее совесть будет чиста. Но как быть с баксами? — ведь на общее дело собирали, не может же исчезнуть бесследно такая сумма. Ладно, что-нибудь придумает. Сейчас главное — не упустить случай.

С Толяном Геннадий встретился еще пару раз. Дал нужные сведения о соседке, какие тот просил. Работает посменно: дневная смена заканчивается в восемь вечера, обычно около девяти приходит домой. Самое подходящее место для свершения темных дел — их черная лестница. Даже странно, как до сих пор на ней ничего подобного не происходило. В девять вечера лестница пустая.

Прошли на черную лестницу. Толян быстро профессиональным взглядом окинул просторный полутемный подъезд, спуск в подвал и раскрытые внутрь подъезда створки входных дверей. Место действительно было идеальное.

— О’кэй! — довольно сказал Толян. — Лучше не придумаешь. Теперь покажешь мне ее. Вычислишь, как она работает. Принесешь задаток, и назначим день. Твоя задача: обеспечить себе алиби. Остальное — моя забота, корешок, — и Толян жутко осклабился в полумраке подъезда.

 

В один из своих выходных Рената ходила по магазинам. За ней на небольшом расстоянии следовал здоровенного вида мужчина. Рената, увлеченная покупками, его не замечала, зато мужчина внимательно ее изучал. Так, ничего примечательного, одета, как многие простые женщины: китайский пуховик зеленого цвета с капюшоном, отороченным черным искусственным мехом, на голове черная вязаная шапочка. Сама черненькая, смуглая.

Как-то, в один из вечеров, этот же мужчина, стоя в подъезде дома напротив, отследил, как Рената возвращалась с работы домой — без пятнадцати девять вечера. В это время суток ночь на дворе.

Лестница, подъезд — все удобства. График работы Ренаты был просчитан. Задаток получен. Назначили день.

IV

День для Тамары выдался неудачным и суматошным с самого утра. Готовя завтрак, она упустила кофе — пришлось сразу же мыть плиту: соседка при случае обязательно намекнет, что Тамара не слишком-то любит за собой убирать… Хорошо, хоть сейчас ее нет дома: рано ушла на работу.

И Гена сегодня почему-то провел беспокойную ночь. Она хоть и спала, но чувствовала сквозь сон, что он часто ворочается, несколько раз вставал.

— Генка, ты чего? — сонно спрашивала Тамара.

— Ничего, всё в порядке, — отвечал он. — Спи!

Но Тамара чувствовала, что с ним не всё в порядке. Ладно, вечером спросит, сейчас некогда.

Уходя, Геннадий задержался в дверях:

— Тамарочка, я сегодня поздно приду. Может быть, даже позже тебя: к Вовке Крапивину зайду, одно дело обговорить надо.

— Хорошо, — сказала Тамара. — Только допоздна не засиживайся, сейчас по улицам ходить страшно — с нашей преступностью.

— Ничего, — как-то нервно, как показалось Тамаре, усмехнулся Геннадий. — Авось пронесет.

— И ходи осторожно! — крикнула ему вдогонку Тамара. — Сейчас гололед!

Она стала собираться на работу. Но когда надевала дубленку, на самом видном месте оторвалась пуговица. Пришлось, торопясь, пришивать. Ей на работу хоть и позже, чем Геннадию, но шеф не любит, когда подчиненные опаздывают.

Что с Геной? Всю последнюю неделю ходит какой-то напряженный, как натянутая струна. И явно что-то от нее скрывает. Что? Внешне старается выглядеть спокойным, но за годы жизни с ним Тамара научилась угадывать его состояния. В один из вечеров она сунулась было поговорить с ним, но он заставил себя улыбнуться:

— Ну что ты, Тамарочка, у меня всё хорошо.

Может, просто на работе устает? Работа тяжелая, пожалуй, для него унизительная, — с его-то головой и высшим образованием. А всё ради квартиры. Им нужно выбраться из коммуналки. Они с Геной давно мечтают о ребенке. Как часто они прежде любили мечтать вечерами, что вот Тамара родит…

— Ты кого хочешь, — спрашивала она Гену, — девочку или мальчика?

— Мальчика, — отвечал Геннадий. — Но можно и девочку. Сначала мальчика, а потом девочку.

— Хорошо, — ласкалась к мужу Тамара. — Я рожу тебе мальчика и девочку.

Теперь приходят с работы уставшие, не до разговоров. Поесть бы, тупо уставясь в телевизор, и спать. Она в своей фирме торчит допоздна, особенно сейчас, когда много заказчиков. Зато хорошо платят. Ничего, вот заработают они на квартиру, будет легче…

Тамара закончила пришивать пуговицу; впопыхах она забыла про наперсток и несколько раз уколола палец. Наконец, одевшись, вышла на улицу.

V

Сегодня у Геннадия должно быть прочное алиби. У Вовки Крапивина дома жена, дети: нужно, чтобы его видели весь вечер. Геннадий прихватил с собой бутылку водки, и за ней они действительно обговорили важное дело. Ну и, конечно, о том, о сем поговорили, как же без этого.

Уложив детей спать, к мужчинам присоединилась Нина, жена Владимира.

Геннадий казался беспечным и веселым. На самом деле он нервничал: ждал девяти часов. Краем глаза он наблюдал за стрелками настенных часов, висевших в комнате. Половина девятого. Без пятнадцати девять. Без пяти. Ровно девять. Пять минут десятого. Пятнадцать минут. Всё. Наверное, свершилось. Нужно выждать хотя бы час, для подстраховки. В половине одиннадцатого Геннадий поднялся.

— Нина, Володя, у вас хорошо, но пора домой. Тамара моя, наверное, уже дома, заждалась.

— Зашли бы к нам как-нибудь с Тамарочкой, — предложила Нина. — Посидели бы.

— Действительно, Гена, — поддержал жену Володя. — Приходите.

— Лады! — весело сказал Геннадий. — Можно и у нас собраться.

— Ну-у… У вас тесно, — возразила Нина. — Комнатушка маленькая, соседи. Конечно, лучше у нас.

««Комнатушка»! — про себя передразнил Нину Геннадий. — Ничего, скоро будет у них трехкомнатная! Интересно, как там обстоят дела?…»

VI

Из-за того, что Тамара утром задержалась дома дольше обычного, она опоздала на «свой» троллейбус. Нужные «маршрутки» были забиты, и пришлось прождать на остановке минут двадцать.

Выйдя из троллейбуса, Тамара, понимая, что страшно опаздывает, припустила чуть не бегом к своему офису. Еще погода выдалась отвратительная! Что за город с его чудовищным климатом: всего несколько дней назад стояли двадцатиградусные морозы, а теперь оттепель — слякоть и гололед. Прохожие поскальзывались, падали.

Тамара уже была на улице, где располагался их офис, уже видела его новую красивую дверь. Но тут, ускоряя шаг, она неожиданно поскользнулась, потеряла равновесие и больно, всем телом грохнулась на тротуар, прямо в большую лужу растаявшего снега. Проходивший мимо мужчина помог ей подняться.

— Не ушиблись? — спросил он участливо.

— Руку, кажется… — сказала Тамара, почувствовав при падении боль в плече и локте.

— Ничего, до свадьбы заживет, — улыбнулся мужчина и выловил из лужи Тамарину шапку.

— Ой-ей-ей… — сердобольно покачала головой подошедшая женщина. — Дубленку-то как испачкали…

Действительно, весь бок и рукав рыжей дубленки были в грязи. С шапки стекала грязная вода.

«Черт!» — ругнулась про себя Тамара.

Поблагодарив мужчину, она снова поспешила в офис. Так, с шапкой в руке и оглядываясь на свой грязный бок, она вошла в красивую дверь.

— Видите?! — проходя мимо шефа, Тамара показала ему бок и шапку.

— Ого! — присвистнул тот. — Как же вы это так, Тамара Вахтанговна? Нужно ходить осторожно, сегодня скользко.

Но из-за всего этого ее опоздание, слава Богу, прошло незамеченным.

Тамарины сотрудницы, сокрушаясь по поводу ее падения, советовали наперебой:

— Тамарочка, шапку не трогайте: пусть высохнет, потом бензинчиком можно почистить.

— А дубленку только в химчистку…

— Как я домой пойду?!

— Что-нибудь придумаем.

Если бы Генка не пошел к своему приятелю, можно было бы ему позвонить и попросить, чтобы он принес ей на работу другую одежду. Но его не будет.

— Тамарочка, я позвоню своему Сашке, — предложила одна из сотрудниц, Людмила. — Он принесет тебе что-нибудь до дома добраться. Я ведь рядом живу.

Так и решили.

Очень болела рука в плече, на которую Тамара упала. И как раз правая. Так что она с трудом могла работать на компьютере.

Шеф, видя, как Тамара периодически останавливается, то потирая ушибленную руку, то опуская ее вниз, потряхивая, сжалился:

— Тамара Вахтанговна, сегодня можете уйти немного пораньше. Я бы вам посоветовал сходить в травмопункт: пусть посмотрят, нет ли перелома или трещины.

— Спасибо, Виталий Иннокентьевич.

Но пока Людмила дозванивалась мужу, пока тот пришел с работы, пока нашел одежду, что просила жена, и, наконец, принес ее в офис, — было уже около семи часов вечера. Людмила взяла у мужа пакет, заглянув, чего он там насобирал, и вытащила китайский пуховик зеленого цвета с капюшоном, отороченным черным искусственным мехом, и черную вязаную шапочку…

Возвращаясь домой, Тамара шла медленно, осторожно переступая ногами: снова бы не упасть. Было непривычно ощущать себя в чужой одежде. В здоровой руке она несла пакет со своей дубленкой. Правая рука и плечо ныли.

«Завтра с утра нужно будет действительно сходить к врачу, — думала Тамара. — Не дай Бог что-нибудь серьезное. Вот неприятность-то…»

Войдя во двор своего дома, Тамара взглянула на окно их комнаты: в нем было темно. Конечно, Генка у Володи сидит, придет поздно. А жаль, он сейчас очень мог бы ей помочь разобраться с ее грязной одеждой.

Обремененная всеми этими заботами, Тамара вошла в подъезд. Было без четверти девять.

VII

Геннадий подходил к своему дому с сильно колотящимся сердцем. Пошарив глазами, на дороге у дома он обнаружил милицейский «газик». Неужели свершилось?

До сих пор пока всё шло по сценарию.

Войдя во двор, Геннадий задрал голову и посмотрел на окна: во всей квартире горел свет, за исключением их окна. Это было странным. Где же Тамара?! Неужели до сих пор не вернулась с работы? А может быть, что-нибудь в связи с соседкой…

Через несколько минут он сам всё узнает.

Стараясь унять вдруг нахлынувшую дрожь, Геннадий с опаской вошел в подъезд. Ему подумалось, а вдруг ОНА еще лежит в подъезде, и он наткнется на ЕЕ труп? Он стал озираться по сторонам — привычный полумрак, запах кошек и гнили, и — какой-то еще едва уловимый теплый запах… Или ему показалось? А это что?! У самой лестницы, ведущей в подвал, Геннадий увидел большое темное пятно. Неужели кровь?! Усилием воли он заставил себя не всматриваться и быстро стал подниматься по лестнице. Это всё нервы, убеждал он себя, нужно успокоиться. В квартире, наверное, милиция. Ему нужно приготовиться, ведь по сценарию он еще не должен ничего знать. Он засиделся у друга. Его видели Володя, его жена Нина, их дети. От них он ушел в половине одиннадцатого. У него алиби. Он совершенно ни при чем. И вообще у них с соседкой были хорошие отношения. Геннадий вдруг почувствовал острую жалость к убитой Ренате.

Когда Геннадий доставал ключи и открывал дверь, он заметил, что руки у него все-таки дрожат. Спокойно, всё нормально. Он набрал в легкие побольше воздуха, сжал зубы, стараясь унять дрожь, и, постаравшись, насколько возможно, напустить на себя беспечный вид, вошел в квартиру.

Всюду горел свет. Из кухни доносились незнакомые мужские голоса. На шум открываемой двери из кухни вышел мужчина в штатском костюме и быстро, профессиональным взглядом окинул Геннадия.

— Здравствуйте, — первым вежливо поздоровался с ним Геннадий.

— Добрый вечер. Старший лейтенант милиции Говоруйко, — представился мужчина. — А вы — Геннадий Юрьевич Портнов?

— Да…

— Пройдемте, пожалуйста, к вам в комнату. Нам необходимо поговорить.

Геннадий приготовился ко всему. Ко всему — но только не к этому: вдруг из своей комнаты, услышав разговор, выбежала Рената! Никогда еще вид соседки не производил на Геннадия такого впечатления. Кровь застыла у него в жилах.

— Ой, Гена, такое горе, такое горе… — затараторила Рената.

Кровь, отхлынув от висков, стала стекать куда-то вниз, — Геннадий страшно побледнел.

— Геннадий Юрьевич! — твердо произнес Говоруйко. — Мужайтесь: несколько часов назад в подъезде вашего дома обнаружен труп вашей жены с тремя ножевыми ранениями. Труп обнаружен соседкой.

— Гена, ты только держись, — снова затараторила Рената. — Я сегодня на работе задержалась немножко: сменщица опоздала. Иду домой, вхожу в подъезд, смотрю — у меня аж мороз прошел по коже! — лежит женщина. Я — к ней, думала, может, плохо с человеком, наклонилась, а это Тамара! И кровь — целая лужа… Я ее не узнала сначала: темно ж в подъезде, и еще одета она была не так, как всегда одевается… Ой, горе какое!

— Где она? — едва пролепетал Геннадий.

— Ваша жена сейчас находится в морге, потом ее отвезут в судмедэкспертизу, — сказал старший лейтенант. — Соседка опознала труп. Нам необходимо, чтобы вы…

Геннадий стал медленно оседать по стене на пол. Его подхватили под руки Рената и Говоруйко.

— Воды! — крикнул старший лейтенант кому-то в кухню. — Мужайтесь, Геннадий Юрьевич!

«Мужайтесь… В морге… Опознала труп…» — кружилось в голове Геннадия.

На кухне загремели чайником, наливая воды. Но этого Геннадий уже не слышал: он провалился в беспамятство.