Кітаптан алынған дәйексөздер Солнце внутриавтор Маргарита Зверева
Но время – царь;
Пришел последний миг,
Боровшийся так долго пал старик,
Часы стоят!
или забыть. Потому что, если она есть, она есть как бы всегда. А значит, это и есть антипод времени. Противоядие, так сказать. Чем больше любви, тем незначительнее время, и чем меньше любви, тем разрушительнее его воздействие.
И получается, что время меряется не минутами, а суетой, на которую оно тратится. Чем больше суеты, в самом широком понятии этого слова, тем меньше времени. Вот так просто. И тогда оказывается, что тяжелая болезнь – это максимальная концентрация времени. Ты можешь быть здоровым и жить себе, и жить, и жить, и бесконечно бегать по делам, и так пролетит год, другой, а реального времени было-то совсем немного. Или заболеть, испугаться и вынужденно заняться самым важным, и тогда месяц равняется десяти годам беспечной жизни. Не стоит, а именно равняется. Это значит, что время нельзя растянуть. Его можно только углубить. Углубить любовью. А любить можно только в настоящем. Любовь вообще такая безвременная штука, получается. Это то единственное, что нельзя отложить
Взрослые теряют время, которое пытаются сэкономить спешкой. Это ведь никакая не выдумка! Чем больше мы спешим, тем быстрее оно летит, унося с собой сотни упущенных возможностей. Возможностей, которые потом уже не нагнать и не вернуть. Один неувиденный закат, два непонюханных цветка, три непоцелованные щеки… Ведь пока ты бежишь и думаешь о будущем, даже самом близком, тебя как бы нет в настоящем, а значит, ты и не живешь. Я думала об этом и раньше, но прочувствовала до конца именно сейчас, когда у меня будущее отпало. Даже то самое близкое. Его просто нет. Все, что есть, это вот это мгновение. Ты и луна, и гул проезжающих машин, и снова ты.
Потому что свобода выбора – это ограниченная свобода. Это выбор между данностями. Как в магазине. Хочу это, а может, и это. Хочу яблоко, а может, грушу? Хочу читать Диккенса, а может, Хемингуэя. Хочу Аню, а может быть, Таню? Настоящая свобода начинается там, где данностей нет. Это не выбор между «да» и «нет», это сплошное «да», потому что каждую секунду ты творишь свой путь.
Мне не хотелось больше никуда бежать в поисках дома, потому что теперь моим домом была она.
Привязанность к родителям есть у каждого, как ни крути. Какими бы никудышными они ни были. И это как раз та привязанность, которая появляется изначально и бездумно. Это практически инстинкт. А с инстинктами, как известно, сложно бороться. И знаешь, мне кажется, лучше признать, что ты переживаешь, и некоторое время вдоволь напереживаться, а дальше уже идти свободным шагом. А то потом еще угрызения совести выпрыгнут из-за какого-нибудь угла и загрызут. Они такие. Они могут.
портить ни при каких условиях. Это очень на руку нашему дорогому времени.
– Нельзя привязываться к деструктивным отношениям, – терпеливо пояснил Барон. – А деструктивные отношения надо научиться распознавать. Это не так-то и легко. Так, значит, как мы определяем уровень деструктивности?
– По тому, плохо ли мне?
– Слишком размыто.
– По тому, что я даю больше, чем получаю? Трачу слишком много энергии?
– Лучше.
– По тому, что страдаю и тем не менее боюсь их потерять?
– Бинго! – обрадовался Барон. – Излишняя привязанность при большой затрате энергии и несущественной отдаче! Страх, Адам! Видишь? Везде он проскальзывает и портит нам жизнь. А жизнь мы не должны себе пор
ты не в ответе за своих родителей, не так ли?