Оглавление

Дмитрий Хатуцкий, «ПУТЕШЕСТВЕННИКИ»

Я выдохнул и нажал на кнопку дверного звонка. Почти сразу дверь распахнулась, Алиса расплылась в улыбке:

— Капитан! Я уж думала, ты улетишь, не попрощавшись. Заходи, все на кухне.

Макс — муж и по совместительству коллега Алисы — был облачен в фартук и что-то усердно нарезал. Увидев меня, он вытер руки о полотенце, висевшее на его плече, и протянул мне ладонь:

— Привет, кэп!

Я пожал его руку и, пробежав взглядом по столешнице, за которой орудовал Макс, удивленно спросил:

— Это что, оладьи на ужин?

Макс поднял указательный палец и уточнил:

— Оладьи с фруктами! Да, это моя расплата за проигранный спор. Видишь, какой Роб довольный? — он кивнул в угол кухни и вернулся к нашинковке.

Я обернулся и только сейчас заметил Роберта. Он неподвижно сидел в кресле и смотрел на меня чуть ли не с благоговением. Понятное дело, к нему домой пришел капитан собственной персоной. От взгляда этого мальчишки сердце неприятно защемило, что-то мне подсказывало, что в конце вечера он будет на меня смотреть совсем другими глазами. Я подошел к нему и, насколько мог, весело сказал:

— Привет, Роб!

Он вскочил и робко пожал мою протянутую руку:

— Здравствуйте, капитан Эдвард!

Я улыбнулся:

— Ты меня, конечно, не помнишь, но вообще то мы с тобой уже знакомы. Двенадцать лет назад, сразу после твоего рождения, на этой самой кухне я уже жал твою руку и просил называть меня «дядя Эд». Так что имей в виду, для тебя я просто «Эд», а никакой не «капитан Эдвард», договорились?

Мальчишка засиял и хотел что-то ответить, но в этот момент на кухню вернулась Алиса с бутылкой шампанского в руке, которую сразу сунула мне:

— Открой, а то у меня маникюр.

Я взял бутылку и, машинально откручивая проволоку, неожиданно для самого себя брякнул:

— Вика беременна.

— Да ладно?! — восторженно воскликнула Алиса. — Как здоро…

И тут она осеклась. Судя по тому, что Макс выронил нож, он тоже всё понял. Медленно повернувшись, он посмотрел на меня. Его лицо было совершенно белым. Я не выдержал его взгляд и отвел глаза. Набравшись храбрости, взглянул на Алису. Ее лицо выражало один только ужас. Я тихо сказал:

— У меня нет выбора.

Мы вчетвером сидели за столом в полном молчании. Роб напряженно вглядывался в непроницаемые лица родителей, не понимая, отчего они так резко переменились. Иногда он с подозрением посматривал на меня. Как же в эти моменты мне хотелось уйти, оставить в покое эту семью, но выбора действительно не было. Пять кораблей, пять экипажей, десять специалистов основного состава — по два на экипаж — и десять запасных. Все шло по плану, и за семнадцать лет подготовки из программы выбыли только четверо ключевых участников, но последний месяц оказался чрезвычайно богатым на случайности, последняя из которых произошла с Викой. Без Вики и ее мужа у нас осталось всего восемь специалистов. Выбора не было.

Я нарушил напряженную тишину:

— Роб что-нибудь знает о программе?

Алиса вышла из оцепенения и тихо ответила:

— Ничего… Эд, давай лучше ты.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на Роберта. Он сидел напротив меня совершенно сбитый с толку. Я спросил его:

— Роб, ты знаешь, над чем работают твои родители?

Он на секунду задумался, потом неуверенно ответил:

— Настраивают оборудование для полета.

— Это правда. А цель полета тебе известна?

Роб пожал плечами:

— Исследования?

Я покачал головой:

— Исследования были завершены давным-давно машинами. Мы прекрасно знаем, куда и зачем летим. Пять планет, которые только и ждут, когда мы на них заселимся.

Глаза Роба распахнулись в восторге:

— На них можно жить? А они большие?

Конечно, какую ещё реакцию могла вызвать эта новость? Представьте группу людей, идущих по пустыни, у которых иссякают последние крохи воды. И вдруг откуда-то из-за очередной дюны один из них кричит, что нашёл колодец. Что у него тут-же спросят? «Есть ли в колодце вода?», «Много ли её?». Да, Роб, не переживай, воды хватит на всех. Я ответил:

— На них точно можно жить, а самая маленькая из этих планет намного больше нашей Земли.

Тут лицо Роба выразило непонимание:

— А почему тогда мы все не летим? Или хотя бы половина?

Я вздохнул.

— Видишь ли, эти планеты очень далеко. Большие корабли медлительны, у них на полет до ближайшей из этих планет уйдет больше четырех сотен лет.

Роберт нахмурился:

— Зачем нам тогда эти планеты, если мы не можем на них перелететь?

— На самом деле можем. Как бы объяснить… Ты знаешь, что такое морские течения?

— Да… что-то вроде рек внутри морей, — он хитро прищурился, — что, в космосе тоже есть «космические» реки?

Я кивнул:

— Почти, — брови мальчика удивленно поднялись, — только они намного быстрее морских течений и намного опаснее. Оседлав такое течение, ты на самом медленном корабле оказался бы у новой планеты за секунду.

— Ого! — вырвалось у Роба, его глаза снова горели.

— Да, — подтвердил я, — но попасть в такое течение не просто. А еще сложнее выбраться. К тому же дело осложняется тем, что подобных «течений» в космосе довольно много, и они иногда пересекаются. Неправильно повернешь на таком перекрестке, и поминай как звали.

— А рулить в этом течении можно?

Я пожал плечами:

— Возможно, когда-нибудь научимся.

Роб озадаченно посмотрел мне в глаза:

— Но как же тогда пользоваться этими течениями?

Я облокотился на стол, приблизившись к мальчику:

— Мы можем на перекрестках построить специальные станции. Вроде как съезды с автомагистрали, или… — я запнулся, пытаясь подобрать более подходящее сравнение.

— Станции метро? — подсказал Роб.

— Точно! — я одобрительно кивнул. — Как станции метро. С той лишь разницей, что с каждой станции можно будет уехать только в одну сторону — по течению. Так вот, ученые смогли отследить эти течения и составить кольцевой маршрут таким образом, чтобы каждый перекресток оказался около планеты, пригодной для жизни.

— Значит, вы летите строить эти станции?

— Да, — севшим голосом ответил я. Сердце снова кольнуло — мы приближались к цели нашего разговора.

— А их долго строить?

— Чуть больше пяти лет с момента посадки на новую планету.

— Так долго?!

Я усмехнулся:

— На самом деле это очень быстро. Дело в том, что мы не можем увезти с собой разобранную станцию, а по прилету просто ее собрать — она слишком большая, не поместилась бы даже на двадцать наших кораблей.

Роб непонимающе спросил:

— А как же вы соберете станцию, если ее не из чего собирать?

— Как только корабль совершит посадку, за дело возьмутся машины, над которыми работали твои родители. Одни машины начнут добывать разные материалы, другие — собирать из этих материалов новые машины, и так далее, пока у нас не окажется достаточно материалов и машин для постройки станции. Нам останется только руководить ими и вовремя ремонтировать.

Роберт восхищенно посмотрел на родителей, а я, сглотнув, продолжил:

— Но наш план дал трещину — те, кто должны были следить за всеми этими машинами полететь не смогут, и на всей нашей Земле больше нет специалистов, которые могли бы справиться с этой задачей.

Роб тут же сказал:

— Если мама с папой сделали эти машины, они справятся! — он посмотрел на Алису. — Вы же справитесь?

Алиса хотела что-то сказать, но не смогла и закрыла лицо руками. Роберт посмотрел на Макса:

— Пап, вы справитесь?

Макс попытался улыбнулся, но улыбка вышла совершенно грустной:

— Не в этом проблема, дружище. Если мы полетим, тебе придется лететь с нами, а…

Роб перебил:

— Так полетели! Я готов!

Макс сжал губы, на его глазах навернулись слезы. Я понял, что продолжать придется мне:

— Роб, когда мы только начинали планировать полеты, первой задачей, над решением которой бились дольше всего, было придумать, как космонавтам пережить сам полет, потому что даже до самой ближней из нужных нам планет на самом быстром корабле предстоит лететь почти девяносто два года.

— Но вы же летите, значит эту проблему решили?

Я кивнул:

— Решили. Научились омолаживать организм. Но у этой процедуры оказался неожиданный побочный эффект — после омоложения человек вообще переставал стареть. Но другого выхода нет — чтобы полететь, тебе придется пройти эту процедуру.

Роберт тихо спросил:

— И мне навсегда останется двенадцать лет?

Я мотнул головой:

— Нет, сначала организм закончит развитие, ты повзрослеешь до двадцати пяти лет, но после этого старение остановится.

Алиса меня перебила:

— Но это взросление ты проведешь на корабле в искусственном сне. И когда проснешься, то будешь тем же ребенком, что и сегодня, но в теле взрослого мужчины. Ты столько всего пропустишь! — испугавшись собственных слов, она закрыла рот руками.

Роб с минуту сидел молча, а потом задал очень взрослый вопрос:

— Вечная жизнь — это очень долго, ведь однажды мне надоест жить, что тогда? Я буду бесконечно страдать от скуки?

Я ответил:

— На самом деле ты боишься не бесконечной жизни, а бесконечной ответственности. Люди привыкли, что им отведено определенное время, и они отвечают только за него. Если убрать ограничение по времени, ответственность за самого себя невероятно возрастает. Каждый космонавт вначале этого пугается и пытается найти какие-то отговорки. Кстати, скука — самая популярная из них.

Роб прищурился:

— Если есть такая процедура, почему всех людей на Земле не сделать бессмертными?

— Уже сейчас многие не доживают до старости по одной из многих причин, вызванных перенаселением. Как только мы сможем переселить людей, сразу дадим им возможность бесконечной жизни.

Роберт задумался, а потом посмотрел на меня глазами совсем взрослого человека:

— Тогда мы должны спешить.

Мы с Максом стояли на балконе его дома и смотрели в безоблачную ночь, залитую спокойным светом луны. Он спросил:

— А вдруг нам действительно однажды надоест?

Я пожал плечами:

— Пока что мне с каждым днем жить все интереснее.

Он вздохнул:

— Жалко оставлять эту планету. Раньше улетать было проще.

Я улыбнулся:

— Еще бы, здесь у тебя родился сын.

Мы помолчали. Из-за горизонта начала подниматься вторая луна.

Макс сказал:

— Нет, сын остается со мной. Мне жалко людей этой Земли. Впервые мы оставляем планету с людьми, вынужденными стареть.

— Мы знали, что так будет, слишком мало места для жизни, поэтому и откладывали ее колонизацию до последнего. Зато каких-то сто двадцать семь лет, последняя станция будет запущена, и каждый человек сможет победить смерть.

Евгений Вальс, «МАЖОРНАЯ ПЕСНЯ ЦИКАДЫ»

Однажды вечером на краю открытой банки с вишнёвым компотом встретились рыжий таракан и самец цикады. Таракан уныло свесил усики, глядя куда-то мимо плавающих ягод, а цикада подсел к нему и затянул одну из своих минорных песен.

— Ты мешаешь моему самоубийству, — спустя минуту нервозно проговорил таракан.

— Может, я настраиваюсь на своё, — ответил незваный собеседник и тяжело вздохнул. — Тебя тоже изгнали?

— Я похож на того, кто хочет с кем-то пообщаться?!

Таракан раздражённо блеснул глазами и, потеряв равновесие, опасно качнулся внутрь банки.

— Ты определённо не готов! — заявил самец цикады, наблюдая, как самоубийца вцепился в край банки. — Только не думай, что я тут с миссией спасения прилетел.

— Может ты спрыгнешь первым, избавив меня от своей компании…?

Цикада задумался. Зачем Создатель наделил его разумом? Если бы он меньше думал, то наверно не оказался бы здесь. Сидел бы себе на ветке ясеня и пел бы свои заунывные песни…

— А тебя за что изгнали? — вдруг спросил таракан.

— Я внёс диссонанс в ряды цикад, когда запел в мажоре. Они назвали меня дефективным и вскоре изгнали.

— А ты действительно дефективный?

— … Им, наверное, виднее…

— А как случилось, что ты запел в мажоре?

Таракан уже не смотрел в пустоту между ягод, и его усы заметно оживились. Цикада, обретя слушателя, рассказал историю, случившуюся совсем недавно. Он видел, как две маленькие птицы поссорились из-за червяка. Одна вытянула его клювом из почвы, а вторая попыталась отнять добычу. Они, хлопая крыльями, тянули червяка в разные стороны, пока не разорвали пополам. Отлетев друг от друга, птицы в испуге взмыли вверх и скрылись за листвой. Цикада в изумлении наблюдал за корчившимся на земле беднягой и с глупым видом спросил — не может ли он чем-то помочь?

— Не так ужасно, как вам кажется, — неожиданно бодрым голосом заговорил червяк.

— Но вас ведь порвали пополам!

— Я был один, а теперь обрёл брата близнеца…

И действительно, спустя какое-то время с цикадой заговорила вторая половина червяка, которую вначале он принял за хвост. От потрясения цикада ещё долго не мог прийти в себя. А когда очнулся, то сразу захотел запеть в мажоре. Родичи не оценили его нового взгляда на мир и изгнали.

Таракан внимательно выслушал его рассказ и сказал:

— Видимо случай с червяком — исключение, иначе ты бы не оказался тут.

— Да, в моём положении нет ничего позитивного, как наверно и в твоём… А, кстати, что произошло с тобой?

Рыжие усики вмиг поникли, и тяжёлый вздох вырвался из груди таракана.

— Ясно, — догадался рассказчик, — несчастная любовь?

Его унылый спутник опять качнулся в сторону плавающих ягод и не ответил.

— Что в этом может быть позитивного? — задумчиво проговорил цикада и тут же заключил: — Выход один: утопиться в компоте… Прыгай.

Таракан нагнулся, посмотрел на треснувшие и разбухшие в жидкости вишни и вдруг спросил:

— А всё ведь действительно так ужасно как мне кажется?

Цикада запечатлел на нём долгий взгляд, а затем изрёк:

— Ну, если только на миг допустить обратное… Если мыслить, как тот червяк, то можно было бы предположить, что сейчас ты попробовал нечто несъедобное, чтобы потом безошибочно узнать настоящее лакомство!

— Ты в это веришь? — с надеждой спросил его рыжий собеседник.

— Сейчас важнее, чтоб в это захотел поверить ты…

— Ну… если разорванный пополам червяк — не так ужасно, как нам кажется…

— Думаю, тебе стоит рассказать историю о червяке другим.

Таракан резво повернулся к вишневому компоту задом и, борясь с желанием поскорее покинуть край банки, взглянул на цикаду.

— А как же ты? Нужно обязательно найти положительные стороны в твоём изгнании.

— Не беспокойся обо мне, я их уже нашёл, — с лукавыми интонациями ответил его спаситель. — Полечу на поиски нового бедолаги, который не знает, что не всё так ужасно, как ему кажется.

Инна Подзорова, «САМОЕ ДОРОГОЕ»

Коробов сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, и покачивался вперёд-назад. Глеб уже третий день пытался растормошить его, но это, разумеется, было бесполезно. Первая любовь ведь.

— Ты что-нибудь сегодня ел хотя бы? — спросил Глеб.

— А смысл? Чтобы что? — ответил Коробов.

— Чтобы жить, например.

— А смысл? Повторяю тебе: какой смысл?

— Ты серьёзно так по ней убиваешься? Ну было и было. Я тебе с самого начала говорил, что она какая-то странная. Так бывает, у меня с первой тоже не сложилось. Ну и что?

— А ты свою с моей не сравнивай, — буркнул Коробов и лёг, отвернувшись к стене.

Глеб ушёл. В общежитии пахло чем-то приторным.

Через неделю состояние Коробова почти не изменилось, хотя есть он всё-таки начал. Глеб, будучи бедным студентом, не мог предложить Коробову квалифицированную психологическую помощь, но смог привести к нему Лену, которая как раз училась на психолога. Думал, что если не помогут её навыки, то он как минимум отвлечётся от самокопания.

— Давай начнём с самого начала. За что именно ты так сильно ценил Олю? Ты можешь сформулировать, из-за чего именно тебе так больно?

Этот вопрос поставил Коробова в тупик. Помолчав минуты три, он ответил:

— Потому что у меня ничего больше и нет. Ну, в жизни. Друзей со школы и то не осталось. Родители далеко, да и не сильно что-то они обо мне беспокоятся. Оля… она заполняла собой всё. Как целая вселенная в одном маленьком человечке. А потом взяла и разрушила всё. Устала нянчиться со мной, видите ли.

Лена, мысленно согласившись с Олей, продолжила:

— Хорошо. Но ведь до Оли ты чем-то интересовался, верно? Учёбой, например. Или, может, что-то читал. Или творчеством каким-нибудь занимался.

— У меня руки-крюки, чтобы творчеством заниматься, — усмехнулся Коробов. — Про учёбу даже не напоминай. Меня такими темпами отчислят… А вот чтение…

Неожиданно Лена отметила, что у Коробова загорелись глаза. Кажется, она нащупала что-то важное.

— А вот чтение, — продолжил Коробов, — это да. Помню, я как-то погряз в одной книге… Там рассказывалось о проблеме вечной жизни. Мне там особенно понравилась теория о том, что в далёком будущем можно будет переносить наше сознание на искусственный носитель. И жить вечно. Только вот…

— Что, Олег?

— Только вот это всё имело смысл раньше, понимаешь. До Оли. А сейчас мне эта вечность, прости, до одного места. Я не знаю, как мне дальше быть, а ты тут про книги эти…

Выйдя из общежития, Лена позвонила Егору.

— Короче, я знаю, кто ему нужен. Покачалова.

— Это та сумасшедшая, что ли?! Зачем? — спросил Егор с явным недовольством.

— Меньше вопросов задавай. Только достань мне её, пожалуйста.

Антонина Сергеевна Покачалова и правда слыла городской сумасшедшей. Но она была таковой лишь для тех, кто не знал её по-настоящему. Антонина Сергеевна мечтала о возможности переноса сознания в компьютер. И однажды — смогла. Правда, сначала это был червь, число нейронных связей которого невозможно сравнивать с человеческим. Но она не сдалась. К восьмидесяти годам она разработала технологию, позволяющую перенести сознание мыши в электронную форму. Принцип переноса был на удивление прост: считанная специальным устройством информация разделялась на несколько сотен частей и вносилась в базу данных. Кроме того, существовал отдельный документ, сохранявший информацию о делении на фрагменты и позволявший соединить их в единое целое без потерь.

Конечно, Антонина Сергеевна работала не одна — правда, остальные учёные, к сожалению, не дожили до наших дней. У неё был ученик, которому она планировала передать накопленные знания, поскольку видела в нём потенциал. А этот самый ученик, Кеша Степанов, когда-то учился в одной школе с Леной. Вот она, судьба.

— Антонина Сергеевна почти не ходит. Ей очень больно стало ходить сейчас. Если Лена так сильно хочет с ней встретиться — пусть приходит. Только предупреди меня заранее, я предупрежу Покачалову и вас проведу, — ответил Кеша на странное предложение Егора.

Встреча состоялась. Олег, замерев, не готов был пропустить ни единого слова из уст этой женщины. Несмотря на преклонный возраст, говорила Антонина Сергеевна прекрасно, да и вставная челюсть помогала формировать звуки правильно. Самым удивительным было то, что он ей поверил. Поверил в то, что казалось ему совершенно фантастическим.

Из универа Коробова всё-таки отчислили, в армию он был не годен, а посему главным его занятием стало усовершенствование технологии учёных, в том числе и Антонины Сергеевны. Разумеется, Кеша значительно превосходил его в знаниях, но даже он не мог превзойти Олега в энтузиазме…

***

Олегу исполнилось семьдесят два года. Кеши к тому времени уже не было на этом свете. Тем не менее, Олег не забыл о своей мечте. Он работал, несмотря на значительные и уже не шуточные проблемы со здоровьем. Он смог переносить сознание приматов на цифровой носитель. Ещё чуть-чуть — и технология была бы доработана настолько, что люди наконец смогли бы обрести бессмертие. Ещё бы хоть пару лет…

Все удивлялись, что после Оли он так никого и не встретил. Только вот Олегу это уже не было нужно: его увлекло нечто большее и гораздо более значимое для него. Однажды он, уже еле-еле передвигаясь, встретил кого-то из старых знакомых, и тот после недолгого разговора спросил, не жалеет ли Коробов, что всё так сложилось.

— Честно? — ответил он. — Совершенно не жалею. Мне, знаешь, только за одно обидно: что я закончить работу не успею. Я бы хотел жить вечно, вот правда. Но… Но не могу. А ведь если бы успел доделать — жил бы всегда…

— И ты, выходит, совсем по ней не скучаешь? — улыбнулся знакомый, вспоминая Олю, дальнейшая судьба которой была неизвестна.

— По правде говоря, я только по одной скучаю, — с грустью ответил Олег. — По жизни.

Margaret Ruan, «БЕССМЕРТИЕ БЫЛО СЛАДКИМ»

Сегодня я проснулся в холодном поту. Его капельки скользили по моей голой спине. Сердце отбивало бешеный ритм. Я дышал с трудом. Осознание того, что сон, приснившийся мне, вовсе не кошмар, а реальность, что неизбежное всё ближе и ближе, накрыло с головой. Жизнь уходит. Утекает сквозь пальцы, как вода. И всё, что мне остаётся, это крупицы воспоминаний, которые усохнут вместе со мной. Любой из вас скажет: «странный страх». Все мы умрём однажды. Но я не хотел. Не хотел умирать. Ни сейчас, пока я в расцвете сил. Ни потом. Больше, я хотел прожить больше.

Поднявшись с кровати, я отправился в душ. От