Оглавление

На пределе фантазии

И жить пытаясь по иному,

и суть свою черкая на бумаге

Я убегал тем самым,

что ни на есть обманом,

в далёкую планету

Своих фантазий,

Появление на свет

Стоны роженицы разнеслись по коридорам этого серого, унылого, ветхого двухэтажного здания, именуемого в Уркмантуре роддомом. Двери и окна во всех палатах и парадной были открыты из-за знойной жары, стоящей в это время года. Так что стоны были хорошо слышны и за пределами здания, уносясь в пустыню, которая была повсюду. Встрепенулся даже верблюд, проходивший мимо со своим хозяином-стариком, — тот шёл впереди, держа скотину за уркмантурскую уздечку, проходящую промеж ноздрей двухгорбого. Хозяин обернулся на обеспокоенного верблюда, тут же получив от последнего смачный и увесистый плевок во всю физиономию; слюна упала на песок, быстро скатившись по лицу старца, и лишь на усах и бороде остались небольшие остатки. Веткой ударив плеваку по шее, старик громко ругнулся по-своему, вытер остатки слюны рукавом халата, поправил покосившуюся набок тюбетейку, потянул уздечку посильнее и быстро, и с большим усердием, повёл своего верблюда дальше.

Но вернёмся к стонам и зданию, откуда они раздавались. Это строение, несмотря на свою ветхость, было лучшим зданием во всём Уркмантуре, — не зря же уркмантуряне оборудовали его под роддом. Пациенток в нём было всего трое, и одна из них уже была в процессе. Вот и последний стон роженицы унесся по коридорам, и свободно вылился через открытые окна и двери в пустыню — к тому самому верблюду со старцем. Но на этот раз, находясь уже на приличном расстоянии от источника шума, он лишь краем уха уловил дошедший до него звук, и вильнул хвостом, — то и была вся его реакция. Хозяин же ругнулся в очередной раз, проклиная не то своего верблюда, не то издающую те стоны, или даже того, из-за кого они были.

— Ещё… Ещё… А теперь тихонько… Вот он! Умничка, — произнес врач-акушер, поднимая вверх дитя, наконец-то появившееся из лона роженицы, и переставшее доставлять боль своей матери.

Вторя словам доктора, по коридорам разнёсся крик новорожденного. Но тот старец и его верблюд уже вряд ли услышали эти крики, находясь совсем далеко; тогда как акушер и две медсестры продолжали привычно заботится о матери и её малыше.

— Кто это: девочка, мальчик? — придя в себя, тихо спросила женщина.

— Мужик, — ответил доктор.

— Мальчик, мальчик! — подтвердила медсестра, обтирая младенца.

— Можно?…

— Конечно. — После всех нужных процедур медсестра обернула дитя в простынку, и подала его матери.

Но в этот момент у новорождённого закружилась голова, всё поплыло; и не успел он ещё надышаться, привыкнуть к краскам этого мира, его звукам, живым существам в белых халатах, стоящим вокруг, как его стало уносить куда-то вверх. И это произошло так быстро, что палата, в которой он появился, как и люди в ней, остались лишь маленькой, белой, суетной точкой где-то далеко внизу, а повсюду оказалась тьма и непонятный холод, от которого, впрочем, малыш не мёрз. Но тот всё равно неуклонно сковывал, притупляя всю чувствительность нежного обнажённого тельца.

— Где это я? — проворковал малыш.

— Рано! — нечто ответило ему, и всё потухло.

Абсолютная темнота, безмолвие, и — никаких ощущений. Что то будет дальше?…

Носик чем-то зажат, а во рту трубка. Свет ослепил глазёнки младенца; прищуриваясь, он приоткрыл их: над ним зависла прозрачная призма, и сквозь неё он увидел белый-белый потолок и стены, едва уловимые контуры углов комнаты и слегка приоткрывшейся двери, откуда доносились какие-то голоса. Сам малыш находился под куполом, но даже и под ним ощутил что это — совсем другое место; не то, где он появился впервые. Едва родившись, кроха чуть не потерял жизнь — сознание покинуло его, пульс стал реже биться, и тогда уркмантурские врачи решили экстренно отправить новорожденного в областную, — Ашкентскую больницу, где условия и врачи были лучше.

Дверь в палату открыли, и, как-то не соответствуя той атмосфере порядка и ухоженности, присущей современной Ашкентской больнице, заскрипели шарниры, на которых она держалась.

— Надо смазать или поменять навесы! — заметил главный врач, вошедший в палату с обходом.

— Я прослежу, чтобы это исправили, — ответил вошедший следом дежурный врач.

— Так, и кто у нас тут?

— Этого ребёнка нам доставили с Уркмантура. Патология в лёгких: врожденная диафрагмальная грыжа, — ответил дежурный врач, подходя к столу, где под куполом лежал малыш.

«Что это вы на меня так глазеете?» — подумал малыш, увидев зачем-то склонившихся над ним дяденек, загородивших свет.

— Что скажете — нужно оперировать?…

— Пока ребёнок очень слаб: его поддерживает только аппарат. Но если его состояние улучшится, что вполне может произойти, тогда операция возможна.

— Анализы повторно.

— Возьмём.

— Посмотрим, есть ли смысл медлить…

— Понятно.

В этот момент в палате что-то запищало.

«Эй, дяденьки, вы куда!» — огорчился малыш.

— Сестра!

— Я здесь! — Вбежала в палату медсестра, ожидавшая за дверью.

— Быстрее! Каталку!

— Бегу!

— И пусть операционную готовят! У нас тут тяжёлый случай… — последние слова главврач выговорил с тяжёлым вздохом.

«Что это они?» — не понимал малыш, лишь краем глаза видя суету у соседнего стола, где были аналогичный купол и аппаратура, когда крохотный младенец воспарил над куполом.

«Ой, кто это?» — от лёгкого испуга новорожденный округлил глаза. «Девочка… А откуда я знаю, что бывают девочки?!»

Невероятно любопытный малыш потянул головку чтобы посмотреть, что находится в районе его собственных ступней:

«Точно, девочка!»

«Полетели вместе!»

«Да я как-то высоты побаиваюсь… Может, не надо?… Здесь спокойнее».

«Ничего, привыкнешь, полетели!»

В палату быстро закатили каталку, а за ней вошло ещё несколько человек в таких же белых халатах, как и предыдущие. Люди переложили в неё младенца, подхватили аппаратуру, и выкатили каталку из палаты. Дверь закрылась.

— Может, тебе надо с ними?…

— Нам вдвоём будет интереснее! — не унималась девочка.

— Давай в следующий раз!

— Ну, как хочешь… А двери больше скрипеть не будут! — произнесла крохотуля. Подлетев к навесам, она провела по ним рукой, и исчезла в стене.

А малыш остался один на один со своими мыслями и впечатлениями о первом дне, проведенном в Ашкентской больнице. Веки его сомкнулись, унося в сладкий детский сон. И пока он спал, глубокой ночью, его тихо забрали в операционную.

Операция прошла успешно: выпятившиеся в грудную клетку органы вправили на место, сделали пластику диафрагмы, — патология была исправлена, и теперь жизни малыша с этой стороны уже ничего не угрожало.

Был яркий солнечный день, когда, после пятимесячного пребывания в больнице, наконец-то полностью выздоровевшего малыша забрали. Белые стены Ашкентских зданий и сухой серый асфальт лишь прибавили торжественности моменту. И вдруг с неба повалили малюсенькие снежинки, — точно так, как летом каплет сквозь лучи солнца дождик. Снежинки падали на асфальт и одежду людей; едва коснувшись, они таяли.

— Последний снег уходящей зимы, — сказал один из прохожих, посмотрев на небо.

Родители ещё крепче укутали малыша, быстро спускаясь по лесенкам парадного входа больницы; с пересадкой добрались на автобусе до вокзала, где и сели на электричку, шедшую через Уркмантур.

Они вернулись в родной посёлок посреди пустыни, и жизнь их пошла своими неспешными шагами. Время шло, и малыш подрастал. Данное ему при рождении имя было: Прокл; быть может, немного необычное и даже странное… Ну, да что поделать — таков оказался его удел.

* * *

Детсады в Уркмантуре были. В один из них по будням и отдавали подросшего на несколько годочков Прокла, а вечером забирали обратно. Сами же родители были заняты каждый своим: отец бурил скважины в песках пустыни в поисках воды; мать же работала на фильтровальной фабрике, где и определяли дальнейшее предназначение той самой драгоценной жидкости. Фабрика пускала воду по городскому водоканалу, а также на технические нужды двух заводов, что имелись в Уркмантуре, — по добыче золота и по производству стекла. А ещё эта фильтровальная фабрика выпускала сладкую газированную шипучку в стеклянных бутылочках, так нравившуюся Проклу. Когда он пил её, исходящий из напитка газ щекотал полость носа, уходя дальше, под лобную кость, и это приводило его в состояние, близкое к эйфории. В садике этим напитком угощали раз в день.

«Как вкусно! Только мало…» — подумал Прокл, допивая последний глоток шипучки.

— Так бы и пила газировку весь день! — произнесла девочка, стоявшая за спиной Прокла — она была из одной группы с ним.

— Когда вырастем, пойдём вместе работать на фильтровальную фабрику? — предложил Прокл обернувшись, и заворожено уставившись на белокурого синеглазого ангелочка.

— Да, вот тогда мы точно будем весь день пить газировку… Но не с тобой, — мы уже с Васильком договорились, что будем работать там главными начальниками! — ответила синеглазка.

— Василёк! Василёк!

— Кто-то меня зовет? — Крупный и упитанный мальчишка, с довольно увесистыми кулачками для детсадовского ребёнка, появился рядом с ними.

— Я просто разговаривал со Светиком… — немного заикаясь, ответил Прокл.

— Ты пиявка. Сморчок! — произнёс Василёк, шагнув к Проклу и толкнув его, отчего тот упал на песок. — Разговаривал он! Теперь болтай тут с кем хочешь, понял?!

— Понял!

— Пошли, Светик, лучше на качелях покатаемся! Что здесь интересного?

— Ничего! Тут и нет никого… Качели — это клёво! Побежали! — ответила синеглазка, радостно помчавшись к качелям; неуклюже передвигая ногами, Василёк потопал за ней. Там они быстро упросили качавшегося ребёнка, и заняли его место.

— Да, наверное не получится работать на фильтровальной фабрике вместе со Светиком, — сидя на песке с пустым стаканчиком в руке, рассудил Прокл, рассматривая игровую площадку детсада, на которой находилась их группа.

— Детишки, всем собраться! Идём обедать! — прокричала воспитательница, появившись на площадке.

Детвора сбежалась в кучу и, взявшись парами за ручки, последовала в столовую детсада. Сегодня давали фасолевый суп с гренками, — объедение, на второе было пюре с котлетой, и сладенький компот на третье. Славно отобедав, детишки отправились на тихий час. Ложась в свою кроватку, Прокл уже и не вспоминал о неприятном инциденте на игровой площадке; он уходил, уплывал в страну грёз, ярких и красочных детских снов.

Первое детство, куда ты бежишь?… Когда ещё ты только научился ходить и говорить, всё еще вокруг так красочно и ярко… И даже серый Уркмантур, старенькие его дома, некрасивые заводы, обнесённые высоченными заборами с колючей проволокой и — хозяйка пустыня, куда не глянь, — все это совсем другое в глазах ребёнка, яркое дополнение к волшебной стране, в которой он живёт. Но впереди перемены в волшебной стране: она, если очень сильно захотеть, может быть там же, где и ты. Куда бы ни поехал, и где бы ни находился.

Стук колёс поезда ритмично отбивал чечётку. А за окнами мелькали густые леса, поляны, болота, озёра, реки и горы; незнакомые города, деревни и станции…

— Прокл, вставай! Пора обедать, — разбудила мать, доставая из пакета копчёную колбасу, овощи и хлеб, а потом и ещё что-то; отец тем временем принёс горячий чай в граненых стаканах, с подстаканниками, какие встречаются в поездах.

Проснувшись, Прокл слез со второй полки плацкартного вагона и, перебравшись на нижнюю, уселся у окна.

— Мы уже в горных краях. Здесь много леса, и нет пустынь, — произнёс отец.

Прокл уставился в окно; он вспомнил Уркмантур, где прошло его детсадовское детство. Теперь он уже совсем большой, пора идти в первый класс, — и эти перемены ждали его в совершенно других краях. Родители решили переехать из жаркого пустынного Уркмантура в далёкие горные края: в Горноград, где ландшафт был совсем другим, где была настоящая зима, — с морозами, сугробами и ёлками.

Поев колбасы с овощами и хлебом, запив сладким чаем с печеньем, Прокл прихватил с собой яблоко, и снова забрался на верхнею полку. Лёжа на животе, он с хрустом стал его поедать, наблюдая, как меняется мир за окном вагона.

Горноград

Первое сентября, школьная пора, — ряды разноцветных цветов и детские лица, не вполне понимающие всю торжественность момента, но уже осознающие грядущие изменения, которые уготовила им жизнь. В глазах искра, радость, страх — всё вперемешку. Как будто в одно мгновение исчезло беззаботное детство, а впереди школа, знания, учебники, учителя, уроки, классная доска, чтение, правописание, школьная форма, указка, пенал, ручка, карандаш, линейка и ещё то многое, что до этого было знакомо так мало. Ну а после перемена, за ней другая, а потом последний урок и — домой; а ещё: выходные и двор, куда ты выходишь гулять, новые друзья и — вот оно детство. Никуда не делось, лишь обогатилось школой.

Школа Прокла находилась на небольшой горе, а гора эта была вблизи городского пруда. Часть окон школы выходила на сам пруд, — вода в нём была чистейшая, и по нему, от одного берега к другому, ходил речной трамвайчик, а ещё катались на лодках и катамаранах. Посередине пруда был небольшой островок, и на нём рос маленький лесок с забавными деревцами, несвойственно для осенней поры усыпанными распустившимися цветками. Прокл любил те уроки, что проходили в классах с выходящими на пруд окнами. Он сидел на заднем ряду, прямо у окна. Сам урок проходил мимо ушей, зато островок и речной трамвайчик были в его мыслях. Он представлял себе, как играет на острове, лазит по деревьям, дожидается у берега прихода трамвайчика и садится на него, плывёт по пруду, а потом обратно на островок. Эти фантазии быстро разлетались, прерываясь очередным звонком на перемену.

После учебного дня Прокл шёл домой вместе с одноклассниками, живущими с ним в одном дворе. Его дом находился далеко от пруда, ближе к центру Горнограда, так что путь его совсем не проходил мимо водоёма, находившегося в черте города. Придя домой Прокл обедал, и потом выходил во двор. Там он ещё мало кого знал, но стоило дождаться хотя бы одного из одноклассников, как начинались игры; случались и знакомства с другими детьми во дворе. Так пролетела осень, и наступила зима. Все оставалось по прежнему: школа, двор… Вот, только, видневшийся из школьных окон пруд заледенел, и покрылся снегом; по нему уже не ходил речной трамвайчик, не катались на лодках и катамаранах, а островок стал лишь еле заметной снежной горкой.

Зима, холодная и снежная, прошла в валенках, в толстом зимнем пальтишке и шапке ушанке; не то, что в Уркмантуре, — там такое одеяние было бы экзотикой. Была и новогодняя ёлка, как в школе, так и дома, а также куча сластей и мандаринов. Потом — живительная весна со звонкой капелью, журчанием ручейков, щебетом прибывших с зимовки птиц. А за ней и зелёное лето, последний урок и — на каникулы, ура!

Прокл вприпрыжку бежал домой, размахивая портфелем. Был солнечный и тёплый день. Сегодня они договорились с друзьями, что пойдут на пруд. Поэтому Прокл спешил; забежав домой, он быстро поглотил все, что было на обед, переоделся и выбежал во двор.

Он был первым, остальных ещё не было; мальчик уселся на качели, с нетерпением оглядываясь по сторонам: так где же приятели, обещавшие поход на пруд?… Наконец они появились: Лёха, Саня по кличке Мятый, — из-за фамилии, и Андрей-Ходуля; а Ходуля потому, что его походка в действительности напоминала ход на больших цирковых ходулях. Впрочем, как и его рост — мальчик был на голову выше своих товарищей.

— Привет Прокл!

— Здорово Мятый, Лёха!

— Привет!

— Ну, что пойдём?

— А куда?

— На пруд конечно!

— Понятно и так, Мятый. На какое место?

— Пошли на Бабьи Титьки.

— Какие-какие титьки?

— Увидишь, Прокл. Так там одно место называется.

— Да пошли уже!

И дружная четвёртка отправился в путь. Всю дорогу они рассказывали друг другу байки, шутили и смеялись, радовались наконец-то начавшимся каникулам. Показывали Проклу город и те места в нём, где он ещё не бывал.

И вот потянуло свежим воздухом — пруд был уже рядом. Впереди болотце, с болотной травой и каштанами, а прямо по нему протоптана тропинка, кое-где местами, где особенно сыро, обложенная досками. Друзья резво вышли на тропинку и, преодолев болотце и небольшой лесок из кустарников и деревьев за ним, вышли на полянку прямо вблизи водоёма.

— Вот тебе и Бабьи Титьки! — чуть не хором сказали друзья Проклу.

— Вот видишь эти два холмика, они и есть…

— Похоже.

Действительно, здесь вдоль берега стояли два практически одинаковых холмика, уходя в воду лишь краешком. Сильно бросающимся отличием было то, что верхушка одного холмика была с затоптанной залысиной, без растительности, другая же была полностью покрыта травой.

— Ну, и как вода?

— Ещё холодная!

— Сейчас посмотрим… Раков ловить пойдёт, по колено зайти можно!

Прокл подошёл к воде и посмотрел на друзей, которые, закутав штанины до колен, стояли в воде.

— Прокл, заходи! Научим раков ловить!

— Сейчас!

Ещё раз осмотрев всю водную гладь пруда, он не нашёл там ничего, что так восхищало его со школьных окон. Был остров, и, как оказалось, не один; но оба они были пусты, и лишь на одном красовалась пара маленьких кустарников. А где речной трамвайчик? Его в помине нет… А катамараны, лодки? Всего одна какая-то, да и то — скорее всего, на ней кто-то рыбачит.

— А речной трамвайчик, он ещё не ходит?

— Что?

— Трамвайчик!

— Куда ходит? — удивились друзья.

— Да здесь, прямо по пруду?!

— Ты что, с дуба рухнул?

— Ребята, да над ним подшутил кто-то!

— Точно!

— Да у нас в городе вообще трамваев нет!

— Тем более тех, что по воде ходят!

Тут стоящая в воде троица засмеялась хором. Прокл ощутил глупое смущение и покраснел. Больше никаких вопросов; пока — это уж точно.

— Трамваи я видел и катался на них, когда мы ездили в большой город. Но и там они ходили по земле, по рельсам!

— Я тоже видел! А что тебе ещё сказали, Прокл?

— Да ничего. Вон, лодки-то хотя бы плавают!

— Лодки-то конечно.

— А скоро и на катамаранах плавать будут.

— На катамаранах? — произнёс Прокл. — Хоть это мне не показалось…

— Ну, хватит уже о лодках!

— Давай раков ловить.

— Прокл, снимай штиблеты, закатывай штаны и в воду!

— Хорошо, парни!

Прокл быстро стянул обувку, закатал штаны, и по примеру товарищей зашёл в воду.

— У-ух, холодно!

— Ничего, привыкнешь.

— Теперь смотри.

— Смотрю.

— Да не так! Нагнись как я. Смотри — вода прозрачная.

— Вижу.

— И что видишь?

— Да ничего.

— Камни видишь?

— Да.

— Вот под ними и надо смотреть.

— Как?

— Потихоньку.

— Прокл, ты осторожно камень приподними…

— Приподнял.

— И что?

— Пусто!

— Ищи другой.

— Ай, что это там!

— Где? — спросил Ходуля, подойдя к Проклу. — А-а, рак. Сейчас я его!

Нагнувшись, Ходуля достал из воды рака, схватив его за панцирь. Рак извивался хвостом, щупальцами, усами, и всё норовил ущипнуть руку Ходули клешнями.

— А вот и первая добыча!

— Ты раков-то видал?

— Не-а, первый раз. А что мы будем с ним делать?

— Кушать.

— Еще нескольких поймаем, и пожарим на костре, — ответил Ходуля. Махнув рукой, он закинул рака на берег, подальше от воды. — Потом найдём, никуда не денется.

Охота на раков продолжалась. Через полчаса и на счету Прокла был один рак, пойманный собственными руками. Рак изловчился больно ущипнуть руку мальчика, но Прокл всё же удержал его и выкинул на берег. Всё дело было в особенности хвата за панцирь, — этот урок Прокл усвоил. Тем временем Лёха, Ходуля и Мятый успели выкинуть на берег с пяток раков каждый, а то и больше.

— Может, хватит?

— Давай костёр разводить.

— Пора.

Выйдя на сушу, все занялись поисками дров. Дрова нашлись, да и спички тоже. Попытки с двадцать первой костёр всё же разгорелся — опыта в таких делах у юнцов было ещё маловато.

— Ну, наконец-то!

— Да спички просто сырые, и дрова тоже!

— Горит… Раков-то собрать надо.

— Пошли Прокл, соберём! — предложил Лёха.

— Пошли.

Найдя их на полянке, хватая сразу парами, они сносили тех ближе к костру в одну кучу. Раки были еле живые и никуда не расползались. Костёр тем временем хорошенько разгорелся, и дрова перестали добавлять. Через некоторое время раки уже лежали на раскалённых углях, постепенно краснея.

— Доставай, Мятый!

Мятый выталкивал готовых раков из костра палкой. Дав немного поостыть, ребята брали их в руки, вырывая у них съедобные хвосты и клещи.

— Бери, Прокл!

— Ничего сложного нет. Делай, как мы.

Прокл взял рака, и проделал с ним то же, что и ребята. Наконец очистив часть хвоста от оболочки, он вкусил белого мясца.

— Вкусно!

Такого Проклу есть ещё не доводилось.

— Ещё бы!

— Зря мы тут, что ли, мокли!

Закончив трапезу, ребята стали собираться. В костре уже тлели последние угольки, в небе запорхали ночные мотыльки, хотя до ночи ещё было далеко; солнце опустилось, и грело уже не так тепло, как днём.

— Идём, что ли, по домам?…

— Кушать так охота, — добавил Андрей.

— Да уж, это сколько надо раков съесть, чтобы наесться! Особенно тебе, Ходуля.

— Много. Пошли, завтра во дворе встретимся!

— Пошли.

И все направились обратно в город, по домам. Прогулкой и ловлей раков мальчишки нагуляли хороший аппетит, а та горсть крохотного рачьего мяса, что они съели, лишь раззадорила желудок. Дойдя до своего двора ребята быстро распрощались, добравшись до дома пропахнувшими костром и ужасно голодными.

С привычкою мечтать

Лето пролетело; большинство дней Прокл провёл с друзьями у пруда. Они ловили раков, купались, а если везло, и вблизи оказывался свободный понтон, то плавали на нём, отталкиваясь от дна длинными шестами, и часто удирая от шпаны, которая, при виде сопливого экипажа, так и норовила забрать судно или пойманных ими раков. В эти моменты адреналин зашкаливал: это были настоящие, рискованные погони. Часто шпана была сама на понтоне, и тогда это и вовсе напоминало пиратский абордаж, — если, конечно, им удавалось нагнать Прокла и его друзей. Были случаи, когда уносить ноги от захватчиков приходилось по суше.

В тех же неприятных случаях когда их всё-таки ловили, мальчишки получали подзатыльники и весомые удары коленом чуть пониже спины, а также лишались всех раков, если таковые имелись.

— Да вы что, пацаны! Мой брат Сачок недавно вернулся, слыхали наверное?… Возьмите раков, забирайте! Не бейте только меня! — так обычно выходил из положения Мятый.

— А я — с ним! Пожалуйста, не бейте, я о вас знаю! Слышал, вы сильная банда, — раки ваши! — как всегда извивался Лёха.

А вот Прокл и Ходуля так не умели, да и брата Сачка у них не было. Уж больно глупо-наивно-простые они были, поэтому им больше всех и доставалось. Но даже такие деньки не так уж сильно портили картину весёлых, интересных, забавных, впечатляющих, захватывающих, познавательных летних каникул. За это лето Прокл повзрослел, познал дружбу, узнал про всякие плохие штучки в человеке, чем непременно наделён последний. Штучки — это корысть, зависть, предательство, обман и всё то, сталкиваясь с чем в других, человек взрослеет, и с пониманием того, что это есть, и от этого никуда не деться, он живет.

За этим постепенным взрослением Прокл очень сдружился с Андреем-Ходулей. Может, потому что он был таким же простаком как и Прокл, а может, всё дело в этих самых штучках, — кто его разберёт…

— Поехали!

— Далеко?

— Садись на багажник! — вместо ответа сказал Ходуля.

И они мчались по городу: Прокл на багажнике, — раз своего велосипеда нет, а Ходуля за рулём. Они, словно путешественники, добирались до отдалённых и незнакомых мест этого небольшого городка, вновь открывая и изучая их. Так и прошли последние недели летних каникул. Дальше Прокл с Ходулей уже редко виделись, так как во время учёбы Ходуля практически не выходил во двор.

И вот — осенняя и школьная пора. А там и зима; уроки и домашние задания. Научившийся наконец-то хорошо читать Прокл тут же пристрастился к книжкам, и был записан в библиотеку.

Всё реже выходя во двор, он стремился в библиотеку; брал книгу, за ней другую, он был поглощён новой страстью. Ведь там — неведомые миры, герои, приключения. И всё это так захватывало Прокла когда он читал, что, будь то сказка, быль, приключения, фантастика, детектив, — он всегда себя ощущал центром происходящего, воплощаясь в действующем персонаже. Отрываясь от чтения, в первые минуты мальчик путал вымышленный мир с реальным: мог попросту забыть своё настоящее имя, присвоив имя героя, и созерцать не маленькую комнатушку, где он только что читал, а, к примеру, таинственный замок средневековья. И лишь потом постепенно приходил в себя.

— Ого! Замок Нон-барона…

— Прокл, иди ужинать, — прокричала из кухни мать.

— Да графиня… Тьфу! Да, мама!

Он шёл, торопливо поглощал свой ужин. А последние минуты перед сном вновь был с книжкой, уносясь в невероятные приключения, события, баталии. Борьба добра и зла, — в книгах было так чётко определено где первое и где второе… А в реальной жизни, — где оно, различие?… Отрываясь от чтения, Прокл задумывался над этим вопросом. Где та явная грань отличия плохого от хорошего? Её нет, или так просто не увидишь; она — внутри каждого из нас. А то, что внутри нас, может ли оно быть правильным?… Путаясь в этих вопросах, Прокл совсем сбивался с толку. Мечты же — они так просты, в них нет предела, нет границ, там ты можешь всё; за них нет никакой ответственности, и это так удивительно… Как отказаться от такого!

— Парня со двора сегодня хоронили, — с кухни тихо донеслись слова отца, недавно вернувшегося с работы. Прокл уже находился в своей комнате, в постели.

— Кого? — спросила мать.

— Того долговязого, что всё с нашим на велике катался.

— Ходуля, что ли? Андрей, вроде…

— Да, его.