Когда тебе 40
На моём лице натянулась лёгкая улыбка, неделя должна быть суперской, да ещё и в канун Нового года всегда ощущение, будто случится чудо, что-то такое наводящее лёгкий мандраж, суета на улицах, суета в метро, суета на дорогах, суета везде, кроме моей квартирки и Чиха, я не разрешаю ему суетиться, я говорю: «Ты должен быть уверенным и гордым, с высоко поднятой головой и крепким характером», он ищет постоянные оправдания, дав понять, что он всего лишь маленький пёс породы чихуа-хуа, — глупо, глупо, Чих, что ты принимаешь всё как есть и не борешься за место под солнцем…
Обожаю свои 40 и ненавижу 20, 20 — это когда без денег, без работы, без жилья, а самое главное — без чётко сформировавшейся цели. Точнее, она есть и проявляется в тачке, в тёлке, в бухле… Это я про свои 20. Так вот, когда я это настукивал, на моём лице была лёгкая улыбка, новые знакомства — да-а-а-а, даже когда тебе 40, ты кайфуешь, SMS, звонок, встреча, неловкости в виде набрать по делу, а на самом деле набрать просто так, повод. Когда я сидел в маленькой кафешке в центре и корпел над очередным сборником стихов, с кучей стаканов выпитого кофе, огрызками чего-то не очень понятного, и пачкал шоколадными пальцами свой полумёртвый «Мак», тяжёлый вздох и искры в глазах от напряжения от экрана заставили меня пустить взор в окно. Эти безумно крутые хлопья падающего снега, эти люди, парами и в одиночку, толпами, торопящиеся, суетятся…
Это было моё любимое кафе, когда мне нужны были эмоции, я приходил туда в обед и наблюдал. Лица, разговоры, улыбки, громкий смех и тихие таинства с нашёптыванием на ухо, горячий шоколад и деловые разговоры, разбитые сердца, слёзы, ухмылки и сарказм — мне нужно всё это, я не могу без этого. Когда я хотел тишины и спокойствия, приходил туда же, только ближе к полуночи, когда все эмоции расходятся и разъезжаются, когда в зале остаются один-два человека, таких же скитальца…
Меня уже знали все официанты и бармены этого прекрасного, уютного кафе, стол на двоих у большого окна в углу был почти всегда зарезервирован для меня, эти кресла мне казались даже удобнее, чем дома, красные кирпичи на стенах, покрытые лаком, и огромный подоконник, который упирался в стол, был тоже из сбитого кирпича, только белый, кофе я не мог сам себе так приготовить, тихий, спокойный ночной лаунж заставлял меня там проводить столько времени, да и честно говоря, я не особо и противился этому властному, доминирующему влиянию этого заведения. Оно заволакивает, я почти никогда не смотрел на время, лишь когда подходила ко мне молоденькая красивая особа и просила рассчитаться, я знал, что время — пять утра и пора уходить. С одной из официанток у меня был бурный и страстный роман, который продолжался недели две-три, её звали Эви, она приехала покорять этот большой город и собиралась стать актрисой, она почему-то думала, что я помогу ей в этом, думала, что у меня есть много связей в тех кругах, и постоянно выносила мне мозг, говоря о том, какая она талантливая и красивая, она была и вправду красива. Длинные ноги вырывались из-под коротких юбчонок, которые она носила, всегда лёгкая кофточка без лифчика, чтобы были видны соски, всегда длинные ресницы и высокие каблуки. Выражение лица от остервенелой пафосной мнимой львицы до улыбки менялось мимолётно, и выражение лица всегда зависит от автомобиля. Такие обычно добиваются своего через постель, через групповуху, через отсос, через что угодно, но добиваются. Эви была настойчива и бескомпромиссна с жизненными принципами — либо мерседес, либо метро, её натуральный светлый цвет волос давал ей все шансы на выигрыш либо на полное падение, крах, сморщенную раннюю старость с котом, квартиркой, утешением молодыми любовниками, которые, так же как и она, приехали покорять и покоряться. Мы все похожи, все, кто приехал в большой город, каждый приехал сюда за определённым, а кто чего как добивался с течением лет — это уже становится былым. Мне нравилось с ней проводить время, она, да-а-а-а-а-а…
Она вбегала в квартиру после работы, набрасывалась на меня на кухне, кусала меня за шею, даже, бывало, разрывала футболку, срывала штаны и дерзко, яростно делала всё, чтобы я чувствовал себя так, как надо чувствовать себя на кухне в 40 с бокалом вина, вкусными закусками и полуголой молодой особой, стоящей перед тобой на коленях…
Мой трах с Эви продлился недолго, мы за эту пару недель даже никуда не ходили, мы просто трахались дома, как собаки, которым нужно пометить каждый квадратный метр в квартире, у неё была надежда, у меня был кайф её тела, мы равны друг перед другом. Когда она подошла ко мне в первый раз, но до этого видела меня неоднократно, она скромно, с яростной напористостью в глазах спросила: «Вы писатель?» Я обычно отвечаю, что писатель — это Пьюзо и Буковски — я так, бумагу порчу, мы посмеялись, перекинулись ещё парой фраз. Я попросил принести мне американо и шоколадный тортик, она улыбнулась и скрылась, через несколько минут она снова подошла с заказанным, на её лице была широкая улыбка и глаза, которые говорили: «Я уже твоя», — она спросила, а у меня с собой нет ли, случайно, моих книжонок, чтобы она могла познакомиться со мной поближе. «Зачем книги, со мной можно познакомиться поближе у меня дома, например сегодня после твоей работы». Её зрачки расширились, она промолвила: «Меня зовут Эви, я сегодня до 12, но завтра мне никуда не нужно». — «Ну вот и отлично, тогда будем втроём». — «С вами будет друг?» — «Нет, с нами будет мой пёс, но он для меня друг, так что с нами будет друг». — «Класс, обожаю собак», — звонко болтнула она. «Мы будем пить до утра и много разговаривать», — уверенным голосом воскликнул я, представляя её ноги у себя за спиной и эти молодые накачанные губы, которые целуют меня по всему телу… Она сказала: «Отлично, тогда до встречи». — «До встречи». В тот день было много народу и я её даже не видел до конца смены, просто смотрел в окно и тупил до 12.
Смотрел на счастливых и недовольных, смотрел на порхающих молоденьких дамочек, которые властно вылезали из дорогих машин и пафосно шли со своими сеньорами в ресторан. Иногда я думал, что лучше бы я не умел читать по их мимике лица. Неужели они не понимают, что играют в игру? «Игры, в которые играют люди, люди, которые играют в игры» — Берн уже давным-давно написал об этом. Конечно, они знают, просто кому-то хочется коричневой роскоши в премиуме на АМГ-обвесе, а кому-то, в свою очередь, хочется молодого няшного тела в этом же кресле (тачка решает). Его ждёт дома покоцанная жена с детьми, возможно в бигуди, возможно толстая, но она родила ему детей и состояние уже не хочется делить на двоих, вот и приходится пробовать сливки на стороне. Как же их много, для меня вечер пятницы был самым продуктивным в плане эмоций, я рыбак, я фотограф, рыбак и фотограф письма… Для меня крутое ощущение, это когда ты дописал что хотел и отдал для публикации, ближайшие поездки, встречи ещё не скоро и у тебя есть бабки, хорошая тачка, свободное время, хотя у меня постоянно свободное время, с тех пор как моя первая работа, «Сильвер», набрала читателей и я получил хоть какое-то признание и мало-мальскую известность в узких кругах, после того как «Сильвер» разошлась очень быстро, для меня это было удивление, мне одно крупное издательство предложило сотрудничество, и я стал писать для них, это случилось примерно лет 13 назад, меня стали приглашать в различные заведения, на радио, на конференции, в вузы, втолковывать богатым и не очень студентам, что есть что-то больше, кроме коки, таблов, ночных клубов, порочных связей, тогда у меня вышла ещё пара книжонок на тему добра и духовных ценностей, остальное всё шло с пометкой 18+, я не знаю, почему мой внутренний кесарь заставил меня писать сказки, а не жизненное бытие миллионов других людей. Единственный страх — не исписаться бы, когда я долго не пишу, стихи не в счёт, меня посещает депрессия, она говорит мне, что всё зря: зачем ты придумал, что твоя цель жизни — это книги, выкинь из головы и иди работай… К счастью для меня, пока я не останавливался, я пишу, а значит, живу… Книги для меня — высшая цель моего скромного бытия, они помогают мне не сгнить и не утонуть в пучине тупых, глупых приоритетов и целей, навязанных рекламой и государством, я личность, я люблю общаться с личностями…
Первую пару часов нашего общения с Эви она пыталась делать всё ради того, чтобы казаться интеллигентной недотрогой, я знал, что последние лет 10 со мной не общаются такие, я научился их выкупать. Плюс пара книг Пола Экмана про мимику — и всё, сканер в голове, но тем не менее я поддерживал игру с Эви и делал вид, что будто не замечаю её яростного взгляда, который хочет, чтобы я сорвал с неё всё бельё и мы вкушали друг друга… «А как у тебя это получается?» — «Что получается?», — спросил я. «Придумывать истории». Мы потягивали медленно гранатовое вино, она смотрела на меня и кусала губы. «Это не у меня получается, Эви, это творец, который поселился во мне, это всё он, я лишь оболочка, материя, есть кесарь». Она прохлопала медленно ресницами, я понял, что выразился слишком для неё невнятно, так как она не казалась человеком, который понимает хоть что-то про творца внутри, просто желание стать актрисой не делало её актрисой. «А у тебя много друзей в твоём кругу?» — «Достаточно». — «А кто они, все писатели?» — «Нет, я не люблю писателей, мне они не нравятся». — «Ха-ха-ха-хах, но почему, ты же тоже писатель». — «Из тех, кого я знаю, они мнят себя писателями». — «Как это „мнят писателями“?» — «Ну вот смотри, если ты наденешь хоккейную форму и пойдёшь болеть на трибуны за определённую команду, ты же не будешь считаться хоккеистом, ты будешь фанатом хоккея. Так ведь?» — «Ну да». — «Так вот, они думают, что книжка Бродского, небрежно торчащая из портфельчика, и шарфик вокруг делает их писателями, поэтами, они пытаются делать, как кто-то уже задолго до них сделал и получил свои лавры за это, некоторые даже пародируют плохо, если ты пишешь, писать надо о чём-то… Запомни, Эви!» — «А кто же тогда твои друзья?» — «Ну, в основном люди, которые работают в издательствах, те, кто связан с те
