Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Не ограничивайте ребенка своими собственными знаниями, ведь он родился в другое время.

Рабиндранат Тагор

Разного рода… предварительные познания… надо преподавать нашим стражам еще в детстве, не делая, однако, принудительной форму обучения… Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски… Поэтому, друг мой, питай своих детей науками не насильно, а играючи, чтобы ты лучше мог наблюдать природные наклонности каждого. [1]

Платон, «Государство»

Предисловие

Бесплатное образование мирового уровня для всех и везде

Меня зовут Салман Хан. Я основатель и первый преподаватель Академии Хана — учебного заведения, которое всерьез предлагает всем желающим, где бы они ни находились, учиться по мировым стандартам и совершенно бесплатно. Я пишу эту книгу, поскольку считаю, что принятая у нас сейчас система образования находится на развилке, а такое случается раз в тысячелетие.

Устаревшая школьная модель, модель обучения в классе, не соответствует нашим меняющимся потребностям. Она опирается на пассивное восприятие, а мир между тем требует все более активной обработки информации. Эта модель предполагает, что дети одного возраста, разделенные на группы, усваивают универсальный учебный план в надежде запомнить из него хоть что-то. Неизвестно, работала ли эта модель сто лет назад, но очевидно, что сегодня она не работает. Новые технологии требуют обновленных, рациональных методов обучения, однако отношение к ним остается настороженным — уж слишком часто их применяют только ради того, чтобы пустить пыль в глаза.

Старую и новую модели разделяет пропасть, в которую дети во всем мире проваливаются ежедневно. Мир преображается все стремительнее, а система трансформируется со скоростью ледника, сползающего подчас в неверно рассчитанном направлении. Каждый день, с каждым уроком пропасть между тем, чему детей учат, и тем, что им нужно в реальной жизни, необратимо углубляется.

Говорить легко. Собственно, поэтому все только этим и занимаются. Политики в каждой своей речи поминают образование. Родители переживают из-за того, что их дети не соответствуют неким туманным, непостижимым, но всемогущим стандартам, или просто потому, что их ребенка оставил с носом сосед по парте или ровесник на другом краю земли. Как и в вопросах религии, здесь яростно спорят, не утруждая себя доказательствами. С детьми нужно обходиться строже или мягче? А экзаменов у них слишком много или слишком мало? И раз уж мы заговорили об экзаменах, действительно ли они проверяют полноту усвоения материала или это просто дань нашей привычке все проверять? Помогаем ли мы развиваться инициативе, любознательности и оригинальному мышлению или зациклились на бессмысленной игре?

У взрослых свои поводы для беспокойства. Что станет с нашей способностью к обучению после того, как образование будет формально завершено? Как приучить ум к постоянной активной работе? Способны ли мы сами учиться, и если да, то где и как?

Все эти разговоры полезны хотя бы потому, что признают центральную роль образования во взаимосвязанном и конкурентном мире. Но штука в том, что они ни к чему не ведут. Если действия предпринимаются, то отвечают за них перевернутые с ног на голову государственные стратегии, от которых больше вреда, чем пользы. Встречаются замечательные учителя и школы, доказавшие, что совершенство возможно, но их успех трудно повторить или измерить. Вся энергия и средства, направленные на улучшение образования, так и не поколебали стрелку на шкале прогресса, что породило скепсис в отношении самой возможности системного сдвига.

Тревожно, что, твердя о кризисе, люди не видят, в чем его суть. Дело ведь вовсе не в рейтингах успеваемости и результатах экзаменов, а в их суммарном вкладе в создание коэффициента полезной деятельности человека, в реализацию потенциала каждого индивида, в сохранение человеческого достоинства.

Часто отмечают, что американские школьники занимают двадцать третье место в международном рейтинге научно-технических и математических знаний. Американцев такая ситуация огорчает, но давайте признаем: экзамены и близко не отражают истинного положения дел. Я глубоко убежден, что в ближайшем будущем США сохранят за собой лидерство в точных науках и технологиях, невзирая на мнимый провал нашей системы школьного образования. Если отбросить в сторону паническую риторику, Америка не собирается сдавать позиции только по той причине, что, скажем, эстонские студенты опережают американских в разложении многочлена на множители. Уникальное сочетание разных аспектов нашей культуры, таких как креативность, предприимчивость, оптимизм и богатство, создало специфическую среду для процветания новых идей. По этой причине самые способные дети по всему миру спят и видят во сне грин-карту, которая даст им право работать в США. С глобальной точки зрения национальные рейтинги вообще не имеют смысла.

Но если паникерство неуместно, то самоуспокоенность и вовсе чревата катастрофическими последствиями. Американская ДНК не несет в себе такого кода, который давал бы нам исключительное право на предприимчивость или изобретательность. Мы неизбежно сдадим позицию лидера, если своевременно не укрепим ее свежими и хорошо натренированными умами.

Кто выиграет от того, что Америка останется генератором новых идей? Неужели лишь небольшая часть американских студентов получит доступ к образованию, вынуждая американские компании импортировать «мозги»? Безработица и неполная занятость среди молодых американцев продолжат расти всего лишь из-за отсутствия у выпускников необходимых практических навыков?

Молодежь в разных странах задается одними и теми же вопросами. Как применить свои способности, будут ли они использованы на благо экономического роста или в менее благородных целях, или ими вовсе пренебрегут? Крепко ли встанет на ноги демократия в развивающемся мире, если школы там останутся плохими, а система — уязвимой и коррумпированной?

Эти вопросы имеют практический и нравственный аспекты. Я убежден, что шанс получить образование должен быть у каждого. Кто знает, где родится гений? Вполне вероятно, что девочка-подросток из африканской деревни изобретет лекарство от рака. А сын рыбака из Новой Гвинеи научится тонко улавливать нужды океана. Можем ли мы позволить себе загубить эти таланты? Чем оправдаемся, если не откроем этим детям доступ к знаниям мирового уровня? Технологии и ресурсы для этого уже есть, осталось только набраться смелости и действовать.

Однако мы все продолжаем дискутировать. То ли из-за отсутствия воображения, то ли из страха раскачать лодку умолкаем, едва коснувшись насущных потребностей нашей больной системы образования; мы ведем дебаты, которые касаются привычных, но бессмысленных тем — результатов экзаменов и процента окончивших школу. Это, безусловно, важно. Но гораздо важнее другое — будут ли люди нашего мира в своих ближайших поколениях заинтересованными, эффективными, способными к самореализации и возьмут ли они на себя ответственность за подлинную демократию.

Ответ на эти вопросы требует ревизии фундаментальных основ. Как люди учатся? Какой смысл заложен в стандартной классно-урочной модели — когда днем на уроках в школе вещает учитель, а вечером предстоит отшельническое корпение над домашним заданием? И это в цифровую эпоху! Почему дети после экзаменов забывают бóльшую часть того, что они, предположительно, вызубрили? Почему взрослые ощущают оторванность знаний, полученных в школе, от потребностей реальной жизни? Вот простые вопросы, которые мы должны задать. Но и после этого останется колоссальная пропасть между признанием плачевного состояния образования и попыткой исправить ситуацию.

Так получилось (почему — расскажу ниже), что в 2004 году я начал экспериментировать с некоторыми идеями, которые работали. По большей части они основывались на давно доказанных принципах, но с учетом разнообразия и доступности новых технологий позволяли переосмыслить процесс обучения.

Один из таких экспериментов нашел воплощение — уроки математики на YouTube. Я не знал тогда, с чего начать, возымеет ли это действие, взглянет ли хоть кто-то на выкладываемые мною видео. Я продвигался путем проб и ошибок (да, ошибки позволительны!) в свободное от основной работы время, а работал я тогда аналитиком хедж-фонда, что было делом ответственным и трудоемким. Через пару лет стало совершенно ясно, что виртуальное преподавание — моя страсть и истинное призвание. И в 2009 году я бросил работу ради того, что к тому моменту уже превратилось в Академию Хана.

Название звучное, однако ресурсы этого нового учебного заведения были смехотворно мизерны. Академия владела компьютером, программным обеспечением стоимостью двадцать долларов и планшетом за восемьдесят. Уравнения и графики создавались нетвердой рукой с помощью бесплатной программы Microsoft Paint. Да, еще я взломал несколько программ для опросов и тестов на моем сайте, поддержка которого обходилась в пятьдесят долларов в месяц. Профессорско-преподавательский состав, команда инженеров и технической поддержки, а также административный штат были представлены в одном лице — моем. Бюджет формировался из моих личных сбережений. Спецодежда состояла из шестидолларовой футболки и спортивных штанов, а в должностные обязанности входило общение с компьютером и вынашивание грандиозных планов.

Мечтал я не о том, чтобы сделать популярный сайт или получить сиюминутное признание в образовательной среде, а о создании чего-то долговременного и устойчивого к изменениям (хотя тогда это казалось бредом), вроде института для всего мира, который просуществовал бы сотни лет и помог коренным образом переосмыслить образование.

Настало время, думал я, для внушительной и всесторонней переэкзаменовки. Новые модели образования всегда возникают на изломах истории. Гарвард и Йель появились после колонизации Северной Америки. Массачусетский технологический институт (МТИ), Стэнфорд и системы университетов штатов стали побочным продуктом индустриальной революции и американской территориальной экспансии. Сейчас мы находимся на ранних этапах другого крупного излома — информационной революции, возможно, самой значимой в истории. В вихре этой революции жизнь меняется с молниеносной скоростью, поэтому способность к творчеству и аналитическое мышление не являются больше дополнительными опциями, они более не роскошь, а средство выживания. Мы не можем себе позволить, чтобы только часть населения земного шара имела хорошее образование. Именно поэтому я написал программное заявление, дерзкое, но осуществимое при помощи подручных, хотя и абсурдно невостребованных технологий: предоставить бесплатное образование мирового уровня для всех и повсюду.

Моя философия образования была вполне прямолинейной и сугубо личной. Мне хотелось учить так, как бы я хотел, чтобы учили меня. Мне хотелось передать другим чистую радость познания, тот трепет, который возникает, когда начинаешь познавать тайны Вселенной. Мне хотелось учить не только логике, но и красоте математики и других наук. Более всего мне хотелось быть при этом одинаково понятным и ребенку, впервые столкнувшемуся с предметом, и взрослому, пытающемуся освежить свои знания, и студенту, мучащемуся с домашним заданием, и старику, желающему сохранить бодрость ума.

Мне хотелось покончить со скукой на уроках, которая возникает, когда надо механически зубрить формулы с единственной целью хорошо сдать экзамен. Вместо этого мне хотелось показать моим ученикам связь между разными дисциплинами, дать им понять, нутром почувствовать, что общее представление со временем перерастет в настоящее глубокое знание, заразить их эйфорией деятельной сопричастности процессу познания, на подавление которой нацелен стандартный учебный план.

* * *

В первые дни существования того, что впоследствии стало Академией, у меня была одна ученица — Надя, приходившаяся мне двоюродной сестрой.

А к середине 2012 года Академия уже переросла меня. У нее было более шести миллионов слушателей в месяц, что в десятки раз превысило совокупное число студентов Гарварда со дня его основания в 1636 году, и эта цифра увеличивалась на 400% в год.

Количество просмотров видеоуроков перевалило за 140 миллионов. Применяя наше программное обеспечение, студенты выполнили почти полмиллиарда задач. Сам я разместил более трех тысяч видеоуроков в диапазоне от начальной арифметики до математического анализа, от физики до финансов и биологии, от химии до истории Французской революции; все они были бесплатными, без рекламных пауз и баннеров.

Мы начали энергично набирать лучших в мире педагогов и разработчиков программного обеспечения. Академия превратилась в самую востребованную учебную платформу в веб-пространстве, которую журнал Forbes описал как «один из тех случаев ну-почему-никто-не-додумался-до-этого-раньше, который быстро превращается в самое влиятельное учебное заведение на планете».

Билл Гейтс сделал нам комплимент, публично признав, что помогал своим детям делать домашние задания по математике, используя сайт Академии.

В этой книге я расскажу удивительную историю о том, как возникла, росла и была принята обществом Khanacademy.org, и — что еще важнее — о том, что ее история говорит о мире, в котором мы живем.

* * *

Всего несколько лет назад Академия Хана была известна лишь горстке школьников-подростков, их родным и друзьям их семей. Как и почему при таком интимно-семейном начале весть о сайте распространилась по всему миру, дошла до людей разного возраста и экономического положения, объединенных жаждой знаний? Почему дети начали делиться информацией с одноклассниками, а потом и с учителями? Почему учителя передавали эту информацию выше по инстанциям? Почему родители выбирали этот сайт не только для того, чтобы помочь своим детям, но и чтобы удовлетворить собственную тягу к знаниям?

Иными словами, каким неудовлетворенным потребностям отвечала Академия?

Почему Академии удалось пробудить интерес и мотивацию студентов в случаях, когда общепринятые учебные планы потерпели неудачу? Можем ли мы на конкретных примерах доказать, что Академия действительно помогает людям учиться? Могут ли ее ученики похвалиться убедительными результатами на экзаменах? Помогают ли новые подходы к обучению, применяемые в Академии, дольше удерживать знания в памяти, учиться быстрее, чем это предусмотрено стандартным учебным планом? Полезны ли видеоуроки и интерактивное программное обеспечение в качестве дополнительного материала к обычным школьным занятиям? Или, может, они прокладывают дорогу принципиально новому типу образования — активному обучению в произвольном темпе?

Для всякого слушателя от восьми до восьмидесяти каждый видеоурок становится открытием, а каждый последующий набор задач и упражнений — личным испытанием, с которым можно справиться, занимаясь в своем собственном произвольном темпе. Медленное освоение материала не будет никого смущать — это не та ситуация, когда кто-то один тянет класс назад. Видеоархив никуда не денется. Его можно просматривать, освежая в памяти столько раз, сколько потребуется. И ошибки разрешены! Не надо опасаться замечаний заглядывающего через плечо учителя и насмешек одноклассников.

Я искренне верю, что Академия Хана — тот самый инструмент, который поможет при минимальной себестоимости построить модель образования будущего, вдохнуть в нее жизнь, объединив в четком, исчерпывающем и соотнесенном с реальностью учебном плане искусство преподавания с наукой подачи информации и анализа данных. Для этой веры у меня есть все основания, и технологические, и экономические, и самое ценное — обратная связь со слушателями.

Мы получаем тысячи электронных писем, в которых люди рассказывают, как им помогла Академия. Эти письма приходят из европейских городов и американских пригородов, из деревень в Индии и небольших городков Ближнего Востока, где молодые женщины, иногда тайком, пытаются получить образование. Некоторые забавные и короткие. Другие подробные и эмоциональные. Есть среди них письма от детей, с трудом справляющихся со школьной программой и оттого недовольных собой, есть письма от взрослых, которые не хотели растерять с возрастом способности к обучению.

В этих письмах просматривается несколько основных тем. Слишком много одаренных мотивированных детей получают от общества медвежью услугу в виде неадекватного образования. Причем как в богатых элитарных школах, так и в тех, что хронически недополучают финансирования. Слишком многие дети перестают верить в себя, слишком многие успешные ученики признают, что получали хорошие оценки, так и не выучив толком предмет. Любознательность детей и взрослых притупляется гнетущей скукой школьного урока, рутиной рабочего дня, вездесущим шумовым фоном отупляющей поп-культуры.

Для них Академия Хана становится отдушиной, убежищем, где есть шанс получить то, чего им не могут дать ни в школе, ни на работе. Может ли просмотр видео или использование интерактивной электронной программы сделать человека разумным? Не может. Но готов поспорить, что они способны создать контекст, в котором можно управлять своим любопытством и естественной страстью к познанию, приходя к осознанию, что ты на самом деле умен.

Именно письма слушателей Академии побудили меня написать эту книгу. Она для меня своего рода манифест, сугубо личное высказывание и в то же время призыв к борьбе. Школьное образование должно измениться. Его надо привести в соответствие с окружающим миром, в гармонию с тем, как люди учатся и добиваются успеха.

Где и как лучше заниматься? Ответ, разумеется, зависит от конкретного человека. У некоторых пик активности приходится на раннее утро. Другие наиболее восприимчивы поздней ночью. Одному, чтобы сосредоточиться, нужна тишина, другому лучше думается под музыку или под гул голосов в кофейне. Признавая субъективные особенности и предпочтения, почему мы продолжаем настаивать на том, что рывок в процессе обучения нужно делать в ограниченном пространстве классной комнаты под лишенный индивидуальности шумовой фон школьных звонков и прочих звуков?

Технологии способны освободить нас от ограничений, сделать обучение более мобильным, гибким и индивидуализированным, воспитать инициативу и чувство ответственности, вернуть процессу учебы азарт охоты за сокровищем. Они обладают и другим преимуществом: благодаря интернету образование становится доступным для всех, знание и возможности распределяются широко и равномерно. Качественное образование не должно оставаться прерогативой богатых студенческих кампусов. Не существует экономических оснований, почему ученики повсеместно не могут получить доступ к тем же урокам, что дети Билла Гейтса.

Говорят, что жизнь — это школа. Это правда. Как и то, что наш мир становится все теснее, а люди, его населяющие, — все крепче связанными друг с другом. По сути, весь мир сужается до одной большой классной комнаты, вмещающей и молодых, и людей постарше, в разной степени владеющих знанием по разным предметам. В каждый момент времени мы являемся одновременно учениками и учителями, мы познаем, изучая, но мы также познаем, помогая другим познавать, делясь своим знанием.

Мне хотелось бы думать об Академии Хана как о виртуальном расширении мира школы. Это место, где рады каждому и куда каждый приглашен учиться и учить, где каждому дают возможность совершить то, на что он способен. Успех определяется самим учеником, а неудача возможна в единственном случае — когда сам опускаешь руки. Что касается лично меня, то в Академии я узнал столько же, сколько знаний передал другим. В придачу получил интеллектуальное удовольствие, вновь пробудившуюся любознательность и ощущение родства с другими людьми и их мироощущением. А это больше того, что я вложил. Мне хочется верить, что каждый слушатель Академии и читатель этой книги сможет сказать то же самое.

Часть I

Учусь учить

Глава 1

Как я учил Надю

Полет — это искусство, а точнее сказать, навык. Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность и при этом промахиваться. Попробуйте проделать это в погожий денек.

Дуглас Адамс,
«Жизнь, Вселенная и все остальное» [2]

Эта история начинается так: жили-были учитель и ученица… Это семейная история, поэтому позвольте мне для начала рассказать немного о своих близких.

Я родился в Метери, пригороде Нового Орлеана. Мой отец, врач-педиатр, приехал из Бангладеш, поступил в интернатуру Университета штата Луизиана и позже обзавелся собственной практикой в больнице Чарити. В 1972 году он поехал погостить в Бангладеш и вернулся оттуда с женой, моей матерью, которая родом из Индии. Это был традиционный для Южной Азии брак по договоренности (во время церемонии моя мать пыталась подсматривать, чтобы удостовериться, что выходит замуж за того самого брата, о котором думала). А потом за несколько лет в Луизиану переселились пятеро маминых родных братьев и один двоюродный — они приехали навестить молодую семью и влюбились в окрестности Нового Орлеана. Думаю, Луизиана понравилась им потому, что из всей Америки больше всего походила на Южную Азию: та же острая, щедро сдобренная приправами еда, столь же высокая влажность, гигантские тараканы, коррумпированное правительство. Наша семья была очень дружной, хотя временами одна ее половина могла вдруг отказаться от общения с другой.

Как бы то ни было, а свадьба — большое событие, поэтому в 2004 году, когда женился я, около четырех десятков наших родственников совершили долгий перелет в Нью-Джерси, где жила семья моей жены. Среди них была и моя двоюродная сестра Надя.

Сейчас Надя учится в Колледже Сары Лоуренс и мечтает поступить на медицинский факультет университета. А в 2004-м это была серьезная двенадцатилетняя девочка, которая впервые столкнулась с академической неудачей — получила низкий балл на экзамене по математике после окончания шестого класса. Надя была круглой отличницей с высокой мотивацией, всегда готовилась к урокам, и провал на экзамене ее озадачил. Он уязвил ее гордость, поколебал уверенность в своих силах, снизил самооценку.

После свадьбы мы разговорились. К тому времени Надя уже смирилась с результатами экзамена и вбила себе в голову, что ей просто не дается математика.

Я был другого мнения о ее способностях, потому что замечал за ней усердие, склонность к логическому мышлению и творческому подходу. На мой взгляд, она могла бы стать программистом или математиком. Казалось невероятным, что Наде что-то оказалось не по плечу в шестом классе — кому-кому, но только не ей.

На собственном опыте узнав, как устроено образование в США, я понимал, что, если Надя останется в обычном классе, где математику учат медленно, на ее математическом будущем можно ставить крест. Из-за системы учебных циклов, к которой мы еще вернемся, этот единственный плохо сданный экзамен скажется на последующей учебе. Если она не попадет в другой учебный цикл, с углубленным изучением математики, она не сможет заняться алгеброй в восьмом классе. И тогда ее не примут на математический анализ в двенадцатом. И так далее, вниз по наклонной. В итоге ее способности так и не раскроются.

Тем не менее проваленный экзамен остается проваленным экзаменом. Что можно было сделать? Надина мать была уверена, что ничего. После свадьбы они гостили у нас в Бостоне, где я тогда работал, и мы видели, как они обе огорчены. Я поторопился предложить свою помощь: если Наде позволят пересдать экзамен, то по ее возвращении в Новый Орлеан я стану заниматься с ней дистанционно. Тогда я еще не вполне понимал, как именно.

Тут я хотел бы кое-что уточнить, поскольку считаю это существенным для понимания того, что затем последовало: с самого начала это был не более чем эксперимент, импровизация. У меня не было ни преподавательского опыта, ни малейшего представления об эффективных методиках обучения. Я понимал математику на интуитивном уровне и во всей ее полноте, что вовсе не гарантировало успеха в роли учителя. В свое время я встречал преподавателей, досконально владевших предметом, но неспособных донести свои знания до учеников. Я считал и считаю, что преподавание — это особый навык, или скорее искусство, творческое, интуитивное и в высшей степени субъективное.

Но не только искусство. Ему присуща или должна быть присуща строгость науки. Мне показалось, что я могу поэкспериментировать с разными методиками, чтобы нащупать те, которые работают, и со временем стать неплохим учителем для Нади. Это была интеллектуальная задача сродни тем, с которыми я сталкивался в мире инвестиций и технологий, с той только разницей, что ее решение могло вернуть веру в себя тому, кто мне дорог.

В то время у меня отсутствовало знание о том, как люди учатся, и меня не сковывали ортодоксальные представления о «правильном» обучении. Я нащупывал способы передачи информации, используя те технологии, что были под рукой. То есть начинал с чистого листа при полном отсутствии устоявшихся навыков и умений. Я не то чтобы действовал вне рамок, а просто не задумывался об их существовании: пробовал и смотрел, что работает. Ну и попутно отмечал, что не работает.

Хотя нет, конечно, у меня были кое-какие идеи насчет того, как учить Надю, но они опирались на мой собственный опыт, а не на признанные педагогические теории. Еще школьником я обращал внимание на то, что некоторые учителя стремились произвести впечатление своими знаниями, но не спешили поделиться ими со мной. Тон их был всегда нетерпеливым, высокомерным, даже снисходительным. Другие же настолько буквально следовали предписаниям, что казалось, будто они не способны мыслить самостоятельно. Поэтому мне хотелось, чтобы мои уроки провоцировали мысль, а ученик ощущал надежность, удобство и личный характер такого общения. Мне хотелось стать учителем, который смело озвучивает ход рассуждения, используя при этом разговорный язык, как если бы общался с равным себе собеседником, столь же разумным, но по какой-то причине не вполне усвоившим именно этот материал.

Я был твердо убежден, что Надя, как, впрочем, и большинство людей, способна к математике. Мне не хотелось, чтобы она ее зубрила и уж тем более — чтобы делила ее на разделы. Как только она поймет основы, то, как одно вытекает из другого, все наладится.

В любом случае сначала требовалось выяснить, на каком разделе математики она споткнулась на том злополучном экзамене. Оказалось, что на переводе единиц измерения. Это меня удивило. Перевести единицы измерения — то есть узнать, сколько футов в шести милях или унций в трех пинтах и т.д., — это довольно просто. Выучиваешь несколько терминов: kilo — это тысяча, centi — сотня, а все остальное легко сосчитать, простая задача умножения или деления. Наде давались и куда более тонкие понятия.

Так почему же она застряла на пересчете? Ни она, ни я не могли этого понять.

Возможно, ее не было в классе, когда эту тему проходили. Может быть, физически она присутствовала, но была не в лучшей форме. А может, на нее напала сонливость, или живот разболелся, или она поссорилась с мамой. А могло быть и так, что на следующем уроке ей предстоял экзамен и она нервничала, вместо того чтобы внимательно слушать. Или она влюбилась в мальчика за соседней партой и витала в облаках. Или учитель очень уж спешил перейти к другой теме и не объяснил толком эту.

Я перечислил лишь некоторые из причин, которые могли помешать Наде освоить пересчет единиц измерения. В тему она не вникла, а учитель больше к ней не возвращался. Тему прошли. Над задачами поработали, и они стерлись из памяти. Учебный план требовал двигаться дальше.

Поразмыслим над этим. Так случилось, что Надя училась в очень хорошей частной школе с оптимальным соотношением учеников и учителей и маленькими классами. Некоторые свято верят, что наша стандартная образовательная модель заработает в полную силу только тогда, когда мы сможем наконец позволить себе иметь больше учителей, больше школ, больше учебников, больше компьютеров — в общем, всего больше, кроме самих учеников. Они одержимы идеей, что классы должны быть меньше (главным образом для того, чтобы бедные школы внешне выглядели как богатые). Никто, собственно, не возражает против маленького класса. Я бы и сам этого хотел (в экономически оправданных пределах) для своих детей, чтобы они могли строить личные отношения с учителями. Но, к сожалению, это заблуждение — считать, что маленький класс волшебным образом решит проблему неуспевающих учеников.

Такой подход игнорирует все, что мы знаем о самом процессе обучения. Люди учатся по-разному. Некоторые улавливают суть в порыве интуиции, другие со стоном грызут гранит науки. Быстрее не значит умнее, а медленнее уж точно не значит тупее. Догадка совсем не то же самое, что глубинное понимание. Так что учиться быстро — это вопрос стиля, но не качества интеллекта. Двигаясь черепашьим ходом, можно в итоге получить более полезные и долговечные знания, чем продвигаясь прыжками, как заяц.

Ребенок, с трудом одолевающий азы арифметики, может позже продемонстрировать ошеломительные результаты в высшей математике, когда потребуется абстрактное мышление. Не имеет значения, сколько в классе