автордың кітабын онлайн тегін оқу  Кукла века

Александр Меньшиков

Оглавление

Пусть сдохнут все враги.

Славяне, будем жить!

А. Меньшиков

Александр Меньшиков
Кукла века
Роман

Светлой памяти безвременно ушедшего из жизни лучшего друга нашей семьи Авершина Анатолия Александровича посвящается.

Пролог

Резкий поворот машины заставил обоих крепко схватиться за подлокотники. Колбасило во все стороны, но Хозяин, звать которого Александром, вел машину с невероятной ловкостью. Он реагировал на стремительно меняющуюся обстановку инстинктивно, словно машина была продолжением его собственного тела. Разуман, опытный наставник, привыкший к экстремальным ситуациям, все же сжал кулаки. Он — вечный Заступник наблюдал с пассажирского сидения, как его Ученик с легкостью лавирует между препятствиями.

Гул двигателя смешивался с визгом покрышек, создавая какофонию смертельной гонки.

— Как думаешь, получится? — спросил Александр, попятившись вперед.

— Должно. Должно получиться, — ответил Разуман, не отводя глаз от дороги.

Машина неистовствовала на сумасшедшей скорости. Дорожные огни мелькали за окнами, превращаясь в калейдоскоп из ярких полос.

За ними по пятам гнались их преследователи. Они надеялись первыми заполучить Посланца, владеющего секретами мироздания.

Хозяин понял, что ставка слишком высока. Учитель, с его новым посланием, был ключом к будущему, и враги не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить его.

Но Разуман и хозяин театра удачно маневрировали, уходя от преследования врагов. Им оставалось совсем немного и, на этом их последнем пути для этих двоих было всего лишь два исхода — жизнь или смерть. Однако ни Учитель, ни его Ученик, даже и не думали об этом, потому что никто из них не привык просто так проигрывать.

Жизнь или смерть… они выбрали борьбу, и теперь борьба начиналась заново.

Автомобиль преследователей, взвизгнув тормозами, остановился у полицейского патруля, который минутами ранее минули беглецы.

— Нам кто-то из них пособляет, — заметил Разуман. — Нам дают фору.

— А может, с нами хотят поиграть в «кошки-мышки»? — парировал хозяин театра. — Им терять нечего, ведь именно их блокпост, наших врагов — банды мертвоголовых, пришельцев с враждебной нам галактики Maffei 1 в созвездии Кассиопея, впереди нас.

— Теперь слушай меня внимательно, — решительно сказал Учитель. — На этом блокпосте ни в коем случае не останавливаемся. Я тебе рассказывал за этих мертвоголовых. Помнишь? Так вот, они не знают человеческих нравов и не могут просчитать их поступки сходу. Поэтому притормозим немного, чтобы усыпить их бдительность, а затем газу, газу, чтобы педаль уперлась в полик. Понял? — чуть ли не кричал Посланец. — И, кстати, присмотрись к местности, если увидишь лазейку, дай мне знать.

Учитель и Ученик сосредоточенно следили за дорогой и были готовы к любым поворотам судьбы.

Сто пятьдесят… сто сорок… сто тридцать… Блокпост устрашающе подступал к машине наших героев.

— При-торма-живай, при-торма-живай… — говорил медленно Учитель, высматривая в блокпосте хоть какую либо мизерную лазейку.

Сто двадцать… сто десять… Сердце Ученика колотилось в бешеном ритме, отбивая такт приближающемуся столкновению. Он сдавил руль автомобиля так, что костяшки пальцев побелели. Учителя, казалось, это не волновало. Его лицо, обычно освещенное мягкой улыбкой, было сосредоточено и непроницаемо, как гранитная скала. Александр плавно корректировал скорость, притормаживая так, чтобы машина едва заметно снизила ход. По ощущениям, это было похоже на осторожное приближение к хищнику, готового в любой момент наброситься на жертву.

Когда же блокпост стал настолько близко, что казалось, будто уже не избежать столкновения, Разуман вдруг указал на маленькую тропинку, ведущую в сторону от дороги.

— Лазейка! — воскликнул он, указывая на нее. — Там!

Александр мгновенно понял намек Учителя и, не задумываясь, резко свернул с основной дороги на узкую тропинку. Машина с шипением покатилась по неровному грунту, пряча их от преследователей.

— Вот она, есть — наша спасительница, будем жить, Хозяин.

— Где? Где она? — нетерпеливо вопрошал Александр.

— Справа, видишь, небольшой пешеходный проход и танк, танк видишь в сторонке? — тихо спрашивал Посланец. — Давай дуй, прям туда, резко вправо и газу, газу.

— Зачем нам танк? — воскликнул Хозяин, вильнув автомобилем.

— Цыц! Ша- Саша! Ша… — приказным тоном начал Учитель недавно усвоенным своеобразным местным сленгом, пристально наблюдая за происходящим. — Теперь объезжай танк у кромки и вперед, вперед, въезжай в его колею. И дальше продолжал:

— Они не заметили нас, — прошептал Разуман, с облегчением опускаясь на сиденье.

Машина стрелой влетела в просвет, резко вильнув вправо, и помчалась вдоль танка. Удар о колею не заставил себя ждать. Автомобиль подбросило, но Хозяин, упираясь всем своим телом, удержал его в колее. Задняя часть внедорожника слегка задела гусеницу танка.

— Понял, значит? — прокричал Учитель сквозь шум и гам. — Это излюбленный прием шпионов, когда за ними гонятся. Опасный, но действенный.

— Уверен, я запомню, — кивнул Александр.

Учитель откинулся на сиденье, потянулся, насколько это было возможно, глубоко-преглубоко вздохнул и медленно выдохнул. Он, сидевший рядом, был спокоен, лицо его, освещенное мерцающим светом приборной панели, выражало какое-то трогательное, безмятежное умиротворение.

— Эта его канава не заминирована, по ней он выходит на исходную позицию для стрельбы, — пояснял Посланец. — Усек, не заминирована. Он отстреливается и ворачивается по ней же.

— Ха, прекрасно, — обрадовался Хозяин. — Что дальше?

— А теперь — вон из-за руля. Дай немного порулить.

Разуман перехватил руль и неистово надавил на газ. Машина, резко вильнув влево-вправо, будто включив форсаж, помчалась вдоль посадки по бездорожью.

Ненадолго, правда, но преследователи потеряли их из вида.

Автомобиль беглецов, надрываясь, довольно юрко пробивался по танковой колее. Опомнившись и осознав, что произошло, враги с блокпоста начали палить из всего оружия, которое у них было под рукой. Танк задействовать не смогли — он оказался в это время без боекомплекта, но зато задействовали боевые дроны. Пули разного калибра небольшими стайками сопровождали автомобиль Учителя и Хозяина, посвистывая и полязгивая со всех сторон.

— Хреночки, не достанете уже, — уверенно проговорил Разуман.

Несколько пуль, правда, пройдя мимо Хозяина, попали через кресло прямо в Учителя. Для него же, Сына Божьего, пули были нипочем.

— Вон перед тем мостком выпрыгнешь из машины, как я тебя учил — невидимым для врагов.

Мосток показался неожиданно, словно мираж. Учитель указал рукой на край дороги, где в густой тени сгущался туман, похожий на дым.

Александр, стиснув зубы, смотрел на мост, на туман, на лицо Учителя, искаженное какой-то странной смесью решимости и безысходности. Сердце колотилось в груди, как бешеная птица, заглушая все остальные звуки. Он никогда не был солдатом, не проходил тренировок по выживанию, его жизнь состояла из репетиций, премьер и светских раутов. А сейчас… сейчас он должен был исчезнуть, стать невидимкой, словно призрак, в этой жуткой, дышащей смертью неизвестной местности.

Учитель, словно почувствовав колебания Александра продолжал:

— Сейчас! — просипел он. — Думай о том, чтобы стать невидимкой, о том, чтобы раствориться словно призрак. И прыгай!

Хозяин театра отказывался верить в то, что происходило. Его, человека театра, человека искусства, погружали в реальность, куда более жестокую и непредсказуемую, чем любая сценическая постановка. Его жизнь, так долго вращавшаяся вокруг сцены, костюмов и аплодисментов, внезапно превратилась в бегство на жизнь от смерти.

Учитель оглянулся. Его взгляд был наполнен какой-то неземной силой. Он словно вырос в росте, стало казаться, что воздух вокруг него искрится.

— Прыгай, Хозяин! Время истекает! — прокричал он и его голос пронзил холодный воздух.

— Я не буду прыгать, я не оставлю тебя, — бунтовал Александр, — мы доберемся к своим, да и что нам уже может помешать?

— Смерть, — утвердительно заявлял Учитель, — а теперь слушай, слышишь, слушай меня внимательно. Ты сейчас покинешь машину, ты должен выжить, слышишь меня, ты должен выжить. Вы люди смертны. Мне же смерть не страшна. Если и доведется сгинуть, то я уйду туда, откуда пришел.

— Я не буду прыгать, я не оставлю тебя, — надрывался в пылу погони хозяин театра.

— Это приказ, и ты его исполнишь, ради меня, ради всех нас и, надо поднимать с колен веру истинную и, пробуждаться, — приказным тоном говорил Посланник. — Приготовься, сейчас откроется портал. Соберись весь, и мыслями тоже, прыгай Хозяин, прыгай! Знай, я тебя никогда не забуду!

И вот, внезапно, все замерло. Время словно остановилось. Хозяин театра резко повернул голову и увидел, что Учитель сидел неподвижно, словно окаменев. Его глаза были полны умиротворения, а на лице замерла таинственная улыбка. Он знал, что это нечто большее, чем просто улыбка.

Не в силах перебороть учительский авторитет, вмешанный в магию происходящего, и неумолимую логику самосохранения, Александр выпрыгнул из машины. Сначала он оказался в густом, холодном тумане. Мир вокруг задрожал. Перед ним расстилалась темнота, из которой выделялись две ярко-голубых точки, которые постепенно сливались в ослепительный свет. Это был портал.

Растворившись в пространстве, Хозяин извне увидел ревущий, побитый весь в ухналь, в отметинах от пуль, почти без стекол автомобиль, который из последних сил ускоряясь, удалялся. Вражеские беспилотники преследовали Учителя. Слезы застилали глаза Александра. Он мог только надеяться, что это было не в пустую. Портальный свет становился все ярче, притягивая Хозяина к себе, как мощный магнит. Александр медленно открыл глаза. Туман вокруг него сгустился, словно живая сущность, поглощая его в свои мрачные объятия. Он чувствовал себя невесомым, прозрачным, практически несуществующим. Мир вокруг остался таким же зловещим, но его не видели…

— Какой я все-таки… Учитель! Прости! — дикий, безудержный вопль его разорвал эфир. Александр понял, что он жив, и что миссия Учителя, хотя и окутанная тайной, была выполнена. Он остался жив, чтобы поднять с колен веру, о которой говорил Учитель. Это будет его новой сценой, его новой жизнью, где он будет и хранителем забытых истин, и символом надежды в пост-апокалиптическом мире.

Звуки преследования, удаляясь, доносились издали — гул двигателей, крики, взрывы, свист пуль. Хозяин с тревогой прислушивался к различным шумам, понимая, что его спасение — лишь вопрос времени. Он был один, без Учителя, без поддержки, в окружении врагов. Он знал, что этот вечер станет переломной точкой в его жизни, точкой, которая разделит его былое существование и жестокую, но новую реальность, где на кону стоит не только слава, но и сама жизнь. Его будущее зависело от того, сможет ли он пережить этот бесконечный бег от смерти.

Посланник Разуман продолжал сражение:

— Та-ак, повоюем, Хозяин, — говорил Учитель, глядя на врагов с неба. — Ну, сученок, попробуй, возьми.

Безоружный Посланец вел неравный бой с тремя вооруженными до зубов бесовскими стервятниками. Он резко дал по тормозам, затем так же резко нажал на педаль газа. Разрыв. Взрывная волна, подбросив автомобиль, избавилась от еще остававшихся стекол автомобиля, осколки от разрыва улеглись спереди. Учитель блаженствовал, двигатель неистово ревел, рвался изо всех сил вперед.

— Да-а! — точно так же, сжав кулак, показал он свое превосходство.

В следующее мгновение автомобиль Его зарылся, как вкопанный, на обрыве моста. Разрыв. Мимо.

— Назад, ну давай назад, — говорил учтиво Учитель, обращаясь, как к живому, к своему «железному коню».

Дикий рев всего израненного, побитого до неузнаваемости, но живого внедорожника свидетельствовал о том, что это еще не конец. Шестьдесят, пятьдесят, пятьдесят метров до своих, до истинных русских православных. Рукой было подать, вот буквально сейчас.

— Братцы, братья мои, я иду к Вам. Сейчас, сейчас, еще чуть-чуть, — искусно управляя автомобилем, сообщал Учитель, — сейчас, еще с одним бесенком разберусь. Стоп машина! — и изо всех сил уперся в педаль тормоза.

Летательный аппарат, визжа точно свихнувшись, пронесся вперед.

— Полный вперед! Вот она победа, вот она жизнь, — проговорил Учитель.

Дьяволенок тоже сделал подобный маневр. Но земля и воздух две абсолютно разные стихии. Машина на миг вырвалась вперед, и, тут раздался взрыв, но уже позади.

Мертвоголовые националисты с созвездия Кассиопеи, наблюдавшие за поединком, вдруг начали дико орать.

— Горит, вон он горит, — ликующе драли горло они.

От взрывной волны видимо сдетонировало топливо в бензобаке автомобиля. Он полыхнул. Машина была похожа на летящий огненный шар.

Ноги Учителя уже горели. Языки пламени вовсю облизывали стан Разумана, пытаясь дотянуться до лица. Рукава пиджака тоже уже занялись. Замедляя ход, автомобиль все-таки пересек «серую зону» и остановился будто мертвый. Бешено полыхающий он неумолимо превращался в адское полымя, пожирая свою добычу. Огненные жернова, подобно злобным демонам, извивались и плясали вокруг, словно празднуя победу над своей жертвой. Внутри этой пылающей геенны — Разуман, вечный посланец света. Его ноги, превратившиеся в обугленные головешки, стремительно догорали, а тело, истерзанное пламенем, скрючивалось и скорчивалось от нестерпимого бело-яркого каления. Казалось, само Солнце спустилось на Землю, чтобы испепелить посланника. Но даже в этот последний, мучительный час лицо Его хранило печать непоколебимой решимости. Глаза, обращенные ввысь, отражали не страх, а вызов судьбе. Огонь, безжалостный и беспощадный, не сломил Его дух. В последний момент Разуман нашел в себе силы произнести несколько слов, которые стали его последними:

— Братья мои, я навечно с Вами!

Пламя, словно в насмешку, вспыхнуло еще ярче, гложа его останки.

Обугленные части каркаса автомобиля, некогда гордо мчавшегося по дороге, стали теперь безжизненным остовом, сожранным несусветным пламенем.

Дух Учителя, вырвавшись из тела, вознесся к небесам, оставив позади пылающий ад. Посланец, придя на землю, до конца выполнил свою миссию. Но это не было концом — скорее всего это было лишь началом нового пути.

Глава 1

Действо — реальное иль мнимое?

«Господи, Боже мой! Господи, Боже мой! Господи!» — вскричал папа, раб рабов Божьих (кричала душа его), продолжая не переставая молить.

— Отец наш, сущий на небесах, — выговаривал он. — Да святится имя Твоё! Да придет царствие Твоё.

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Смотря на понтифика со стороны, можно было утверждать, что он, как обычно, стоял и просто молчал. На самом же деле все его, скажем так, бренное тело затекло и занемело с ног до головы, а душа его разрывалась на части. Говорить же он не мог — был нем.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день, — продолжал молить, не издавая ни малейшего звука, — и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Никакой жалости. (Он был беспомощным). Нет ни малейшего сострадания к Епископу Рима. Да, нас будут упрекать в жестокосердии, бесчеловечности, беспощадности. Ведь посмотрите — викарий Христа творил молитву, он начал раскаиваться, мучиться угрызениями совести. С чего бы это? Решил замолить грехи, а их-то предостаточно.

— И не введи нас во искушение, — произнес (безгласно) он, — но избавь нас от лукавого.

Ибо Твоё есть Царство и сила, и слава во веки.

Аминь.

Время для Франциска будто бы остановилось навсегда. Вот уже вторые сутки викарий Христа не отступал от молитвы, стоя пред образами. Мольбы исходили от него одна за другой:

— Тебя, Бога, хвалим; Тебя, Господа, исповедуем. Тебя, вечного Отца, вся земля величает.

За это время папа Франциск потерял свой величественный прежний облик. Все черты лица до неузнаваемости осунулись, морщины приобрели устрашающие формы, неимоверно увеличились провалы глазниц, приобрели коричнево-черный оттенок, губы посинели, лицо стало бледно-желтым — все указывало на явный нравственный провал. Силы находились на пределе возможного. Чтобы окончательно не сойти с ума, он решил, во что бы то ни стало, повторять свое собственное имя. Прервав молитву, он, как казалось ему, заорал, закричал во все горло имя свое:

— Хорхе Бергольо! Хорхе Бергольо! Я — Хорхе Бергольо!

Ярый теолог уповал на чудо. Хотя чудо недавно и совершилось, и именно он был его свидетелем, о чем мы будем повествовать ниже, но ему, верховному первосвященнику Вселенской церкви, необходимо было другое чудо, будто бы он, именно он и есть мессия. Связан был язык святого немотой, знамения свыше не было — Франциск оставался нем. Все с большим и большим неистовством продолжал нескончаемый молебен:

Тебе все ангелы, Тебе небеса и все силы,

К Тебе херувимы и серафимы непрестанно взывают:

Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф.

Полны небеса и земля величества славы Твоей.

Тебя славный апостольский хор,

Тебя пророков хвалебный сонм,

Тебя пресветлое мученическое воинство хвалит.

Тебя по всей вселенной исповедует святая Церковь.

Отца безмерного величия, досточтимого единого и истинного Сына и Святого Утешителя Духа.

Ты — Царь славы, Христе.

Ты — Отца присносущный Сын.

Ты, ко избавлению приемля человека, не возгнушался утробы Девы.

Ты, одолев смерти жало, отверз верующим Царство Небесное.

Ты одесную Бога восседаешь во славе Отчей.

Веруем, что Ты придешь судить нас.

Поэтому просим: помоги рабам Твоим, которых Ты Драгоценной Кровью искупил; навеки сопричисли их к святым Твоим во славе.

Спаси, Господи, народ Твой и благослови наследие Твое.

Правь им и вознеси его вовеки.

Во все дни благословим Тебя и восславим имя Твое вовек и во веки веков.

Помоги нам, Господи, в этот день сохраниться без греха.

Помилуй нас, Господи, помилуй нас.

Да будет милость Твоя, Господи, на нас, ибо мы уповаем на Тебя.

На Тебя, Господи, уповаю; да не постыжусь во веки.

Аминь.

Папа Франциск упал на колени, помутневший взор обратив ввысь:

Благословим Отца и Сына, и Святого Духа. Прославим и превознесем вовеки.

Слава Тебе, Господи, на тверди небесной

Всехвальный и преславный, и превозносимый вовеки.

Господи, услышь молитву мою, — и отвечал. — И вопль мой да придет к Тебе.

Раздался безмолвный крик, обращенный к Богу:

— Помолимся. Господи, милосердие Твое безгра­нично, и сокровищница благости Твоей неисчерпаема. Благодарим величие любви Твоей за все Твои дары и молим непрестанно милосердие Твое, чтобы, услышав наши молитвы, Ты всегда охранял нас и приготовил нас к вечной награде. Через Христа, Господа нашего.

— Аминь.

***

Вернемся на два дня назад до настоящих событий. Тот декабрьский день выдался необыкновенно светлым и теплым для зимнего времени. Ничто не предвещало каких-либо осадков, тем более, небывалого порывистого ветра. Не­обычная тишь окутала весь Ватикан. И все-таки, что же происходило там, на площади?

Как обычно, вознесясь над площадью Святого Петра на Лоджию Благословений, Папа оказался ближе к Богу, он так действительно считал. Даже, более того, не ближе, а вровень с Богом. Епископское одеяние его было настолько божественным, что казалось, он, Вели­кий понтифик Франциск, был лучше Бога, и все его решения на этой многострадальной, грешной-прегреш­ной Земле должны восприниматься и выполняться ­беспрекословно — ведь он же Бог.

Воскресная месса началась.

Сегодня он изменил традиции и начал с Symbolum Nicaenum — «Верую», Никейского символа веры:

— Верую в Бога единого,

Отца всемогущего, создателя неба и земли, всех видимых и невидимых.

ВЕРУЮ!

И в Господа единого

Иисуса Христа, единородного Сына Божьего, и от Отца рожденного перед всеми веками.

Бог от Бога,

Свет от Света,

Бог истинный от Бога истинного рожденный, не сотворенный, единой плоти Отца, которым сотворено все.

Который ради этих людей и для нашего спасения спустился с небес.

И обрел он плоть от Святого Духа и Девы Марии и стал человеком.

Распятый же нами при Понтии Пилате, страдал и погребен, он воскрес на третий День, согласно Священному писанию, и вознесен в небеса, восседает по правую руку Отца.

И вторично придет со славою, судить живых и мертвых, и царствию его не будет конца.

Верую в Святого духа и Господа животворящего, который от Отца и Сына происходит.

Кто вместе с Отцом и Сыном одновременно обожаем и восславляем: кто сказался через пророков.

Верую в единую, святую, католическую и апостольскую Церковь.

Признаю одно лишь крещение во имя отпущения грехов.

И жду воскрешения мертвых и жизнь будущих времен.

Аминь.

После страстной молитвы он — папа Римский с неким умилением обратился к прихожанам и впоследствии закончил мессу молитвой «Аве Мария»:

— Братья и сестры, — возгласил Папа, — будьте милосердны ко всем людям, каких бы вероисповеданий они не придерживались. Многих перечислил и упомянул нарушив катехизис.

Он нес такую ахинею, гнал такую пургу, но это было видно только со стороны. На пьяцца Сан Пьетро истинно верующие, недоумевая, прекратили молебен, посчитав Франциска сумасшедшим. Были на площади и другие, которые забавлялись действом. Этим гражданам, собравшимся здесь, было все только лишь по приколу, молебен — по приколу, «Аве Мария» — тоже.

Вы себе представляете, если бы викарий Христа сказал бы, что это больные люди, что существует и такое редкое заболевание, и, что таким людям надо предоставить хороших врачей, поместить в лучшие психотерапевтические учреждения и лечить их с покаянием. Он же, понтифик, наслаждался звуком собственного голоса, медленным баритоном произносил молитву «Аве Мария», сияя от самодовольства, казалось, он, находился на том самом месте, что и Бог. И это была его правда.

Вдруг дерзкая мысль проскочила у него в голове: «А как же Шифф, Лейба, Кун, Барух?» Но та эйфория, которая накрыла его с головой, эту мысль пропустила без внимания: «Нет ничего. Есть только Я, Бог. Крысы те сидят по норам и не высовываются. Прихлебатели получат по заслугам».

Затем, со скоростью света, промелькнула другая дерзостная мысль: «А как же катехизис?». И с той же скоростью явился его ответ: «Да плевал Я на все это с высокой колокольни».

За одни только слова папы Римского о необхо­димости государственной лояльности к «семье» и «браку» можно с уверенностью утверждать: Франциск — черт, самозванец. Но самое главное не то, что он черт, что грехопадение его достигло самого дна, пугало на самом деле его вольнодумие, которое может привести к необратимым, катастрофиче­ским последствиям.

После прочтения «Аве Мария» Епископ Рима воз­несся надо всем и всеми. «Я, именно Я», — однозначно полагал он.

И этих «Я» было у него невообразимо много. Он даже и представить себе не мог, что это конец. Что это когда-нибудь закончится, пропадет, исчезнет в небытии, тем более что это «когда-нибудь» уже наступило. Наступило и раздавит, как шмордявку.[1] И это ему пред­стоит испытать прямо сейчас.

Отойдя немного от мессы, Франциск понемногу приходил в чувства. Он велел оставить его, наверное, чтобы поразмыслить, вообразить невообразимое.

Но тут явился «Он».

Солнечные лучи последние мгновения поиграли на дворцовой площади, отблескивая в стеклах оконных проемов, прощупав своими светлыми, неимоверно бо­жественно-теплыми щупальцами каждый шов, каждый камень всего «Великого Ватикана».

«Чертовщина какая-то, дьявольщина, сатанинские выходки», — подумал он.

Вдруг дерзкий порывистый ветер, хлесткий, невероятно холодный, пронизывающий насквозь все, казалось, до самой последней косточки, сорвал с «рабов папиных», находящихся и молящихся здесь, головные уборы, платки, не пощадил даже их одеяний.

Солнце исчезло в миг за тяжелыми, темными тучами.

Мрак с примесью тумана и поднятой дорожной пылью накрыл находившихся тут «рабов-прихожан».

«О Боже!».

Раздался небывалый раскат грома.

«Откуда он взялся зимой? Декабрь месяц».

Стример молнии, ослепительно яркий, безобразно кривой прошил все владения Святого престола, «рабы» же рухнули наземь.

«Неужели пали в преисподнюю?».

«Может быть».

— Богохульствуешь, Франциск, — раздался громо­гласный голос…

— Кто ты такой? — отвечал высокопарно Хорхе Бергольо.

— Не признал, зря. За такую выходку побудешь безголосым. Зажрался ты, Хорхе, зажрался, будто бы хряк ты, даже не раб рабов Божьих. И учти, не дай Бог.., хотя ты уже нем, козней боле не выкинешь, — говорил сам Гавриил.

Голос Архангела Гавриила звучал, казалось, по­всеместно, тембр его поражал сознание, завораживал, пронзал все пространство. Грома, грохотавшего извне, слышно не было, только голос, непостижимый голос его — Архангела.

Великий понтифик корчился от боли, схватившись руками за горло. Голосовые связки, как будто по одной тянули изо всех сил, такая, казалось, была невыносимая пытка. Муки беспощадные испытывал викарий Христа. Наступил паралич горла.

Папа все понял.

— Господи, покарай меня, — промычал он, — почему позволил пасть духом, порази же плоть мою, не допусти, Господи, до большего малодушества.

— Вижу, немного пришел в себя, — произнес Гавриил, — неужто ты, плотское создание, уверовал в…

Епископ Рима упал на колени.

— Гавриил, — попытался внятно (бессловесно) произносить папа, до сих пор с трудом осознавая явь, — пусть смерть настигнет меня в сию минуту, грешные мы, знаю, грешные, интриги и непостижимая алчность и зависть затмили разум наш. Покарай! Покарай!

— Сегодня, — читая мысли Франциска, посланец продолжал, — с тебя станется, довольно, говорю, а если не уяснил, останешься вечно безгласен, жрать тебя медленно проказа станет, нутро твое гнить будет пожизненно. Сдохнешь ты, и кара моя, смерть твоя, будет неторопливой и непостижимой.

Покорно и молча смотрел Папа на Гавриила. Необычайной красоты картина возникла вдруг пред взором понтифика. Она-то, эта картина, была и прежде, но взору его ныне просветленному явилась только теперь. Место, где происходило действо, оказалось неимоверно теплым, и теплота эта исходила, казалось, струилась отовсюду, как будто пространство было соткано из материи, состоящей из атомов тепла. Времени здесь не существовало. А свет, свет был серебристо-белым, невероятно прозрачным, будто фотоны, прошивая все в округе со скоростью света, успевали даже поблескивать серебром. Архангел во все времена был ослепительно прекрасен, переливаясь всеми оттенками спектра белого света.

— Слушай меня внимательно, Франциск, — говорил спокойно и тихо посланник. — Радуйся! Отец наш Все­вышний отправил Сына Своего указать истинную Цер­ковь, тело Христово и Храм Духа Святого, где до сего дня и во веки веков исполняется, и будет исполняться миссия Христа и Духа Святого, именно для тебя по­вторю, указать веру праведную, не запятнанную в бы­лых веках, отстоявшую честь и славу.

— Господи, конец света! — произнес папа.

— Ха, ха, ха, — разносилось непередаваемым эхом по всему пространству Рима, — размечтались. Не будет Армагеддона, не будет, как вы себе его представляете или рисуете, не будет, даже и не надейся.

— Почему именно сейчас? — проговорил епископ Рима, — почему?

— Время пришло, — говорил тем же тембром Гавриил, — к тому же, я предупреждал вашего Бенедикта задолго до сего дня. Учтите и уймитесь, говорил я, веру свою почитать и оберегать надобно. Скоро наступит час, когда засияет Вифлеемская звезда,[2] и придет «Он», и, убьете снова, уничтожите Вы «Его». И вознесется «Он», и править будет до скончания света, наконец-то сгинет антихрист. Настанет жизнь вечная, праведная, светлая.

— Так ведь это наступит вот, буквально вот, — без­участно молвил (безмолвно) Франциск.

— Радуйся, все тебе будет прощено, и знай, — говорил Архангел Гавриил, — «Он» идет указать народ свой.

— Ведь Мы, Мы его народ! — начал уже утверждать папа.

— Неужели, я не знаю этого народа, — довольно уме­ренно проговорил Гавриил, — Во всякое время и во вся­ком народе Богу угоден боящийся его и действующий справедливо. Но Бог соблаговолил освящать и спасать людей не по отдельности, без взаимной связи; но «Он» постановил сделать их народом, который признавал бы его в истине и служил ему в святости. И что за народ? Говори, Франциск.

— Неужели это не мы, католики? — задался он вопро­сом.

— Что? Не ваши ли религиозные извращения учения Христа кроваво отозвались в судьбе миллионов людей земли в былые века и продолжаются по сей день, — продолжал Архангел, — не ваше ли католическое истолкование (интерпретация) учения Иисуса Христа обернулось миллионами человеческих жертв по всей Европе, привело к религиозным войнам, к кострам инквизиции, к геноциду по всей планете. А дальше из вашего же католичества вылезло гнусное и пакостное протестантское извращение учения Христа. Расползлось ещё дальше католического и привело вообще к возрождению рабства в мире. Рабовладение на протяжении многих веков создавало могущество европейской либеральной цивилизации, которая теперь не желает признавать своей вины за вечную «отсталость» развивающихся стран.

Архангел продолжал дальше и так же жестко.

— Народ Божий обладает свойствами, которые четко отличают его от всех в истории религиозных, этниче­ских, политических или культурных группировок, — пояснял посланник. — Он есть Народ Божий: Бог же Сам не принадлежит никакому народу. Состояние этого народа — достоинство и свобода сынов Божиих: в их сердцах Дух Святой обитает, как в храме. Он имеет законом новую заповедь: любить, как Христос возлюбил нас. Это «новый» закон Духа Святого. Его миссия — быть солью земли и светом мира. Он является для всего рода человеческого крепчайшим зародышем единства, надежды и спасения. Наконец, его назначение — Царство Божие, начатое Самим Богом на земле, которое должно все более расширяться до тех пор, пока в конце времен будет завершено Самим Богом. Вы ли это, Франциск?

— Истинно верующих не счесть, — промолвил понти­фик.

— Народ и вера, указанная Сыном нашим во веки веч­ные, править миром будут с сего времени и до скончания света, — пояснял когда-то Бенедикту, как тебе сего дня, и что? Спасовал. Отрекся. Отрекся от престола. Бездарь.

— Бенедикту! Вот оно что, — с презрением тихо прого­ворил Франциск, — Господи, только одно у меня осталось в этом мире — ненависть, неслыханная ненависть. Так пусть же сдохнет он… Пусть сдохнут все, кто ими помыкал. И кончина, уготованная им, пусть будет во сто крат страшнее злодеяний, свершаемых ими.

— Зря ты так, зря. Не призывай анафему, просто оставь.

Архангел продолжал.

— Придет «Он» в облике узнаваемым Вами, людьми, не противьтесь этому, — говорил Гавриил, — явится в образе человечьем, не ведая ни боли, ни страданий телесных, и наречен он будет именем разума, и спасет людей Своих от грехов их. Да, и не вздумайте младенцев новорожденных побить, как в былые времена.

— Каком облике? — вопрошал папа.

— Придет время — узнаешь, — недоверчиво произнес посланец, — неужто вам можно доверять. И еще учти, Отец наш не единожды Сына своего направлял, а вы, что делали вы? — «Его» убивали. Умирая в муках, смертию своей он подтверждал, что главная и единственная обязанность человека — есть исполнение воли Бога, то есть любви к людям и впоследствии единения людей.

— Не единожды? — удивленно вопрошал Франциск.

— А-а-а, тебе напомнить, сколько Ватикан погубил народу мудрого, — убедительно утверждал Гавриил, — ну ответь хотя бы, зачем вы убили Жака де Молэ? А? Скажи? Иль тебе перечислить сотни тысяч истинно верных?

— Причем тут Молэ? — не споря, интересовался Фран­циск.

— Молись, Хорхе, молись во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — сказав последнее, Архангел Гавриил растворился во свете.

Как будто бы вся Земля содрогнулась от последнего сильнейшего несусветного раската грома, в последний раз блеснула молния. Все закончилось. Все стихло.

Верховный первосвященник Вселенской церкви Франциск упал замертво. И последняя мысль кружилась у него в голове, отражаясь эхом в пространстве, как будто бы резонируя в сводах куполов, гремела повсе­местно. «Господи всемогущий, я жду тебя!»

 насекомое. (примеч. авт.).

 Прошлое Рождество почти совпало с появлением на небо-склоне Вифлеемской звезды, которое мы наблюдали в ночь с 21 на 22 декабря 2020 года. Событие очень редкое для христианского мира — в предыдущий раз такое астрономическое явление наблюдалось в 1226 году, почти 800 лет назад. (примеч. авт.).

Глава 2

Где-то далеко-далеко

Молчание. Только скрип старого театрального кресла нарушает тишину заброшенного подвала. Кукла, изваянная из древнего, непонятного материала, похожая на фарфор, но одновременно и на окаменевшее дерево, медленно повернула голову. Ее глаза, похожие на крохотные, застывшие озера, смотрели в бесконечность, отражая мерцание единственной свечи, поставленной перед ней. Молитва, прозвучавшая в пустоте, эхом отразилась от пыльных стен, наполненных забытыми декорациями и реквизитом. Ответ пришел не как громогласное божественное откровение, а как шепот ветра, проникающего сквозь щели в полуразрушенном здании. Он проявился в виде видений, проносившихся перед глазами куклы, словно кадры из немого фильма. Сначала — яркий свет, сотворение мира. Куклы, неуклюжие и совершенные одновременно, вылепливались из первоматерии рядом с первыми людьми. Смех, игры, общий радостный крик — это была эпоха неразделимого существования. Куклы учились у людей, люди — у кукол. Мудрость передавалась не словами, а жестами, взглядами, чувствами. Куклы показывали людям красоту мира, его скрытые символы, люди — способы выражения эмоций, которые куклам были недоступны в их первозданной форме. Затем видение сменилось. Эпоха равнодушия. Люди забыли о куклах. Они стали игрушками, пылящимися на полках антиквариатов, атрибутами музеев, бездушными экспонатами. Куклы остались живы, но их мудрость перестала быть нужной. Их долголетие превратилось в тягостное проживание времени, изначальная неуязвимость не защищала от забвения. В следующем видении кукла увидела своего творца. Не в образе грозного божества, а как старого, уставшего мастера, окруженного разбитыми куклами, с грустью в глазах. Он не мог защитить своих детей от равнодушия людей, его мощь оказалась бессильна перед забвением. Он понимал, что их судьба зависела от самих кукол, от их способности напоминать о себе, о своей мудрости, о своем существовании. Видение исчезло. В тишине прозвучал ответ, не словами, а чувством. Ответ был в глубине сердца куклы, в ее неугасающей жизни, в ее способности чувствовать. Выживание не будет простым. Куклы должны найти новый путь к сердцам людей, найти новый язык для диалога. Это будет долгий и трудный путь, но это единственный шанс избежать полного забвения. Не жертвуя своей сущностью, куклы должны стать не только наблюдателями, но и активными участниками жизни людей, напоминая им о красоте, мудрости и ценности каждого мига, не только через свои старые, забытые образы, но и приспосабливаясь к новому времени, не теряя своей сущности. Это и был ответ Бога кукол. В нем не было волшебства, только горькая правда и задача, стоящая перед нею и ее братьями.

А. Меньшиков

Именно в это время, в одном из городов русских, далеко-далеко от Ватикана, институтский спецавтомобиль подрулил к парадному входу театра. Почти все сотрудники выскочили во двор поглазеть на необыкно­венный товар — «Куклу века». Смотреть было не на что, товар был затарен по-военному: скрупулезно, основа­тельно и солидно. Тарный контейнер поблескивал на солнце, по всему периметру верхней, съемной плиты располагался десяток кодированных замков мудреной конструкции. Каждый винт, рукоять, замок говорили о том, что товар необыкновенный, ценный и выполнен с исключительной точностью и аккуратностью.

«Что за знамение, какое-то предвестие», — подумал Хозяин.

Вдруг, как на зло, солнечный свет моментально куда-то исчез, резкий порывистый ветер, хлесткий, невероятно холодный, пронизывающий насквозь все, казалось, до самой последней косточки, рвал с работников театра головные уборы, платки, не щадил даже их одеяний.

Солнце исчезло в миг за тяжелыми, темными тучами, мрак с примесью тумана и поднятой дорожной пылью накрыл находившихся у входа.

«О Боже!».

Раздался небывалый раскат грома.

«Откуда он взялся зимой? Декабрь месяц».

Стример молнии, ослепительно яркий, безобразно кривой прошил все в округе. Буквально все попало в бурный водоворот сиюминутных событий, переполох накрыл всех с головой.

Промокнув до нитки, сотрудники театра через несколько минут все же разместили контейнер за кулисами.

Знамение, неожиданно возникнув, так же и прекратилось, указывая на необыкновенные обстоятельства.

«Могут же делать», — подумал я с какой-то необыкновенной гордостью за наших людей, русских, «а ведь кто-то пытается говорить и убедить всех в том, что мы сырьевой придаток. Ну, нет уж, хреночки. Сволочь разных мастей пусть знает, что и не такое сможем, если понадобится».

Коды замков у меня были, оставалось только их набрать. Затылком чувствовал, что интерес у коллектива нарастает с каждой секундой. Ожидание было непродолжительным, но мучительным. Когда плита была снята, во всем своем великолепии, пред нами, «о Боже!», возникла наша Кукла. Несколько секунд, тишина невозмутимая. На расстоянии трех, четырех метров можно было утверждать, что перед нами человек, только бездыханный. И еще лицо выдавало куклу: сравнительно больших размеров рот и прямой нос, и глаза, глаза довольно-таки большие, но не на выкате. Все остальное: голова, уши, брови, лоб с несколькими морщинками, щеки с ямочками, губы узкие, прямой подбородок почти, как у человека. Волосы темно-каштановые, чуть вьющиеся, усы большие и густые, лицо смуглое — настоящий славянин.

Весь коллектив, кроме нашего зама, окружил контейнер. Рассматривали буквально все, замечая малейшие детали.

Подоспел и Толя.

— А, как вам это нравится?[1] Пока я там эндеэс[2] шекелями[3] перекладывал, тут внизу возник немалый шухер[4], — спокойно, но как всегда, с некоторой долей иронии на своем местном языке говорил мой заместитель, — позвольте полюбопытствовать, шикса,[5] что-ль какая пробежала.

— Или шобла[6] с револьвертами?[7] — сильно дивясь.

Заметив контейнер с Куклой, Толя продолжал:

— Я извиняюсь,[8] но я вас умоляю,[9] ше[10] без меня шухлядку[11] бикицер[12] доставили, и даже не воспользова­лись мною как амбалом,[13] я вам шо[14] шмок[15] — амбал-сороканожка?[16]

Я, было, хотел сказать пару слов, но какой-то необузданный всплеск смеха перекрыл мне дыхание.

— Я не знаю, как мы будем дальше, но надо ехать,[17] — продолжал уверенно мой заместитель, — й — к- л — м — н,[18] какой лапсердак,[19] на минуточку,[20] — фильдеперсовый![21]

Долгое время, уже зная и работая с Анатолием, я никак не мог привыкнуть к этому его местному наречию, иногда приходилось домысливать, учитывая акцент и мимику, что именно он имел ввиду.

— А ты что думал, напрасно мы ночей не спали, с ума сходили, — встрял вдруг я, да еще и с Толиными словечками, — абы не до лампочки.[22]

— Александер, а тебе не кажется, что он какой-то необыкновенный, живой? — спросил заместитель, перейдя на чисто русский.

Видимо, дуновением от кондиционера колыхнулись волосы на голове Куклы.

— Ты это серьезно или так, разыграть меня вздумал?

— И,[23] чтобы да, так нет,[24] — продолжал на своем диалекте Толя, — лечить[25] я тебя не собираюсь, не имею такого счастья,[26] но портрет, портрет[27]-то кой, просто лэхаим.[28] О,[29] мы таки[30] стоим на пороге крепко[31] большущего сабантуя,[32] и, это, я скажу тебе, не какой-то там гоп-стоп[33] или хухры-мухры,[34] кадухис.[35] Как тебе это нравится?[36]

— Почему нет.[37] Примем все как есть, — ответил я.

— Кошерно![38] — утвердительно воскликнул Толя, — не размазывая кашу,[39] давай кругом-бегом,[40] легонечко[41] и усадим его в кресло.

И он был прав.

Я хотел было до завтра оставить наше детище здесь, как говорится, «на складе», но куда там, эта Кукла, это наше творение за какой-то миг, в мгновение ока, казалось, овладела нами, будто бы заворожила, медленно опутывала чарами наш с Толей разум. Это хорошо, что именно в это время нас было двое, потому что все происходящее казалось каким-то наваждением, объяснить которое можно было бы лишь сумасшествием.

Мы занимались марионеткой, бросив все свои дела, отставив в сторону планы, не отходя от нее ни на долю секунды.

— Давай, давай, кругом-бегом, — протяжно, будто напевая, будто про себя, говорил заместитель, беря куклу в охапку.

Водрузив на плечо наше детище, Анатолий, кряхтя, скомандовал мне:

— Подайте кресло шоп легонечко, не хочу сильно шарпать.[42]

Придерживая кресло, я пытался хоть чем-то помочь. Толя опять командовал, возясь с куклой.

— Ша, Саша, ша, — довольно проговорил он, подняв руки вверх, — а, ты смотри, шикарный вид. Предлагаю, — не успокаивался он, — шухлядку в сторону, ставим сейчас столы и садимся напротив него. А, как тебе это нравится?

Я завороженно, буквально не отрывая глаз, смотрел на сидящую бездыханную персону. И вот пока я так смотрел, а времени ушло не знаю сколько, мой замести­тель без устали организовывал смотрины.

— Ша, Саша, цигель-цигель,[43] нам его еще разговорить надо, — с усмешкой, шутя, проговорил зам, указы­вая мне на кресло, — присядьте вон на ту табуреточку.

Присев оба в кресла, мы с Толей уставились на марионетку. Наша Кукла была великолепна. Одета она была в строгий костюм, который слегка поблескивал на свету. Руки, ноги и, естественно, осанка, если бы это был живой человек, указывали бы на неординарную личность, скажем так, интеллектуала, изощренного благородными манерами. Лицо. Лицо было красивым. Конечно же, мы здесь не будем спорить о вкусах, как говорит русская народная: «На вкус и цвет товарищей нет», но взгляда было не оторвать. И все пространство вокруг нас, уже троих, приобретало неповторимую, атмосферу, свойственную магии или волхвованию.

Место, где происходило действо, стало вмиг неимоверно теплым, и теплота эта исходила, казалось, струилась отовсюду, как будто пространство было пронизано, соткано из материи, состоящей из атомов тепла. Времени здесь не существовало. А свет был серебристо-белым, невероятно прозрачным.

— Александер, и чтоб я сдох,[44] — улыбаясь, проговорил Толя, он хотел и дальше говорить, но его что-то прервало, а, может быть, он что-то вспомнил, но чертыхнулся про себя, махнул рукой и опять уставился на нашего героя.

Марионетка наша тоже уставилась на нас. Сидя в кресле и откинувшись на заднюю спинку взглядом она как будто бы благодарила нас и явно даже хотела что-то сказать, такое было ощущение.

— Он явно, что-то хочет нам сказать, — от потрясения заместитель перешел на русский, — так иль не так?

— Чтобы да, так нет, — парировал я, разводя руками. — Но чего-то не хватает.

Зря я выдвинул такую версию, потому как у Анатолия по этому поводу существовало личное, годами выработанное мнение, и он его озвучил моментально.

— Шмурдяка,[45] — как всегда, с какой-то небывалой, уверенностью сказал Толя, — а в шухлядке нашей, как всегда, текилка или ко