Скажем ли мы вместе с ним, что для того, чтобы понять «эту великую и простую истину», любовь к отечеству, хорошо, разумно спускать с цепи демона международных войн, скашивающего тысячи живых существ? Значит, любовь к отечеству может процветать только в ненависти к чужим отечествам и в убийстве тех, кто становится на их защиту? В этом предложении заключаются жестокая нелепость и какой-то нероновский дилетантизм, которые мне противны, противны до глубины моего существа. Нет, любовь к моему отечеству не хочет, чтобы я ненавидел и чтобы я убивал благочестивых и верных людей, любящих другое отечество. Она хочет, чтобы я их чтил и чтобы я старался соединиться с ними для нашего общего блага.
эти люди, не имеющие мужества умереть за свою веру, имеют мужество умирать за веру других.
Как, в руках у вас было такое богатство жизней, все эти сокровища героизма! На что вы их тратите? Какую цель поставили вы великодушной самоотверженности этой молодежи, жаждущей жертвовать собой? Взаимное убийство этих молодых героев! Европейскую войну, эту кощунственную схватку, в которой мы видим Европу, сошедшую с ума, всходящую на костер и терзающую себя собственными руками, подобно Геркулесу!
«Что значат наши личности, наши творения перед необъятностью цели? — пишет мне один из самых крупных романистов молодой Франции, капрал. — Война революции против феодализма возобновляется. Армии республики утвердят торжество демократии в Европе и завершат дело Конвента. Это нечто больше, чем неискупимая война домашнему очагу, это — пробуждение свободы…»
«Ах, мой друг, — пишет мне другой из числа этой молодежи, чистая душа, возвышенный ум, который, если останется в живых, будет первым в области художественной критики нашего времени, лейтенант.[7] — Какие изумительные люди! Если бы вы видели, как я, нашу армию, вы исполнились бы восхищения перед этим народом. Это порыв Марсельезы, порыв героический, величавый, несколько религиозного характера. Я видел, как отправлялись на фронт три полка моего корпуса: первыми — солдаты действительной службы, молодые двадцатилетние люди, шли шагом твердым и быстрым, без всяких криков, без всяких жестов, с видом решительным, бледные, как юноши, идущие на заклание. Потом — запасные, люди от двадцати пяти до тридцати лет, более мужественные и более отважные, идущие на поддержку первым; натиск их они сделают непобедимым. Мы — мы уже старики, люди сорока лет, отцы семейств, которые в хоре ведут басовую партию. Уверяю вас, что и мы, мы также исполнены доверия, решимости и твердости. Мне не хочется умирать, но я умру теперь без сожаления: я прожил пятнадцать дней, которые стоило прожить, пятнадцать дней, на которые я не смел уже больше надеяться. О нас будут говорить в истории. Мы откроем новую эру на земле. Мы рассеем кошмар материализма немецкой каски и вооруженного мира. Все это исчезнет перед нами, как призрак. Мне кажется, я слышу дыхание мира. Разуверьте, дорогой друг, вашего венца*: Франция вовсе не близка к концу. Мы видим ее воскресение. Она все та же: Бувин,[8] крестовые походы, соборы, Революция, все те же рыцари мира, паладины бога. Я пожил достаточно, чтобы видеть это!