Оглавление

Если долго стоять на коленях,

можно забыть, как стоять на ногах — Beatrix Storywell

ВВЕДЕНИЕ

Часть первая. Рождение в мире денег

Декабрь 1980 года. Казань. Советский Союз. Снег падал на улицы города, который был построен на деньгах, на валовом национальном продукте, на производстве, на великой идее коммунизма, которая была призвана освободить человечество от рабства денег. Но в мире всё равно правили деньги. Они правили скрыто, тайно, под маской идеологии, под красными флагами и портретами Ленина, но они правили. И в этом мире, в этой системе, где деньги были главным богом, хотя официально коммунизм отрицал богатство, в этом мире родился маленький человек –Борис Павлович Аносов.

Он родился 15 декабря 1980 года в Казанском родильном доме. На улице шёл мокрый снег, температура была минус двадцать четыре градуса. Его мать, Захватова Татьяна Степановна, ощущала муки родов в стерильной палате, которая пахла хлоркой и болезнью. Врачи не давали ей достаточно обезболивающего не потому, что его не было, а потому, что его берегли для людей, которые могли заплатить за него. Для обычных рабочих и их жён такое было невозможно.

Татьяна Степановна была обычной советской женщиной тех лет — худая, истощённая жизнью, с волосами, которые, когда-то были чёрными, но поседели рано от невзгод. Ей было 28 лет, но она выглядела на 40. Она проработала на железной дороге уже восемь лет, сидя за телетайпом, печатая телеграммы, которые передавались по всему Советскому Союзу. Телетайп был устройством, которое требовало постоянного внимания — вечная бдительность, вечное напряжение, вечный страх ошибиться. Потому что если вы ошибались, если вы пропустили одну букву в телеграмме, это могло привести к ошибкам в отправке поездов, в расписании, в коммуникации между железнодорожными станциями.

И вот она лежала на родильной кровати, в агонии, рожая своего первого и единственного сына. Врач был пьян — это был открытый секрет в советских больницах того времени. Врачи пили, потому что им не платили. Им платили копейки, и они компенсировали свой голод и боль водкой. Когда родился Борис, врач едва держал его в руках, едва справлялся с процессом. Но живорождение произошло. Борис был живым. Слабым, худым, с синим оттенком кожи от гипоксии, но живым.

Татьяна Степановна посмотрела на сына и почувствовала любовь. Это была любовь, которая может ощутить только мать — безусловная, абсолютная, готовая отдать свою жизнь за этого маленького человека. Но одновременно она почувствовала нечто другое. Нечто тёмное. Нечто, что говорило ей: «Ты родила ребёнка в мире, где всё решают деньги. Ты не можешь защитить его. Ты бедна. Ты рабочая. Твой сын будет голодать».

Часть вторая. Отец — Павел Борисович Аносов

Отец Бориса, Павел Борисович Аносов, был машинистом железнодорожного депо в Казани. Он работал на товарных поездах, это тяжёлая, опасная работа, которая требовала физической силы, концентрации и мужества. Депо было расположено в окраине Казани, большое здание с дымом, выходящим из труб, с запахом масла, топлива и смерти. Люди умирали на железной дороге, их сбивали, давили вагоны, иногда самоубийства на путях. Павел видел всё это. Он видел части человеческих тел на путях, он слышал крики людей, он ощущал запах смерти каждый день.

И деньги? За эту опасную работу Павлу платили 280 рублей в месяц (в 1980 году). Это были копейки. Копейки, которые необходимо было растянуть на содержание семьи из трёх человек, на еду, на жилье, на всё остальное. 280 рублей в месяц, это может показаться смешным в современном мире, когда люди тратят 280 рублей на кофе в кафе. Но в 1980 году это было совсем иначе.

Давайте посмотрим на цены:

Хлеб: 20 копеек килограмм

Молоко: 30 копеек литр

Яйца: 1 рубль за десяток

Мясо: 2 рубля килограмм

Квартира (оплата коммунальных услуг): 15 рублей в месяц

Казалось, что 280 рублей — это много. Казалось бы, можно купить много еды, можно прокормить семью. Но этого было явно недостаточно. Потому что кроме еды были другие расходы — одежда, обувь, топливо на зиму. И потому что зарплата часто задерживалась. Часто на железной дороге случались задержки с выплатой, и семья Аносовых месяцами жила на заимствованные деньги, в долг у соседей, у кооператива.

Павел был невысоким мужчиной, примерно 170 сантиметров ростом, но сильным, мускулистым. Его лицо было грубым, обветренным, с глубокими морщинами от работы на морозе и в жаре кабины локомотива. Его глаза были серые, холодные, горькие — глаза человека, который видел много горя. Его руки были огромные, с толстыми пальцами, покрытыми мозолями от работы.

Павел был человеком, который в другом мире, в другой эпохе, в другой системе, мог бы быть талантливым инженером. У него была интуиция машин, понимание механики, способность диагностировать проблемы в локомотиве на слух. Но в его мире он был просто машинистом — рабочим, который день за днём водил товарные поезда по безнадёжным рельсам СССР, зарабатывая копейки.

И деньги? Деньги разрушали его. Каждый день, когда он приходил домой, он приносил боль отсутствия денег. Его зарплата была недостаточной. Его семья голодала. Его жена тоже работала, но её зарплата была ещё меньше, чем его. 160 рублей в месяц. Вместе они зарабатывали 440 рублей в месяц, и этого было недостаточно.

Павел начал пить. Сначала он пил редко, по выходным, в кругу друзей из депо. Они собирались в квартирах друг друга, в подвалах, и пили водку. Водка стоила дёшево — 50 копеек за полулитровку и водка была единственным способом избежать реальности, способом забыть боль, голод, отчаяние.

Потом Павел начал пить часто. Потом он пил каждый день. Когда он приходил домой после работы, первое, что он делал, это шёл в магазин и покупал водку на оставшиеся деньги. Деньги, которые должны были идти на еду для его семьи, уходили на водку.

И когда он пил, он становился агрессивным. Водка открывала дверь гневу, который он подавлял всё остальное время. Гнев за бедность, гнев за несправедливость, гнев за то, что он должен работать так тяжело и получать так мало. Этот гнев направлялся на людей, которые были рядом, на его жену, на своего маленького сына.

Борис помнит первый удар. Ему было 3 года. Его отец пришёл домой пьяным, и что–то его разозлило, может быть, то, что не было ужина, может быть, плач младенца, может быть, просто то, что его жена выглядела уставшей и несчастной. Павел поднял руку и ударил её. Потом он ударил снова. Татьяна Степановна упала на пол, закрывая лицо руками. И когда Борис, маленький, испуганный трёхлетний мальчик, подбежал к матери, чтобы её защитить, Павел ударил и его.

Это было первое насилие в жизни Бориса. Но не последнее.

Часть третья. Детство в 1980-е годы

1980–е годы были странными годами в СССР. Официально это была «развитая социалистическая система», эпоха «стабильного социализма» под руководством Леонида Брежнева. Стабильного? ….в смысле того, что система была замороженной, неподвижной, мёртвой. Ничего не менялось. Ничего не улучшалось. Хозяйство стагнировало, но официально всё было хорошо. Все СМИ говорили, что всё хорошо. Все плакаты говорили, что всё хорошо. Коммунистическая партия говорила, что движемся мы к светлому будущему, к раю коммунизма.

Но в реальности было совсем иначе. Было холодно, было голодно, было темно, было грустно.

Квартира, где жил Борис со своими родителями, была типичной советской «трёшкой» — трёхкомнатная квартира общей площадью примерно 52 квадратных метра. По современным стандартам это выглядит огромным, но в советское время это было не так. Потому что квартиры в «хрущёвках» (домов, построенных в эпоху Никиты Хрущёва) были построены дёшево, с низкими потолками (2.5 метра), с тонкими стенами, через которые отчётливо слышны все разговоры соседей. На полах был деревянный паркет, который был повреждён и скрипел под каждым шагом. Окна были деревянные, с рамами, которые запотевали зимой и промерзали, так что изнутри образовывалась корка льда.

Но даже эта квартира была недоступна. Потому что квартира «принадлежала» государству, но нужно было платить «коммунальные услуги» — плату за электричество, воду, тепло. И эта плата часто была больше, чем могла позволить семья Аносовых. Часто квартира была холодной, потому что Павел отключал или уменьшал отопление, чтобы сэкономить деньги. Зимой в квартире было минус 5—10 градусов, и Борис спал в пальто, под многослойными одеялами.

Еда была главной проблемой. Официально в СССР был «дефицит» — нехватка товаров. Но «дефицит» был не случайный, а системный. Товаров просто не было в магазинах, потому что система планировать экономику не работала. Или товары были, но в «спецраспределителях» — особых магазинах для партийной номенклатуры, для начальников, для военных. Обычные люди, рабочие, получали то, что оставалось.

Борис помнит, как его мать стояла в очередях за хлебом. Очереди начинались рано утром, в 5—6 часов, задолго до открытия магазина. Люди стояли на морозе, часами, надеясь, что, когда откроется магазин, в нём будет хлеб. Часто хлеба не было. Люди приходили домой без хлеба, и вечер был голодным.

Когда хлеб был, это был белый хлеб, дешёвый, часто с примесью опилок (это был странный, горьковатый вкус, не совсем хлеба). Борис помнит, как он ел этот хлеб с маслом — кусочком масла, которое была налито тонким слоем, чтобы оно «растянулось» на несколько ломтиков. Это было всё, что было на обед.

Молоко было редкостью. Когда молоко было в магазине, его покупали немедленно, и Татьяна Степановна делала из него сметану или творог, чтобы сделать его «растяжимым», чтобы его хватило на несколько дней. Мясо — Борис ел мясо редко, может быть, несколько раз в год. Обычно это был какой–то вид субпродуктов — печень, почки, язык. Реальное мясо было «капиталистическим продуктом», который был слишком дорогим для простой семьи.

Фрукты? Фрукты были роскошью. Апельсины и бананы были предметом мечты. Борис помнит один случай, когда его мать получила премию на работе к новому году (50 рублей дополнительно к зарплате), и она потратила часть этих денег на один апельсин. Один! Она дала половину апельсина Борису, половину оставила себе. Борис помнит вкус этого апельсина всю жизнь — сладкий, кислый, воспоминание о чуде.

Голод был постоянным. Не голод в смысле голодной смерти (хотя в истории СССР было много голодных смертей), а хронический голод, постоянная нехватка еды. Борис всегда был голодным. Его живот всегда болел. Он всегда хотел больше еды. А его мать говорила ему: «Нет больше. Это всё, что есть».

В школе ученики получали бесплатное питание — обед в столовой. Это был суп, некая жидкость, которая была чем-то вроде горячей воды с картошкой, и булочка. Борис с нетерпением ждал школьного обеда — это был единственный сытный приём пищи за весь день. Он помнит, как он пил суп, грея руки на чашке, и ел булочку медленно, максимально наслаждаясь, потому что дома этого не было.

Одежда была проблемой. Одежда в СССР была государственной, примерно одного размера, одного цвета, одного стиля. Выглядели все одинаково — мальчики в серых костюмчиках, девочки в коричневых платьях. Когда Борис был маленьким, его мать пыталась найти ему одежду, которая бы была больше похожа на нормальную детскую одежду, но это было невозможно. Всё, что было доступно, было советским, государственным, унифицированным.

Обувь была проблемой. Обувь быстро изнашивалась, и Татьяна Степановна часто ремонтировала обувь дома, заклеивая дыры, прибивая подошвы. Когда обувь полностью приходила в негодность, семья ждала, когда Татьяна сможет накопить денег, чтобы купить новую. Это занимало месяцы. Борис часто ходил в школу в старой, изношенной обуви, с дырами, позволяющими видеть его носки.

Зимой было особенно плохо. Советские зимы в Казани были холодными –температуры падали до минус 30—40 градусов. Квартира была холодной, отопление было слабым. Борис спал в пальто, под одеялами, которые были тяжелей, чем он сам. Его мать соскребала лёд со стекол окна изнутри каждое утро, чтобы была видна улица, и чтобы приготовить из этого льда чай. Нет, центральное отопление было — «общее отопление», которое включалось 1 октября и выключалось 1 мая, независимо от того, была ли погода холодной или нет, но оно работало очень плохо, как и водопровод и воды в квартире не было месяцами. Если после 1 мая была ещё холодная погода (что было часто), то дома было холодно.

В такой холод Борис ходил в школу. Школа была расположена в 2 километрах от дома, и это была долгая прогулка по снегу, по льду, по ветру. У него не было хорошей куртки, была какая-то старая, советская куртка, которая едва защищала от холода. У него не было хорошего шарфа, хороших варежек, хороших ботинок. Он часто возвращался домой с обмороженным лицом, с отёкшими щеками, с синими губами.

До школы Борис жил с бабушкой и дедушкой, так как родители каждый день работали. Но и там жизнь его не баловала, из еды он обычно получал лишь ломоть ржаного хлеба с растительным маслом сверху и щепоткой соли, другой еды обычно ему не доставалось. Все время он проводил на улицы играя с соседскими мальчишками, строя «штаб» или играя в другие игры того времени, например, кидая ножек в землю или забор. Развлечений было не много, а книг не было в доме совсем. О книгах Борис узнал, только когда пошел учиться в первый класс.

Часть четвёртая. Школа, октябрята и пионеры

Борис пошёл в школу в 1986 году, в первый класс. Школа была типичной советской школой, большое серое здание, построенное в 1960-е годы, с широкими коридорами, с портретами Ленина на стенах, с плакатами «Слава КПСС!», «Молодежь — будущее коммунизма!», «Знание — сила!». Первый день в школе ему запомнился на всю его жизнь. Всех детей завели в темное, давящее на психику здание с холодными пустыми стенами и посадили в комнату за старые деревянные парты, от которых пахло плесенью и гнилью. Борис не понимал куда он попал и почему он должен слушаться взрослых, которые «закрыли» его в этой «темнице» лишив его свободы. Потом еще многие годы Борису будут сниться сны, а точнее ночные кошмары, про школу, это темное, сырое и пропитанное печалью и отчаяньем место. Можно было бы отдельную книгу на 1000 страниц написать о школьных годах Бориса и насколько они были кошмарными, но наша книга не об этом.

В СССР была система воспитания, которая начиналась с первого класса. В первом классе дети становились «октябрятами», это был первый шаг в систему коммунистического воспитания. Октябрята носили значок на груди, красную звезду с портретом Ленина в центре. Это был символ того, что ребёнок принадлежит Советскому государству, что его воспитание теперь было ответственностью государства.

Борис помнит день, когда ему вручили значок октябрёнка. Это была торжественная церемония в школе, в присутствии «красных галстуков», членов пионерской организации (те, кто был старше, в третьем-четвёртом классе). Директор школы говорил высокопарные слова о том, что Борис теперь является частью великой коммунистической семьи, что он должен быть послушным, честным, учиться хорошо, помогать государству. И Борис, маленький, голодный, замёрзший, ощущал странную гордость. Он был октябрёнком. Он был частью системы.

В третьем классе, в 1989 году, Борис был посвящён в пионеры. Это был более серьёзный ритуал. Группа детей, примерно 20–30, была приведена в актовый зал школы. Там стояли старшие пионеры, в красных галстуках, в белых рубашках, в форме. Директор школы говорил речь о пионерах Советского Союза, о революции, о том, как пионеры сражались в Гражданской войне, как пионеры работали на благо государства.

Потом каждого ребёнка по одному вызывали вперёд, и старший пионер повязывал красный галстук вокруг его шеи. Это был момент, когда ребёнок становился «пионером имени Ленина», членом пионерской организации.

Борис помнит этот момент. Красный галстук был обёрнут вокруг его шеи, и он ощущал странное, чувство принадлежности, но и чувство того, что его больше не принадлежит только себе. Он теперь принадлежал системе. Его обязанность была учиться, быть «примером коммунистической морали», доносить на одноклассников, которые нарушали дисциплину, помогать государству. Но к чести Бориса, можно сказать, что за все годы обучения в школе он ни одного раза не донес на своих одноклассников, даже когда они его избивали до потери сознания.

Пионерская организация была частью советской системы воспитания. В школе пионеры занимались различными делами — сборка макулатуры (старых газет, картона, которые потом перерабатывались), сборка металла (старые железные предметы, которые сдавались на переплавку), работа в школьных садах (выращивание овощей для школьной столовой), спортивные мероприятия, культурные программы.

Борис участвовал во всём этом. Он собирал макулатуру, он собирал металл, он работал в школьном саду. И эта деятельность была официально «волонтёрской», бесплатной работой. Но на самом деле это была часть системы, которая учила детей тому, что они должны работать на благо государства, без оплаты, без награды, а лишь за галочку.

Школа была местом, где преподавалась идеология коммунизма. На уроках истории учителя говорили о том, как Ленин спас Россию от капиталистического рабства, как Советский Союз построил лучшее общество на земле, где все равны и все счастливы. На уроках литературы читали советские произведения, в которых главные герои были сознательными рабочими, которые трудились на благо государства, были готовы пожертвовать всем во имя революции.

Но есть интересная деталь. Хотя в СССР официально отрицали деньги, капитализм, богатство, всё же в реальности было совсем иначе. И дети это видели. Потому что в школе были дети из разных семей. Были дети из семей партийных работников, из семей начальников, из семей военных. У этих детей была более хорошая одежда, лучшие ботинки, они приносили в школу бутерброды с колбасой (колбаса была дефицитом!), у них были игрушки, которые не продавались в магазинах. И были дети из семей рабочих, как Борис, которые голодали, которые ходили в старой одежде.

И советская идеология громко говорила о том, что все равны, что в СССР нет классов, что это «буржуазные страны» имеют неравенство. Но дети видели неравенство каждый день. Борис видел, как дети из «хороших» семей сидели на местах впереди в классе, как они получали лучшие оценки (часто не потому, что они были умнее, а потому, что учителя знали, что их родители имели власть и боялись их гнева), как они не должны были работать дома, помогать родителям, в то время как Борис каждый день помогал своей матери. Дети номенклатурной элиты не участвовали в субботниках, не дежурили в классе и не мыли полы холодной водой руками, как это делали все остальные дети, включая Бориса. А субботники в СССР очень любили и проводили каждый месяц и привлекали к ним, к этому бесплатному труду и взрослых и детей, а отказаться от них было невозможно, без негативных последствий.

Но Борис молчал об этом и обо всём другом, что видел и с чем был несогласен. В СССР было опасно говорить против идеологии. Если ребёнок или взрослый, не имеет значение, говорил, что-то критическое, на него доносили. Доносили одноклассники, доносили учителя, доносила пионерская организация, соседи и родственники. Дети учились молчать, скрывать свои мысли, притворяться верующими в коммунизм.

Борис тоже молчал. Он был хорошим студентом, он получал хорошие оценки, он был примерным пионером. Но внутри он задавал вопросы. Почему, если все равны, то некоторые живут лучше? Почему его отец пьёт и бьёт его мать? Почему в мире так много боли, если коммунизм должен был освободить человечество?

Он не озвучивал эти вопросы. Но он задавал их себе.

Часть пятая. Музыка, кино и культ денег в СССР

Интересный парадокс: СССР официально отрицал капитализм, деньги, богатство. Но в культуре — в кино, в музыке, в литературе — часто воспроизводилась совсем иная идеология.

Борис помнил фильмы Леонида Гайдая — режиссёра, который был самым популярным в СССР. «Бриллиантовая рука» (1969), «Операция Ы и другие приключения Шурика» (1965), «Кавказская пленница» (1967). Это были комедии, смешные, развеселившие все поколение советских людей. Но что они рассказывали?

Они рассказывали о том, что деньги — это всё. В «Бриллиантовой руке» главный герой Геша привозит в гипсе драгоценности (бриллианты, то есть, драгоценности, то есть, деньги в форме ювелирных изделий) из другой страны в СССР. Весь фильм, это история о том, как люди пытаются украсть эти драгоценности, как люди готовы убить, обмануть, предавать из-за них. И фильм — это комедия! Зрители смеялись! Но это смех нервный, это смех признания — да, в мире действительно всё решают деньги, даже в «коммунистическом рае».

«Кавказская пленница» рассказывает о том, как молодой инженер едет на Кавказ, пытаясь завоевать сердце девушки, которая из богатой семьи. А партийный босс, у которого власть и деньги нанимает людей чтобы ее похитить и сделать своей женой. Весь фильм — это история о том, как власть и деньги определяют твое право и место в мире.

А в «Операции Ы» — это просто история о преступлениях, о том, как люди крадут, обманывают друг друга. И опять, это комедия, но это комедия о том, как в мире человеческого существования одна из главных движущих сил — это деньги. Люди крадут деньги, люди обманывают друг друга ради денег.

И это всё были ОФИЦИАЛЬНЫЕ советские фильмы! Они были одобрены цензурой, они показывались в государственных кинотеатрах, их смотрели миллионы советских граждан. Но они рассказывали, в сущности, о том, что в мире всё решают деньги, несмотря на коммунистическую идеологию.

В музыке было то же самое. В 1980-е годы в СССР было много популярных песен. И много из них, хотя они не критиковали коммунизм явно, рассказывали о боли, о голоде, о нищете, о том, что деньги — это всё.

Песня группы «Високосный год» — «Улица отчаяния». Песня о том, что человек идёт по улице, и видит боль, голод, отчаяние. Песня о том, что система не работает, что люди страдают.

Песни Владимира Высоцкого (которые официально не было разрешено петь, но которые все равно пели, записывали на магнитофонные кассеты, распространяли «подпольно»). Высоцкий пел о том, что власть — это зло, что система, это ловушка, что люди должны сопротивляться. И это было очень опасно. Потому что слушать Высоцкого было актом политического сопротивления.

Борис слышал песни Высоцкого в доме — его мать включала магнитофон, когда отца не было дома, и они вместе слушали Высоцкого. И через эту музыку Борис впервые услышал голос, который говорил правду, которая противоречила официальной советской идеологии.

В 1980-е годы, в особенности в конце 1980-х годов, в Советском Союзе начинали появляться западные влияния. Западная музыка — рок, поп, хип-хоп — начинала проникать в СССР. Молодые люди слушали «запрещённую» музыку на кассетах, которые были переписаны с других кассет, которые были, где-то получены с Запада. И эта музыка рассказывала совсем иные истории. Она рассказывала о свободе, о любви, о том, что можно быть самим собой, не то, что в коммунистическом обществе, где все должны были быть одинаковыми.

Но потребление этой музыки требовало денег. Требовались магнитофоны, требовались кассеты, плеер. И опять, деньги были главным. У детей из богатых семей были хорошие магнитофоны, они слушали западную музыку, они казались «продвинутыми», «западниками», «продвинутой молодёжью». У Бориса не было денег на магнитофон, он слушал музыку редко, через магнитофон соседей, через транзисторный радиоприёмник, который был единственным устройством, имевшимся в доме.

И опять: в мире СССР, который официально отрицал деньги, деньги были главным.

Часть шестая. Развал СССР и смерть отца

В 1991 году развалился Советский Союз. Борис в то время был десятилетним мальчиком, учеником пятого класса. Развал СССР произошёл быстро, внезапно — как будто гигантская дамба вдруг развалилась, и вода хлынула везде.

1991 год, это был год, когда Михаил Горбачёв провозглашал «перестройку» и «гласность», но на самом деле система рушилась. Экономика рушилась. Политическая система рушилась. Вся идеология рушилась.

И потом, 19—21 августа 1991 года, произошёл «путч» — попытка военного переворота, попытка старой партийной гвардии остановить развал. Танки вышли на улицы Москвы. Борис видел это по телевизору — танки, солдаты, люди, которые стояли перед танками, пытаясь их остановить.

Путч провалился. Гражданское общество сопротивлялось. А потом, в конце декабря 1991 года, лидеры России, Украины и Беларуси подписали договор, который официально распустил Советский Союз.

Для Бориса и его семьи развал СССР означал катастрофу.

Потому что, хотя жизнь в СССР была тяжелой, неправедной, голодной, она была хотя бы стабильной. Люди знали, что у них будет работа. Люди знали, что они получат зарплату (хотя часто с задержками). Люди знали, что у них будет жилье (хотя часто холодное и тесное). Люди знали правила игры.

Но с развалом СССР правила изменились мгновенно. И опять, в центре всех перемен были — деньги.

Экономика была «либерализирована». Цены выросли. За одну ночь цены на всё выросли в 10, 20, 50 раз. Хлеб, который стоил 20 копеек, теперь стоил 10 рублей. Молоко, которое стоило 30 копеек, теперь стоил 50 рублей. Мясо, которое стоило 2 рубля за килограмм, теперь стоило 200 рублей.

Зарплаты не выросли. Зарплаты остались прежними. Более того, зарплаты часто совсем не выплачивались. Месяцы, полугодия, и по году, люди работали, но денег не получали.

Павел Борисович, отец Бориса, работал машинистом товарных поездов. Его зарплата в конце 1980-х годов была примерно 400 рублей в месяц. После «либерализации» в 1992 году его зарплата стала 4000 рублей в месяц. Это звучит как увеличение, но на самом деле это было снижение в 10—20 раз (потому что цены выросли на 10—20 раз, а на самом деле ещё больше). И Павел часто вообще не получал эти деньги, работа на железной дороге стала неуверенной, зарплаты задерживались на месяцы, потом на годы.

И более того, Павел начал пить ещё больше.

Потому что стресс был невыносимым. Он не мог прокормить свою семью. Его мир разрушился. Идеология, в которой он вырос, идеология, что государство «позаботится» о рабочих, это оказалось ложью. Государство вдруг исчезло. Страна вдруг превратилась в какой–то дикий капитализм, в котором правили деньги, в котором сильный ел слабого.

И Павел был слабым. Он был рабочим, он был неграмотным (в смысле, что он не имел высшего образования), у него не было связей в новой «деловой» элите (в новых «олигархах»), он не имел способности адаптироваться к новому миру денег.

Так Павел пил. Он пил всё больше и больше. И когда он пил, он бил свою жену и сына. Борис помнит, это был ужас. Его отец был совсем не похож на себя. Его глаза были дикие. Его голос был громкий, страшный. Он бил мать Бориса, бил её по лицу, по спине, по животу. Она падала. Она просила пощады. А потом он бил и Бориса, потому что Борис пытался защитить мать, или просто потому, что он был рядом.

Борис был маленьким, худым, слабым. Он не мог защитить мать. Он только мог смотреть, как его мать получала удары, как она плакала, как она кровоточила.