Оглавление

Васькины косы

Девочку звали Васькой.

В свидетельстве о рождении было написано «Василиса» — Васька представляла себе черно-белый старый фильм, какие-то расшитые жемчугом кокошники и поклоны в пол после каждой фразы.

Но звали ее Васькой, а иногда Васюней или Васютой, это уж по настроению мамы и папы. Конечно, для девочки это было странное имя, совсем не девчачье, и даже, может, не человечье, а скорее кошачье. Когда мама злилась на Ваську, он говорила строго «Вася!», поэтому пусть уж лучше «Васька».

А злилась мама часто. Васька не так стояла, не так ходила, играла, ела и бегала. Главным маминым упреком было: «Ты же девочка!». После этого, по словам мамы, надо было посмотреть на себя в зеркало. Из зеркала смотрела чумазая курносая физиономия со встрепанными неровно постриженными волосами. Васька смотрела и не могла понять, что делать, чтобы быть такой, как надо. И было Ваське шесть лет.

Васька не любила играть в куклы. Наряжаться в длинные платья тоже не любила. Ей нравилось лазать по деревьям, забивать гвозди и играть на самодельной гитаре, которую папа склеил для нее специально из досочек, а вместо струн натянул разноцветные проволоки. Вот этого момента, когда Васька выходила на середину комнаты со своей занозистой гитарой и тренькала по проволокам, мама выносить совсем не могла. Она или отворачивалась, или плевалась, бормоча, что Васька пошла целиком в своего папашу. Маму расстраивать не хотелось, и Васька шла смотреться в зеркало, понимая, что виновата.

Редко, очень редко мама оборачивала Ваську старой простыней, сажала перед собой на табуретку и брала в руки старые ржавые тупые ножницы. Не то, чтобы она хотела стричь Ваську именно тупыми ножницами, просто это были единственные ножницы в доме. Мама долго и меланхолично перебирала Васькины волосы, а Васька замирала от счастья, потому что в такие моменты мама была совсем с ней, совсем ее. Потом мама оттяпывала на удачу несколько прядей тут, тут и там. И долго смотрела на полученный результат. А потом разочарованно говорила, что ничего ей, Ваське, не поможет. И Васька шла смотреться в зеркало и ругать себя — мама опять была ею недовольна.

Родители убивали друг друга медленно, но страстно. Упреками, скандалами, долгим молчанием, а иногда и по-настоящему — табуретками, ножами и топорами. Васька металась между мамой и папой, заглядывала им в глаза, пыталась быть очень хорошей, чтобы они поменьше злились. Получилось у нее плохо — мама плакала, папа пил.

По ночам Ваське было страшно спать — она боялась, что, если заснет, то не сможет помешать чему-то страшному, что произойдет между мамой и папой. Но помешать ничему она уже не могла — чтобы не убить друг друга окончательно, родители решили развестись. В тот год, когда началась школа, ее отправили к бабушке. Жить у бабушки Ваське нравилось — там было уютно, тепло и очень вкусно. Но Васька очень скучала по маме и не понимала, почему мама все-таки ее бросила. Да нет, конечно, понимала — ну кому нужна такая нелепая, неуклюжая девочка, которая не так ходит и не так стоит, да еще и тренькает на гитаре? Но об этом думать было совсем невыносимо, и Васька плакала и ждала, когда мама все-таки соскучится по своей глупой Ваське и заберет ее домой.

Бабушка обрушила на Васькину неровно стриженную голову всю мощь неизрасходованного доселе чадолюбия. Видимо, пока росли ее собственные дети, у нее было достаточно всяких других интересных дел. Вопреки расхожим представлениям о бабушкиной любви, она не сюсюкала и не потакала. Эта конкретная любовь выражалась в планомерном обучении Васьки тонкостям домоводства, кулинарии, кройки и шитья, вышивания, вязания, а также в передаче женской премудрости. Бабушка не терпела интриг, сплетен и недоговорок, была по-мужски тверда, пряма и несгибаема, как остро отточенный стальной нож. Главным и единственным женским оружием бабушка считала длинные волосы. Увидев васькину челку, обкромсанную тупыми ножницами, бабушка поцокала языком и вынесла вердикт:

— За год будут косы, — она быстро сплела все волосы в какую-то замысловатую косичку, кончик которой украсила бантом.

«За год…» — обмерла Васька, но ничего не сказала.

Сама бабушка была большим экспертом по части кос. Их зачатки были видны уже на ее детских фотографиях, а к старшей школе бабушкины косы достигли мыслимой длины — в распущенном состоянии касались земли, в заплетенном доходили до лодыжек. Какой-то смутный поэт по имени Семен, от поцелуев с которым у бабушки в юности распухали губы, посвящал этим косам, «припорошенным снегом», стихи.

На эти косы, как на рыболовный трал, бабушка поймала множество мужчин. До восемнадцати лет она гордо носила свое богатство, чуть не доходящее до резинок белых носочков, по дорожкам и лестницам санаториев Кисловодска, и молодые инженеры и военные слетались к ней, завороженные этим невиданным зрелищем и мучались от ее невнимания. Она заплетала их на бурятский манер, около висков, и эти толстенные блестящие канаты, высокие азиатские скулы и яркие зеленые глаза убивали мужчин наповал. Кроме того, она обладала крайне независимым характером, бегала многокилометровые лыжные кроссы по тайге, была первой женщиной-Ворошиловским стрелком в Бурят-Монголии и играла характерные роли в театре. Но свой невероятный успех приписывала одним только косам.

По утрам Васька просыпалась раньше, чем начинал дребезжать зеленый круглый будильник на хлипких ножках из нержавейки. Просыпалась где-то внутри, но еще долго лежала с закрытыми глазами, закутавшись в одеяло, постепенно вспоминая себя и прислушиваясь к первым словам, рождавшимся внутри, и к утренним звукам снаружи. Васька лежала и думала о маме, где она, что делает, скучает ли, и когда уже заберет Ваську к себе.

По пустой улице редко профыркивал автобус, на остановке тяжело, в несколько приемов выдыхал, открывая двери, потом еще раз, закрывая, и уезжал в сторону моря. Было тихо-тихо, только от стен близко стоящих домов гулко отдавался стук каблучков женщин, спешащих на завод. Быстро и тяжело стучали подкованные ботинки — торопился вернуться в училище курсант после увольнения, к утреннему разводу. Горлица на балконе ворковала громко и монотонно, ритмично, как будто кто-то водил карандашом по расческе. Один длинный раскат, два коротких. Рррррруууу-рру-рру. Рррррррууу-рру-рру. Васька тянулась за расческой, всегда лежавшей в изголовье, и трынькала ею о металлические прутья кровати, ловя ритм. Нажимала на коричневую кнопочку не успевшего прозвонить будильника. Не выпуская из рук расчески, брала две скатанные в трубочку ленты. Всё, надо готовиться к экзекуции. В качестве подготовки к утренней пытке следовало расчесать волосы 50 раз по направлению роста, потом свесить их вперед, и расчесать еще 50 раз.

Бабушка вытягивала из васькиной головы косы, невзирая на ее писк и слабые жалобы. Васька подходила к ней со скамеечкой, расческой и лентами, и каждое утро надеялась, что случится чудо и она пойдет в школу так. Незаплетенная.

— Расчесалась? Садись, — хищно улыбалась бабушка.

— Может, не надо?…

— Надо. Нечего! Зато будешь красавица с длинными волосами!

Уже в середине процесса заплетания глаза потенциальной красавицы распахивались широко-прешироко.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — приговаривала бабушка, упиралась коленом Ваське в спину и тянула волосы изо всех сил. А сил в ее руках, привыкших к топору и вымешиванию теста, было предостаточно. Васька издавала предсмертный хрип. — Так, — бабушка оглядывала две колбаски, торчавшие по бокам васькиной головы. — Сегодня сделаем баранки.

Баранки — это лучше, чем корзиночка. Корзиночка дополнительно перетягивала голову от уха к уху.

— Прекрасно! — бабушка отодвигала Ваську на расстояние вытянутой руки и придирчиво оглядывала. Над немигающими широко раскрытыми глазами, полными слез, топорщились огромные хитроумные банты, из которых выглядывали почки баранок. — Иди в школу.

Васька удалялась, стараясь не вертеть головой.

Ей было больно, но это было хорошо. Эта боль позволяла отвлечься и не думать о том, что мама все не едет за ней, все не забирает ее домой. За время, проведенное у бабушки, Васька свыклась с обеими, и ей в конце концов стало казаться, что и боли-то никакой нет, просто жизнь идет вот так.

И когда через два года мама наконец-то забрала ее к себе, в совсем другой дом, в другую квартиру, где жил не ее папа, а новый мамин муж, Васька уже не знала, радоваться ли ей. Ей казалось, что это не ее мама, а какая-то почти незнакомая чужая женщина. И тогда Васька распустила свои, уже доходящие до лопаток, косы, взяла в шкафу старую простынь, и, найдя в секретере те же тупые ржавые ножницы, замирая сердцем от предвкушения, что вот сейчас мама станет совсем ее, подошла к ней и попросила:

— Мама, постриги меня. Как раньше. Покороче.

Бабуля на шкафу

Однажды, весенним днем где-то в конце восьмидесятых моя семидесятилетняя бабуля сидела на платяном шкафу.

Вообще-то моя бабуля всегда была человеком очень респектабельным. С тех пор, как ей исполнилось двадцать, все ее звали по имени-отчеству, нежно ввинчивая в середину уменьшительно-ласкательный суффикс: Ниночка Васильевна.