Обаяние миазмов, или «Первый субботник» Сорокина
С Владимиром Георгиевичем у нас как-то сразу не заладилось — возникло то досадное несходство темпераментов, которое исключает взаимную симпатию. Первым моим дегустационным опытом был роман «Норма», после которого я, потирая виски, невольно пришел к мысли: в России о нечистотах — как в метафизическом, так и в самом что ни на есть кишечно-буквальном смысле — умеют писать с каким-то особенным, я бы сказал, черноземным упоением.
Хрупкую надежду подарили позже и «Метель», и «День опричника», и «Манарага» — вещи, бесспорно, выделанные куда чище, где автор, к моему изумлению, умудрился удерживать свою музу в рамках стилистического приличия, не окуная её с головой в выгребную яму.
Но стоило мне неосторожно коснуться «Первого субботника», как в мозгу запульсировал один-единственный, сухой и скучный вопрос: зачем?
Этот сборник ранних упражнений — продукт той же лингвистической кунсткамеры, что породила «Очередь» (этот серый, бесконечный речевой червь) и «Роман» — вещь, признаю, по-своему грандиозную в своей гнусности, эдакий кристально чистый симулятор стилистического распада.
За исключением редких островков вменяемости — вроде рассказа о геологах, — книга не вызывает ни трепета, ни даже брезгливого любопытства.
Большинство текстов, кажется, были извлечены из того самого авторского «стола», где им следовало бы мирно истлевать в компании пыли. Но апофеозом стала «Санькина любовь» — эта нелепая вивисекция бунинской «Митиной любви», где герой совершает некрофильский пассаж над телом возлюбленной. В этот момент я захлопнул книгу с тем чувством, с каким закрывают крышку испортившегося блюда.
Что хотел шепнуть нам автор? Если втиснуть это в тесную парадигму постмодерна, то мы, разумеется, обнаружим там и «убийство нарратива», и «деконструкцию соцреализма», и прочие почтенные скелеты в шкафу. Но за всеми этими вывесками кроется обыкновенный литературный шарж, лишенный изящества.
Признаться, столь упоительного злоупотребления буквами и такого бессмысленного расточительства слов я не встречал давно — если, конечно, не брать в расчет пыльные длинноты Достоевского, макабрические фантазии Пелевина или гардеробную многоречивость Водолазкина (в одном ряду с предсказуемыми изысками Нади Алексеевой и Алексея Иванова).
Сорокин, с грацией неосторожного ассенизатора, опрокидывает на читателя ушат того, что в приличном обществе принято оставлять за плотно запертой дверью клозета.
Остается лишь гадать: какая прихоть издателя (или какая амнезия самого автора) заставила выпустить это в свет?
Крайне не рекомендую к употреблению. Это избыточно, физиологично и томительно гротескно.
Четкость авторской мысли здесь безнадежно тонет в биологических жидкостях, оставляя нас один на один с примитивной, как амеба, гадостью русского постмодерна.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін