Знакомство с данной работой Рильке завершилось у меня на весьма неоднозначной ноте. Неоднозначность закрепившегося впечатления хотелось бы передать в этой короткой заметке.
В «Записках Мальте» я вижу претенциозного графомана, что возвел собственную неспособность собрать мир (литературный мир произведения) в целое - художественный принцип. Филологи и литературоведы видят в этом необычную фРаГмЕнТаРнОсТь, выдающую раннего гения в Рильке. Сырая структура произведения оправдана многими критиками как «умственный тренажер, запечатлевший личностный распад автора (откуда ноги и у дневниковой формы)». К сожалению, ввергаясь в пучину своей наглой обывательской субъективщины , я вижу только раннего Рильке, что отказывался писать роман и прятался за модным словом «фрагмент», куда можно было уместить всю возвышенно описанную эмоциональность рассказчика. Полагаю, Рильке панически боялся сделать следующий шаг, развить любую из тем-мыслей в произведении и завершить сцену. Вместо этого на протяжении всего текста автором совершаются «гениальные» скачки в сторону «АХХ, я вспомнил детство! А, ВОН ИДЕТ УРОД! О! Смерть!1»
Структура напрочь отсутствует, но ее заменяет набор красивых и вылизанных до блеска абзацев, которые держатся друг за друга на смысловом уровне как серьезная попытка разговора психотерапевта и больного в психозе, да еще и в маниакальной фазе. Как будто парень насобирал в пинтерест все, что показалось ему эстетическим и глубоким: старухи, замки, библейские аллюзии (из каких почти состоит 60% текста!), воспоминания о маменьке — и склеил слюной самолюбования.
Это не дневник распада, а претензия на глубину, построенная на бегстве автора от любой конкретики.
Сейчас книжный рынок переполнен схожими произведениями и редакторы, проверяющие почту на рукописи неизвестных и начинающих авторов, видят нечто схожее в полном и кошмарном объеме. В настоящем Рильке вынесли бы вердикт в духе «не книга, а красиво обклеенный наклейками алфавит, пытающийся обернуться в структуру и сюжет».
Потому что таких текстов — дерьмовая тонна. Каждый второй в своем телеграмм-канале или запрещенной сети публикует такие же «прозрения»: как ему хреново в мегаполисе (аки Париж в «Записках»); как он вспоминает бабушкин дом и боится смерти. И, надо признать, каждый пишет с претензией на уникальность переживания — с тем же самолюбованием на собственную царапину.
В чем же, собственно, состоит разница и почему это не сгорело в праведном огне критиков, а стало «шыдевром»?
Теперь мы можем отойти от обездоленных авторов, живущих без имени в тени признанных и вернуть подобострастие, так и восклицающее «аАх, Рильке!».
Разница, на мой взгляд, не в форме - она кажется убогой. Разница заключается в новизне схожей формы для того времени и в качестве ума, что стоит не только за этой работой, но и за поздними продуктами творчества, ставшими фундаментом славы (из сборников, законченных в 1922 г. в частности).
В своем единственном (пусть и неудачном) романе Рильке предстает не наивным страдальцем-нытиком, а глубоко сомневающимся человеком, что даже в прыжках по темам задается(!) вопросом (и читателя, между прочим, заставляет задаться): что такое «страх»? Можно ли вывернуть его наизнанку через память, искусство, взгляд на чужую смерть?
Выглядит как своего рода эксперимент - можно ли, доведя восприятие до паранойи (каким сквозят описания так называемого главного героя-рассказчика), до болезни, превратить в акт познания?
И Рильке описывает это так ярко, как скульптор, пытающийся ощупать саму пустоту. Описания распадающейся стены или лица прокаженного не введены в роман ради эмоции, а идут прямо от причины появления библейских аллюзий и являются актом почти религиозного внимания - попыткой найти в предельном уродстве новую правду.
Сейчас это утонуло бы на книжном рынке в помойке слабых произведений и подражаний --потому что 99% пытающихся писать таким же образом пишут, копируя позу, но не суть.
Рильке не вел дневник в привычном понимании этого слова (признанная критиками дневниковая форма «Записок Мальте), а запечатлял башню своей личности, страхов, сомнений — кирпич за кирпичиком, выжженный в печи авторского мозга. Без имени этот текст — претенциозное говно, одно из миллиона. С именем — свидетельство, как из претенциозного *** можно комбинацией усилий, опыта и интеллекта возвести необычайно крепкий фундамент нового сознания. Если вы ищете чтение ради чтения, сюжета и динамики и только начинаете знакомство с Рильке — точно изучайте другие работы (хотя бы те же письма для лучшего понимания автора).
«Записки» возникли за 12-13 лет до публикации известных сборников Рильке; если бы они попали в современность в единичном экземпляре или если бы автор ничего не написал и не превзошел бы себя — спрятавшегося за маской Мальте, мы бы не узнали о Рильке исключительно ПО ЭТОЙ работе. После публикаций от 1923 г. роль данного романа совершенно очевидна — копанье в себе в «Записках» у Рильке было не самолюбованием, а необходимой аскезой, расчисткой почвы для будущих и явно признанных работ.
Сломанную структуру романа можно сравнить с тем, как если бы автор разломал стул и не дал ничего взамен, а сказал бы, что стул всегда был гнилым и заставил бы читателя сесть пятой точкой на пол и научиться чувствовать холод камня.
Однако искусство и начинается здесь - в схожем дискомфорте познания, а не в готовых шаблонных формах .
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін