заряжает Раскольникова. Причем оба они могут не понимать, что происходит.
Один важный момент. Оказывается (никогда не задумывался об этом, а узнал из книги Б.Н. Тихомирова), этот эпизод – первое упоминание Христа в художественных произведениях Достоевского (второе – здесь же в романе, когда Соня читает Раскольникову о воскрешении Лазаря).
Сильно. Значит, впервые… у себя в прозе… и сразу – Страшный суд. И сразу – тема спасения. А рядом – справедливости… Высшей.
Ну так что ж – во всех ее представлениях, включая провозвещенное Мармеладовым, тема справедливости способна создать в тексте романа смысловые поля высочайшей напряженности. Хотя заботы о спасении в пониженном понимании, в обиходном – вроде спасения от разоблачения, – будут беспокоить героя куда больше и чаще, но сейчас в этой распивочной со стороны пьяненького Мармеладова идея спасения другого порядка внушается ему со всей энергетической мощью. Или не внушается. Что-то герой наш приумолк. Да нет, зарядка идет, вернее, перезарядка. Мармеладов выскажется и обессилит. А Раскольников, да и мы с Вами, даже не поймем, что получилось. Знаете, что получилось? А вот то (я-то чувствую). Так же точно, подобно своему главному герою, сейчас зарядился от возбужденного Мармеладова сам роман (то есть я, Кира Степановна), в котором пьяненький Мармеладов живет и гибнет. Этот скрытый потенциал будет с неизбежностью сохранен (во мне) до самого финала “Преступления и наказания” – до начала новой жизни воскрешаемого Раскольникова – за последней точкой повествования.
…Удивительная сцена: настолько исчерпывающе проявил себя один из ключевых персонажей, что больше делать ему в романе ничего не осталось – осталось только до дома дойти, быть женой за волосы оттасканным, а потом под лошадь попасть и Богу душу отдать.
Можно сильнее сказать: в этом была романная миссия Мармеладова – сообщить Раскольникову, что сообщил, и умереть.
А сообщал он помимо воли своей, говоря в целом, гораздо больше, чем адресат сообщений воспринять был способен. Мармеладов сам по себе – сплошное сообщение, да только сразу его не прочесть. Поэтому не будем принижать значение выходки Мармеладова – пьяно бухнуться перед женой на колени, с наслажденьем приняв поношение – по безмерной вине. Тут, знаете ли, собственная будущность Раскольникову демонстрировалась – сам падет через две недели каких-то на Сенной на колени и поносим будет…
А первое, что от него услышал Раскольников, – про ту сакраментальную надобность: “чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти”. Слова хоть и затерты бесчисленным повторением, а сказано оно не просто так, и мы еще коснемся этого…
Короче, Мармеладов говорит – Раскольников слушает. Раскольников единственный здесь, кто не смеется над Мармеладовым. И мы с Вами знаем, что́ происходит: он распознает в нем отца.
Я не тороплюсь сказать: своего. Хотя вопреки вышеприведенным собственным замечаниям чувствую, как просится на язык. Но нет, не скажу.
Потому что того никто не знает.
И прежде всего – он сам,
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін