Саша распознала мольбу, уже близившуюся к нытью, а потому была на стреме. Этот бедный олух слишком легко бы мог удовольствоваться любой наименьшей тенью боли, казалось, ему хочется выстрадать все болезненные подробности до единой. Тупица. Зачем так время тратит? Вроде не юнец, видал уже такое, но кто знает, может, он тут девица, и это его первый рейс по зеленым морям ревности. Могла б его и в лоб спросить, но ее обязанность в эти дни, похоже, просто держать язык за зубами, оттачивать его для пущей готовности, но из ножен молчания не извлекать. Раздражает вдвойне, потому что на свою дочь злилась она как черт. Шашни Френези с Бирком, политически, сами по себе отвратительны, но она ж еще и о деле снова забыла, поэтому Саша сердилась, как это бывало не раз, на привычку Френези, развившуюся у той в жизни довольно рано, то и дело нырять под каждую ситуацию, которой обязанности требовали держаться, и ее исправлять. Насколько Саша могла разобрать, эта тяга делать ноги за годы отнюдь не потускнела, и последней жертвой ее был Зойд.