Долгое время социологи говорили об embourgeoisement (обуржуазивании) рабочего класса на Западе – весьма неудачный термин для рассматриваемого процесса. Однако в 1990-е гг. куда более ярким феноменом стало encanaillement (опрощение, огрубление) имущих классов, причем весьма своеобразное: принцессы-старлетки и хамоватые президенты, сдача на ночь официальных резиденций и черный пиар, диснеификация протоколов и тарантинизация практик, не поймешь, то ли жадный сброд из ночной подворотни, то ли свита губернатора. Подобные сцены могут многое сказать о социальном фоне постмодерна.
Этот пейзаж свидетельствует о том, что два условия модерна полностью исчезли. Больше нет никаких следов академического истеблишмента, с которым могло бы бороться прогрессивное искусство. Исторически условности академического искусства всегда были тесно связаны не только с представлением о себе титулованных или высших классов, но и с чувственностью и притязаниями нижестоящих традиционных средних классов. Когда исчез буржуазный мир, исчез и этот эстетический фон. Название и место проведения наиболее отталкивающей (причем сознательно отталкивающей) британской выставки работ молодых знаменитостей говорит само за себя: «Сенсация» под эгидой Королевской академии искусств. Равным образом модернизм мобилизовывал разрушительные энергии революции против официальной морали эпохи – стандартов подавления и лицемерия, клеймившихся, причем не без основания, как специфически буржуазные. Последовательное пресечение любых реальных притязаний на поддержку этих стандартов, ставшее очевидным в 1980-е гг., не могло не повлиять на оппозиционное этим стандартам искусство: гибель традиционной буржуазной морали стала для него чем-то вроде внезапного отключения усилителя. Модернизм с момента своего возникновения в творчестве Бодлера и Флобера практически определял себя как «антибуржуазность»
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін