«Пожар имеет в себе что-то революционное», — писал Герцен (немного в другом контексте). Не отражало ли разрушение дворца хрупкость самого царского строя? На это намекали даже его приверженцы, хоть и, пожалуй, бессознательно. Жуковский отмечал: «И вдруг это могущественное здание, со всем своим великолепием, исчезло в несколько часов, как бедная хижина». Вдруг и самодержавие, а то и сама Россия — всего лишь «бедная хижина», которая того гляди «исчезнет в несколько часов»? Если только что случилось невозможное, что теперь возможно? Башуцкий рассказывал, что еще долго после пожара «площадь с утра до вечера была наполнена толпами, в грустном раздумьи безмолвно смотревшими на величественный и печальный вид гигантского остова». Нам не известно, о чем они думали. Возможно, многие сочувствовали утрате императорской семьи. Но вдруг кто-то увидел в этом событии слабость и шаткость монархии? Американский посол Даллас с семьей подумали в начале пожара, что «мы в разгаре революции». О чем тут говорить, когда беда касается Помазанника Божьего?
1837 год. Скрытая трансформация России
·
Пол Верт
