Мотив самопожертвования, сопровождавший террористические акты, привел американских историков Эми Найт и Анну Гейфман к заключению, что, возможно, многие террористы имели психические отклонения и их участие в террористической борьбе объяснялось тягой к смерти. Не решаясь покончить самоубийством, в том числе и по религиозным мотивам: ведь христианство расценивает самоубийство как грех, они нашли для себя такой нестандартный способ рассчитаться с жизнью, при этом громко хлопнув дверью. Найт пишет, что
«склонность к суициду была частью террористической ментальности, террористический акт был часто актом самоубийства»[96].
Особые отношения со смертью отмечены у многих террористов обоего пола. Известный философ и публицист Федор Степун, близко общавшийся с Б. В. Савинковым в 1917 году, вспоминал: «…оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти. Я знаю, какую я говорю ответственную вещь, и тем не менее не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней, метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти»[97].
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін