У нее выработалось другое аналогичное свойство. Идеал ее был так далек от русской действительности, что она не старалась его с ней преемственно связывать. Публицистика не интересовалась вопросом, каким русским институтам суждено «переродиться» в европейские учреждения. Даже те наши историки, которые превосходно изучили вопрос о смене политических форм, говоря о нашем будущем, старались о прошлом забыть, как о дурной наследственности, которая только мешает. Условия цензуры этому приему благоприятствовали; из‐за нее надо было избегать явных параллелей и аналогий. Знаменитая записка Витте о земстве произвела потрясающее впечатление, между прочим, и потому, что без намеков и умолчаний поставила вопрос, которого в печати ставить не смели. Такое воспитание приучило интеллигенцию смотреть на Россию как на tabula rasa334, на которой в известный момент будет почему-то, как-то и кем-то строиться новый строй по последним рецептам теории.
Нетрудно представить себе, на чем остановились наши «вожди», когда решили уточнить формулу «Долой самодержавие». Их программа соединила «последние слова» политической доктрины. Эти слова интеллигенция давно изучила на Западе и не видела оснований отказать в них России. Всеобщее избирательное право, ответственное министерство и даже созыв полновластного Учредительного собрания по четыреххвостке для написания конституции. Долгое устранение русского общества от политической жизни, запрет для печати обсуждать эти вопросы получили в этой программе свою Немезиду.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін