— Я слышала, вы много этих штук добыли.
— Ну, мне, наверное, не следует об этом болтать. Отец не желает, чтобы это считали соревнованием, как раньше. — Он смотрел на нее, выжидая.
— Но ведь вы, безусловно, можете говорить о том, что было раньше, — возразила Шаллан, словно декламируя заученную для роли фразу.
— Пожалуй. Пару месяцев назад была одна вылазка, когда я захватил куколку практически в одиночку. Видите ли, мы с отцом обычно первыми перепрыгиваем через ущелье и расчищаем место для мостов.
— Разве это не опасно? — поинтересовалась Шаллан, пристально глядя на него широко распахнутыми глазами.
— Да, но мы осколочники. Всемогущий наделил нас силой и мощью. Это великая ответственность, и наш долг — использовать дарованное ради защиты своих людей. Мы спасаем сотни жизней тем, что идем первыми. Это и позволяет нам возглавлять армию.
Он замолчал.
— Вы такой храбрый! — Шаллан надеялась, что у нее получилось произнести это с восхищенным придыханием.
— Ну, так и следует поступать. Это в самом деле опасно. В тот день я перепрыгнул, но паршенди слишком сильно разделили нас с отцом. Ему пришлось прыгнуть обратно, и, поскольку его ударили по ноге, во время приземления поножи — это часть доспеха так называется — треснули. Ему было опасно снова прыгать на мою сторону. Я остался без поддержки, в то время как он ждал, пока опустят мост.
Адолин опять замолчал. Наверное, Шаллан должна спросить, что было дальше.
— А если вам захочется по-большому? — неожиданно для себя поинтересовалась она вместо этого.
— Ну так вот, я повернулся спиной к ущелью и принялся размахивать мечом, намереваясь... Погодите. Что вы сказали?
— Какать, — повторила Шаллан. — Вы на поле боя, с ног до головы в металле, точно краб в панцире. Что вы делаете, когда нужно откликнуться на зов природы?
— Я... э-э... — Адолин нахмурился, глядя на нее. — О таком меня раньше не спрашивала ни одна женщина.
— Да здравствует оригинальность! — Шаллан покраснела. Ясна была бы недовольна. Неужели нельзя хоть раз придержать язык? Она сделала так, что он увлекся любимой темой; все шло хорошо. И теперь это.
— Что ж, — медленно произнес Адолин, — в каждой битве случаются перерывы, и на передовой люди постоянно меняются. На каждые пять минут сражения частенько приходится почти столько же времени отдыха. Когда осколочник отдыхает, люди осматривают его доспех в поисках трещин, дают ему попить или съесть что-нибудь и помогают с... тем, что вы сейчас упомянули. Светлость, это не лучшая тема для беседы. Мы обычно такое не обсуждаем.
— Вот потому эта тема и хороша. Я могу прочитать о войнах, осколочниках и славных убийствах в официальных хрониках. А вот про грязные детали никто не упоминает.
— Ну да, грязи хватает. — Адолин скривился и глотнул вина. — В доспехе невозможно... не могу поверить, что я это говорю... в доспехе невозможно подтереться, так что это должен сделать за тебя кто-то другой. Я прямо чувствую себя младенцем. А иногда бывает, что и времени нет...
— И?
Он прищурился, изучающе гляд
— Ну, мне, наверное, не следует об этом болтать. Отец не желает, чтобы это считали соревнованием, как раньше. — Он смотрел на нее, выжидая.
— Но ведь вы, безусловно, можете говорить о том, что было раньше, — возразила Шаллан, словно декламируя заученную для роли фразу.
— Пожалуй. Пару месяцев назад была одна вылазка, когда я захватил куколку практически в одиночку. Видите ли, мы с отцом обычно первыми перепрыгиваем через ущелье и расчищаем место для мостов.
— Разве это не опасно? — поинтересовалась Шаллан, пристально глядя на него широко распахнутыми глазами.
— Да, но мы осколочники. Всемогущий наделил нас силой и мощью. Это великая ответственность, и наш долг — использовать дарованное ради защиты своих людей. Мы спасаем сотни жизней тем, что идем первыми. Это и позволяет нам возглавлять армию.
Он замолчал.
— Вы такой храбрый! — Шаллан надеялась, что у нее получилось произнести это с восхищенным придыханием.
— Ну, так и следует поступать. Это в самом деле опасно. В тот день я перепрыгнул, но паршенди слишком сильно разделили нас с отцом. Ему пришлось прыгнуть обратно, и, поскольку его ударили по ноге, во время приземления поножи — это часть доспеха так называется — треснули. Ему было опасно снова прыгать на мою сторону. Я остался без поддержки, в то время как он ждал, пока опустят мост.
Адолин опять замолчал. Наверное, Шаллан должна спросить, что было дальше.
— А если вам захочется по-большому? — неожиданно для себя поинтересовалась она вместо этого.
— Ну так вот, я повернулся спиной к ущелью и принялся размахивать мечом, намереваясь... Погодите. Что вы сказали?
— Какать, — повторила Шаллан. — Вы на поле боя, с ног до головы в металле, точно краб в панцире. Что вы делаете, когда нужно откликнуться на зов природы?
— Я... э-э... — Адолин нахмурился, глядя на нее. — О таком меня раньше не спрашивала ни одна женщина.
— Да здравствует оригинальность! — Шаллан покраснела. Ясна была бы недовольна. Неужели нельзя хоть раз придержать язык? Она сделала так, что он увлекся любимой темой; все шло хорошо. И теперь это.
— Что ж, — медленно произнес Адолин, — в каждой битве случаются перерывы, и на передовой люди постоянно меняются. На каждые пять минут сражения частенько приходится почти столько же времени отдыха. Когда осколочник отдыхает, люди осматривают его доспех в поисках трещин, дают ему попить или съесть что-нибудь и помогают с... тем, что вы сейчас упомянули. Светлость, это не лучшая тема для беседы. Мы обычно такое не обсуждаем.
— Вот потому эта тема и хороша. Я могу прочитать о войнах, осколочниках и славных убийствах в официальных хрониках. А вот про грязные детали никто не упоминает.
— Ну да, грязи хватает. — Адолин скривился и глотнул вина. — В доспехе невозможно... не могу поверить, что я это говорю... в доспехе невозможно подтереться, так что это должен сделать за тебя кто-то другой. Я прямо чувствую себя младенцем. А иногда бывает, что и времени нет...
— И?
Он прищурился, изучающе гляд
