– Где он? – спрашиваю, запыхавшись, и, наверное, чуть агрессивнее, чем нужно.
Смольников, который стоит у распахнутой двери, сначала неодобрительно смотрит за мою спину.
Говорит:
– Да не шумит никто.
– А до этого дым коромыслом был! – вопит его дотошный сосед.
Я, собрав все оставшееся у меня терпение, оборачиваюсь к деду с обворожительной улыбкой:
– Дядь Валь, сегодня будет тихо, я вам обещаю. Вы лучше идите отдыхать, а то поздно уже.
Тот показательно вздыхает и топчется на месте. На секунду мне становится безумно его жаль. Вытянутые коленки на штанах и несвежая майка, сутулая спина, излишнее любопытство – все говорит о том, что ему просто одиноко.
Но потом он пальцем стучит меня по плечу и сообщает ехидно:
– А твой вообще пришел пьяный!
– И что?
– Как это «что»? – оторопело переспрашивает пожилой сосед.
– Не напивались никогда? Идите спать! Моралист, блин, – выдаю строго и, отстраняя Пашу, захожу в квартиру.
Разуваясь, слышу, как Смольников говорит:
– Так, Валентин Петрович, концерт окончен. Вы же видели, все ушли, шуметь не будем. Больше не повторится, окей? Будете вызывать, никто не приедет.
И, обрывая бубнеж соседа, парень захлопывает дверь.
Я замираю в коридоре, глядя на осколки под ногами. В квартире действительно тихо и темно. Только разбитое стекло загадочно блестит в тусклом свете лампы на стене.
Паша встает рядом со мной и говорит:
– Не успел еще убрать.
– Это?..
– Да, это парень твой осчастливил.
– Где он?
– Уснул, – говорит, устало вздыхая, – не буди, пожалуйста, я еле уложил его.
Чувствую, как в носу предательски щиплет. Смотрю на Смольникова, который без налета своего шутовского юмора кажется вдруг гораздо старше. Сосредоточенно глядя в пустоту перед собой, он хмурится. Наверное, нам только кажется, что Паша – это человек-праздник с вечными тусовками у себя дома. Он ведь тоже растет практически без родителей, в душе он почти наверняка такой же старик, как и мы с Чигой.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін