целом русский кубизм явно отличался менее строгой и формально выдержанной концептуальностью, менее суровой образностью, почти у всех оказывался как бы смягченным, более многоцветным, более декоративным или даже прикладным — в качестве способа «обострять» язык живописи. Надо учитывать, что кубистические новации — осознанно или бездумно — чаще прививались в живопись иных «измов» (неопримитивизм, московский сезаннизм, позднее входили составным элементом в кубофутуризм, лучизм, супрематизм, в татлинские живописные рельефы и контр-рельефы). При этом дело не могло обходиться без суммарных «уроков Пикассо», без учета его ранних работ и особого внимания к наиболее декоративным из кубистических произведений (в московских собраниях таковы, например, «Купание» [142], «Королева Изабо», многоцветная «Композиция с черепом»), а также без внимания к работам менее ортодоксальных кубистов, чем Пикассо и Брак (Дерен, Леже, Грис), и интерпретаторов (Глез, Метценже и др.).
Говоря о «прививках» кубизма, в отношении Татлина следует обязательно учитывать его изначальный интерес к древнерусской иконе и фреске. Органично укорененный в этой художественной традиции, Татлин подходил к ней творчески, не превращаясь в стилизатора, как случалось со многими желавшими опираться на древнерусское наследие. Знакомство Татлина с кубизмом обернулось у него упорным поиском собственной художественной альтернативы в ту пору, когда в кубизм, по цитированному слову Удальцовой, бросились «поголовно». Такая альтернатива всегда виделась Татлиным как индивидуальный синтез старой и новой традиции, осуществляемый через личное новаторство. В этом смысле Татлин оставался наиболее близким единомышленником М. Ларионова, считавшим, что новое искусство должно развиваться, обновляясь [143].
Сплав двух традиций в итоге будет рассматриваться как персональная черта татлинского искусства. Известна оценка татлинской «Натурщицы» (1913), данная Н. Луниным, единственным критиком, близким Татлину, и знатоком русской иконописи. Она объективна и полемична одновременно: «Влияние русской иконы на Татлина неизмеримо больше, чем влияние на него Сезанна и Пикассо» [144]. (От себя добавлю: поскольку здесь идет речь о картине из ГРМ, а не о более известной «Натурщице» из ГТГ, то к двум именам художников, чье влияние на рассматриваемую картину было так или иначе неоспоримым, следует прибавить еще и Матисса.) Сходная тема затронута была позднее Георгом Гроссом, в оценке ядовитой, но которой нельзя отказать в определенной меткости: «…есть и такие, что из смеси древней русской иконописи с подслащенным кубизмом стряпают пикантное блюдо в урбанистическом вкусе» [145] (Гросс имел в виду Татлина 1920-х годов, уже сделавшего свои контр-рельефы и Башню).
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін